Кадры

Сначала был кашель. Лютик не придал ему особого значения — он курит уже больше шести лет, так что периодическое покашливание не было для него в новинку. Что удручало, так это его повысившаяся частота. Но, опять же, бывало, ничего страшного. Вслед за кашлем пришла легкая усталость, а за ней одышка, вызванная одним лестничным пролетом. И, вновь, для курильщика нечто такое типично и ожидаемо, особенно после стольких лет трат на сигареты, чьи марки бард любил менять со скоростью реактивного двигателя. С кнопкой, с ментолом, легкие, тяжелые, за сотню — за две. Ничего тревожащего. Пока однажды, душной и затхлой ночью, ощущение нехватки воздуха стало катастрофически большим. Горло скрутил спазм, легкие будто закрылись, и давление от потери кислорода возросло так, что кожа на лице вспухла. Крепкие руки из мутного и зыбкого сновидения сомкнулись на шее, превратившись в каменные оковы. Лютик сам не понял, когда спросонья подскочил на кровати, пытаясь сделать вдох или на худой конец выдох. Ничего не получалось. В глотке точно пробка от шампанского застряла. Сиплые и надрывные потуги не приносили эффекта, грудная клетка ходила ходуном, но приступ не отпускал. Пока сильный отрезвляющий хлопок по спине не заставил выдохнуть через рот, а не через нос. На ладони тотчас почувствовалась неприятная липкая масса. Судорожные попытки прокашляться наконец увенчались успехом, и воздух горячим потоком прорвался в дыхательные пути. Отстраненно Лютик заметил, что напряжение с головы спало, и непроизвольные слезы потихоньку подсохли. — Ты в порядке? — хриплый голос обеспокоенного Геральта прорезал ночную темень. — Да, — приглушенно брякнул менестрель, нехотя поднимаясь с места и прочищая горло, — просто поперхнулся. Все хорошо, спи. Лютик ушел в ванную умыть лицо и слизистую, приглушенно желтую, субстанцию с рук. Ривз остался в кровати, пространно размышляя, чем именно можно блять так поперхнуться во сне. Утром поэт вел себя как обычно, гарцуя по квартире и мурлыча себе под нос «Времена года» Вивальди. Кажется, то была «Гроза». Наспех собравшись, парень упорхнул куда-то по своим «музыкальным делам», оставив Геральта одного собираться в универ. Беловолосый все никак не мог вспомнить, что такое тревожное и волнительное ему снилось, что теперь нутро места себе не находило. Все надежды Лютика о возвращении организма в норму потерпели крах, когда одышка превратилась в сварливого пятнадцатилетнего пса, что шумно дышит в сердце. Каждая затяжка сигаретой приносила задушенное покашливание и жжение где-то аж в пищеводе, и вот теперь музыкант готов был признать, что, возможно, он простудился. Но лечение леденцами для горла и горячим чаем не помогло, усталость от пяти минут ходьбы не пропадала, а приступы — вроде ночного — стали повторяться. Не часто, но раз на пару дней приходилось уж точно, и каждый такой раз Лютик выхаркивал примерно рюмку яичной массы, уперто не зацикливаясь на этом. Петь стало труднее, да что там — болтай он по привычке без умолку больше двух минут, и его грудную клетку скручивало новым спазмом, а кашель становился только сильнее. Так прошло пару недель, и вот на вечерней прогулке в компании, и по обыкновению скуривая сигарету за сигаретой, Лютик зашелся в удушающем лающем кашле, перепугав и друзей и Геральта. — Эй, болтолог, ты в норме вообще? — спросила Трисс, сжав плечо брюнета. Тот поспешно кивнул и, выбросив окурок в урну, сам согнулся над ней, выплевывая очередной сгусток жидкости. Йен и Трисс с синхронным «иу» скривились и отошли на шаг назад. — Дружище, слишком много мокроты, ты б в