Путь не всегда так сложен.

И вот день Переходит в ночь, И тебя нет здесь, Чтобы мне помочь.

      Чонгук не мог понять, как он оказался здесь в этом тёплом доме, где его, кажется, не презирают даже. В квартире было тепло и уютно.       Вот только как-то безлично. На стенах не было ни одной фотографии старшего. Даже детских, что висят, конечно, в каждой семье, включая и такую, как у Чонгука. Было впечатление, будто это не мать Кима так захотела, а сам парень. Но если это так, то почему?       Юноша осторожно подошёл к окну, выглядывая наружу, и застыл. Воздух в лёгких спёрло, и он никак не мог выдохнуть. Потому что окна квартиры Сокджина выходили на то самое здание, с которого ему так хотелось полететь...       Сейчас оно глядело на него сверху вниз. Такое величавое и огромное. Небоскрёб, казалось, насмехался над жалким мальчишкой лучиками солнца скользящими по дорогому стеклу, с которого могли бы оттирать его кровь. Но ему не позволили. Сказали зачем-то совершенно незнакомые люди, что он важен и нужен. Что он должен жить. Они, не ведая того, а быть может и прекрасно осознавая, вселили в него надежду продолжать своё жалкое существование.       - Чонгук? – лёгкое касание плеча выводит Чона из транса, и он отрывает завороженный взгляд от бездушного «замка» двадцать первого века, - мама зовёт нас поесть, пойдём?       Чонгук не в силах разговаривать, он только кивает заторможено, глядя на старшего широко распахнутыми наивными очами. Плетётся осторожно, а ненавистные воспоминания лезут в голову…       Вот он стоит перед кабинетом медсестры, надеясь стащить острое лезвие после избиения. Он заходит в помещение пропахшее хлоркой, не замечая ничего вокруг, тянется к ножику, что старая женщина использовала для масла, поедая на перемене свой любимый бутерброд. Вот она приятно-холодящая сталь в руках. Пара движений и он избавит мир от своего существования. Но сбыться этому не суждено. Пожилой школьный психолог вовремя перехватывает занесённую решительно руку и ставит неутешительный диагноз, глядя с толикой презрения и глубочайшим неодобрением – депрессия.       Такое странное слово. Оно одно, но имеет столько разных проявлений. И, кажется, от неё не спрятаться. Но спрятать, однако, вполне возможно. Вообще-то если хорошо подумать, то… Да даже если в открытую показать своё ужасное состояние и закричать «Помогите же!», вряд ли кто-нибудь откликнется. И только такие же услышат твой, на самом деле, тихий зов. Они будут спасать тебя, несмотря на то, что тонут сами…       - Как прошла тренировка? – мать Джина светло улыбается, вот только в глазах её застарелая печаль.       - Нормально, - пожимает старший широкими плечами, а после взгляды обращаются на Чонгука.       - Всё в порядке, - тихо лепечет он на грани шёпота.       А потом оставшийся вечер Чонгук молчит. Но эти люди, они окружают его абсолютно не значащими ничего разговорами, заставляя его быть в этой уютной квартирке, а не в ледяной пучине собственных мыслей.       И так легко вдруг на сердце, словно Чонгук вынырнул из бескрайнего океана глотнуть немного воздуха. Он знает, что коварная стихия всё равно накроет его с головой, потянет на дно. Но сейчас вода тиха. Она позволяет Чонгуку трепыхаться на поверхности, глотая вдруг ставший таким сладким кислород.       Сумерки накрыли Сеул, рассыпая на небе молочные звёзды.       - Чонгук-и, навещай нас почаще, - улыбается женщина на прощание, настояв на том, чтобы её сын проводил юношу в общежитие компании, хотя Сокджину в него нужно будет вернуться лишь завтра после обеда, - и ты, Джин-и, не забывай приходить, как можешь.       - Да, мам, обязательно, - он целует невесомо её на прощание и подталкивает Чонгука осторожно к выходу.       