больницу сходил, что ли, — Йеннифэр придирчиво под светом телефонного фонарика изучила бледно-желтую кляксу на дне мусорного бака, переведя взгляд на хмурого Геральта, который явно готовил речь о вреде курения и: «Я говорил, что это херня тебя прибьет, болван». — Не думаю, что это из-за сигарет, Геральт. — Откуда тебе знать? Медицинский давно окончила? — огрызнулся Ривз, не решаясь прямо сейчас пинками загнать барда в больницу на прием. В конце концов, время второй час ночи, для посещений время позднее, а умирать менестрель похоже пока не собирается. Взглядом попросив друзей идти дальше, беловолосый приблизился к парню вплотную и всмотрелся в лихорадочно блестящие голубые глаза. — Так вот почему ты ни с того ни с сего стал подрываться по ночам в ванную. И горланишь меньше. И ищешь любой предлог, чтобы неожиданно свалить куда-нибудь. Придурок, решил где-нибудь в переулке задохнуться? Когда легкими плюешься — надо к врачу идти, дубина безмозглая! — Ну, легкими я не плююсь, это просто… непонятная и странная жидкость из них, кхм, — Лютик виновато потер шею и уставился в пол. — И это, конечно же, нисколько не подозрительно и вполне нормально! — рыкнул Ривз, еле удержавшись от воспитательного подзатыльника. Они на Лютика больше не действуют, к сожалению. — Завтра с утра идешь на прием, и только попробуй этого не сделать, ноги переломаю и сам отнесу. Больше всего барда впечатлил тон, которым воспользовался Геральт, чтобы достучаться до его безответственной натуры — терпеливый. Обычно серьезный и непоколебимый Ривз прибегал к угрозам, шантажу, ядовитым издевкам, иногда к компромиссу, но никогда он не говорил так, словно его выдержка вылезла поверх всего и прошипела: «Еще совсем немного, певун, и тебе действительно крышка». Лютик впервые испугался, что дошел до какой-то грани, к которой подобраться всегда хотел играючи — проверить, как далеко все может зайти. Далеко все зашло как-то резко и внезапно, и внутренний голос разума впервые стряхнул с себя долгий сон и онемение, посоветовав послушаться и не сталкиваться случайно в прихожей с натянутым напряжением, имя которому Геральт — я сдеру с тебя когда-нибудь три шкуры — Ривз. Лютик прилежно выполнил наставления своего парня, и спустя пару дней сдачи анализов и прохождения скучных — только попробуй улизнуть с рентгена грудной клетки, зараза — процедур, бард в очередной раз вернулся домой с пакетом из аптеки. — Это пневмония, — сказал Лютик, — не столь опасная и сложная, чтобы валяться под капельницей — ибо, как видишь, я хожу с ней месяц на своих двоих — но уколы дважды в день, и я надеюсь, что ты… — Я умею ставить уколы. — Блять, я хотел услышать другое. Геральт вздохнул и покачал головой. — Догадываешься, за что карма настигла? — За твой полет за мной в Йемен, я полагаю. — Правильно полагаешь, — нарочито ласково произнес Ривз, читая названия принесенных Лютиком лекарств. Менестрель уселся на кухонный стул, собирая всю волю в кулак, чтобы действительно не выкашлять легкие на обеденный стол. В принципе, все оказалось не так дурно, как опасался поэт вначале. Взяв на неделю больничный, Лютик познавал всю прелесть отдыха в четырех стенах, именно потому уже через час он был готов залезть на любую из них. Геральт запретил ему шляться где попало, ставя один укол перед тем, как уйти на пары, и другой перед ужином часов в восемь. Брюнету оставалось глотать таблетки, морщиться от боли в заднице, и тоскливо подвывать под аккомпанемент укулеле. А еще злюка Геральт забрал сигареты, аргументировав это тем, что лишнее напряжение воспаленным легким ни к чему. Лютик понимал это, а через сорок минут организм потребовал стабильную дозу никотина, и тогда бард перестал понимать. Да разве просьбами и уговорами ему удастся сломить непреклонную скалу, которая все также злится на него за то, что он гробил свое здоровье целый месяц, бегая с пневмонией на собственные концерты? Намного проще любящему внимание и людей музыканту приспособиться к одиночеству в квартире. Чем Лютик и занимался, пересмотрев все пропущенные мимо глаз сериалы и фильмы, перечитав всю домашнюю библиотеку, написав с дюжину песен и стихов, выучив пару новых мелодий на гитаре, и обнаружив кое-что занимательное, касающееся непосредственно кухни. У него пропадали бутерброды. Стоило парню отвлечься — на звонок, или залетевшего на балкон голубя — как одна из двух половинок сэндвича исчезала со стола. И ладно бы, такое было, когда Геральт возвращался домой, так нет же, чертова сверхъестественная пропажа еды случалось тогда, когда кроме Лютика никого больше не было! Решив пока не вызывать священника или экзорциста для очистки от охочих до бутербродов поэта призраков, Лютик сначала проверил реальные варианты. И нашел мышиное дерьмо за холодильником. Разве в квартирах на высоте двадцатого этажа могут завестись мыши? Только крысы, определенно. Лишь гадкая крыса способна сожрать бутерброд и ничего больше — ни крупу, ни хлеб в столешнице, ни сахар на столе. — Вот же маленькая дрянь, — зачем-то шепотом произнес менестрель, тихим шагом покидая кухню и осторожно набирая номер на телефоне. — Алло, Чак?.. Да, это Лютик… ага, я тоже… слушай, Чак, мне нужны твои гениальные мозги, набитые химией… ну конечно, комплимент! Разве я врал тебе когда-нибудь?.. Ладно, может и врал, но сейчас дело серьезное, понимаешь?.. Можешь сделать для меня кое-что?.. Геральт вернулся позже обычного, преподаватели все хотели ему что-то втолковать, потом тренировка затянулась, а после настало время вечерних пробок. Настроение паршивым не было, просто уставшим и подстегнутым осознанием того, что ему все еще нужно играть роль обиженного парня. Должен же он донести как-то до невозможного горлодера, что к многим вещам в мире нужно относиться более ответственно. Лютик, конечно, оценит его старания, и будет вести себя иначе, но только первое время, возможно, тот же месяц, а потом примется за старое, потому что, ну, это Юлиан Альфред Панкрац де Леттенхоф — люди с таким длинным именем не меняются. Люди в принципе не меняются, и когда-то Геральту понадобилось много времени, чтобы свыкнуться с этим, а позже по правде осознать. Бард лениво разлегся на диване, щелкая каналы — не в попытке найти что-то стоящее, а просто чтобы унять зуд в пальцах, требующих зажать сигарету и как следует вдохнуть. Ривз почти ехидно ухмыльнулся, бросая сумку на пол, и пружинистым шагом пройдя на кухню в поисках съестного. Лютик вымученно вздохнул и опустил руку с пультом. Везде шла какая-то белиберда, а сериалы больше не являлись хорошим отвлечением — каждый раз натыкаясь на курящего персонажа поэт испытывал жгучий и лютый гнев, и, как следствие, бросал путь на его середине. Зато он слышал, как вернулся Геральт, а значит, можно попытаться разбить барьер негодования беловолосого и погреться в теплых объятиях, чувствуя как собственное дыхание становится ярче и чище с каждым днем. Приятно засыпать и быть уверенным, что не задохнешься во сне. Музыкант скосил взгляд на вошедшего в комнату Ривза, доедающего бутерброд, и вернулся к бегающим человечкам на экране, как вдруг побледнел и подскочил на месте, уставившись вновь на желтоглазого. — Геральт, ты где