На улице прохладно и ветер пробирается коварно под тонкую толстовку, заставляя Чонгука вздрагивать, пока на его плечи не падает огромная джинсовка.       - Не возвращай, пока не дойдём, - качает старший головой, - мне тепло, мама не выпустила бы будь на улице хоть малейшая угроза моему здоровью, - Джин ласково улыбается, а глаза глядят так же тоскливо как и у милой женщины. Что же случилось?       В общежитии темно уже. Свет в коридорах не горит для удобства, чтобы не проникал в дверные щели. Казалось, гудящий улей затих. Время-то за полночь перевалило. Парни ступают осторожно, стараясь не собирать острые углы. Ковер заглушает и без того мягкую поступь, позволяя им быть беззвучными.       Внезапно Джин останавливается как вкопанный, тихо ойкая. Чонгук разворачивается, вскидывая голову, пытаясь сфокусировать свой взгляд, наполненный слезами.       - Осторожнее, - чей-то глубокий голос, разливается рекой по тишине коридора, не принося, впрочем, никакого диссонанса.       - Прости, - тянет Джин, отступая как можно дальше.       - Ничего, - в темноте Чонгук, кажется, разглядел, как сверкнула чужая улыбка, - я Намджун, а вы?       - Чонгук, - решает парень представиться первым, замечая, в каком замешательстве находится старший.       - Приятно познакомиться, - он протягивает Чону мазолистую ладонь, костяшки которой, похоже, разбиты в кровь.       Чонгук еле касается теплых пальцев Кима, наблюдая как рубиновые капли всё ещё скатываются из ранок.       - Хэй, разве так можно? – Джин не представляется, он хватает незнакомца и Чона своими ледяными ладонями и тащит к себе в комнату.       Оказавшись внутри бедно обставленного помещения с двумя кроватями и обшарпанными стенами, он щёлкает потрескавшимся выключателем, зажигая одиноко качающуюся лампочку под потолком.       - Не понял, - в растерянности оглядывает Джин комнату.       Он живёт один. Вернее, жил до сегодняшнего дня один. Пока их не было, на свободной кровати появилось чистое бельё, а потрёпанные дорожные сумки незнакомца стыдливо притулились у старенькой тумбочки.       - А-а, - чешет в затылке Намджун, - так это получается ты… Ну, то есть, я твой новый сосед, - Сокджин разворачивается и застывает, распахнув глаза.       Он видел Намджуна среди трейни и раньше, но они не особо-то и общались. Да только дело не в соседстве. Лицо Кима в жутких следах побоев.       Сдавленно охнув, парень сунул Чонгуку прихваченный из дома блинчик и усадил на свою кровать, чтобы метнуться к шкафу, выуживая с верхней полки аптечку. Он резко притянув, усадил Джуна на его кровать и достал перекись с пушистой ватой.       - К-кто сдел-лал это? – казалось, Джин не хочет на самом деле слышать ответ.       - Друг… - зачем-то шелестит губами Намджун.       Комната погружается в горькое молчание, где Сокджин подрагивающими руками стирает дорожки слёз со своего лица и обрабатывает разбитому Намджуну раны, а Чонгука вновь захлёстывает ненавистный океан.

***

      Чимин устал. Правда, устал. Ради кого всё это? Зачем?       Боль было всё сложнее заткнуть и утихомирить. Он стал тренироваться ещё усерднее, раз за разом убивая своё тело, горло иногда разрывает от обжигающей боли после долгой практики вокала.       Он не видит нужды в том, чтобы есть. А спать попросту не получается. Стоит лишь на секунду прикрыть глаза и перед мысленным взором предстает отвратительная авария, заставляя захлёбываться в слезах.       Чимину надоело жить.       Но он живёт. Он держится пока. Потому что так надо. Потому что он пообещал. Потому что дурацкие мысли нужно чем-то заглушать, пусть и надежда на светлое будущее навсегда умерла.       Недавно ему сказали, что он должен жить в общежитии. Поэтому сейчас он упаковывал вещи в дешёвые картонные коробки из продуктового.       Может что-то изменится с переездом?       Чимину бы очень хотелось в это верить.