взял этот бутерброд? — Не устраивай сцен. Ты мою еду постоянно с тарелки тащишь, мне что, даже один раз нельзя? — закончил парень, прожевав остатки, с которыми вернулся из кухни. — Да можно, но… — Лютик, по-прежнему цвета снега, взял мобильник с подлокотника и быстро что-то набрал. — Алло, скорая?.. Нужна машина по адресу *****, тут человеку плохо… отравление мышьяком… Ага, спасибо. Геральт вперился не читаемым взглядом в менестреля, прося пояснения, но в самом деле не желая его слушать. Предчувствие привычно всколыхнулось, ожидая, когда же мозг обработает всю информацию и предпримет хоть что-то. — Не думал, что скажу такое, но, Геральт, два пальца в рот и проблюйся хорошенько, ладно? Желательно скорее. Ривз так и не понял, что ощутил после этих слов, только почувствовал легкое першение в горле, и, выругавшись — в основном проклиная день, когда родители Юлиана решили, что хотят завести ребенка — пулей побежал в туалет. На следующее утро, часов в шесть, к оставшемуся в действительном одиночестве Лютику пришла Йеннифэр, невыспавшаяся, но выглядящая как всегда обворожительно и изящно. Молча взяв из холодильника целую ампулу с лекарством и новый шприц из прикроватной тумбочки, девушка отточенным движением набрала жидкость в цилиндр и велела поэту «снимать портки». — Чего-то я как-то, наверное, хочу умереть от болезни, да, — одарив подругу сомневающимся взглядом, музыкант плотнее закутался в одеяло. — Не выпендривайся, мне еще за хером моржовым ехать на другой конец города, а после в институт, так что будь хорошим мальчиком и оголяй зад. — А что Ламберт делает на другом конце города? — глухо поинтересовался бард, переворачиваясь на живот и приспуская пижамные штаны. — Откуда мне знать? Грибы собирает? Навещает больную бабушку? Проводит вуду обряд? Он просто просил его забрать, — с полным отсутствием энтузиазма проворчала Йен, делая укол. — Типо, хей, Йеннифэр, у тебя ведь есть машина, да? Так что ты можешь подорваться в четвертом часу утра и поухаживать за бедными мальчиками, которые никак не научатся думать своей головой! — АУ! Ладно! Я даже не просил тебя приезжать! — вскрикнул Лютик, шипя и возвращая штаны на место. — Ага, а твой вывернутый наизнанку после прочистки желудка дружок просил, — ядовито фыркнула девушка, выкидывая шприц и пустую ампулу в мусорку на злополучной кухне. — Я пошла, и, Лютик… — Ну? — У тебя там дохлая мышь на столе — ее убирать сам будешь. С этими словами входная дверь хлопнула, а парень удрученно выдохнул. Геральт ему запретил покидать квартиру в течении недели, и потому ему еще три дня надо бы здесь сидеть, но вчера вечером его парня увезли на скорой, после того как, считай по вине барда, перекусил заготовленными для крысы сэндвичами с мышьяком. Повезло, что доза была небольшая, и вовремя свершилось посещение «белого друга» всех студентов и несчастных одиночек, а так же людей с расстройствами кишечника и девушек с двухнедельной задержкой месячных. Лютик резонно рассудил, что в шесть утра тащится в больницу глупо — Геральт жив, отсыпается, и еще больше злится, видимо. Лучше прийти вечером, когда градус пламенной ярости хотя бы снизится до отметки сорока по Цельсию. Чего, конечно, не случилось, ведь Ривз вообще не злился, вгоняя этим в ступор поэта, приготовившегося на коленях вымаливать прощения. — Скажи честно, ты хотел вернуться домой и задушить меня во сне, да? — осторожно начал Лютик, заставив вздрогнуть собиравшего вещи беловолосого. — Ты что здесь делаешь? Тебе нельзя напрягаться, — хмуро ответил желтоглазый, продолжив шнуровать выданные медсестрой ботинки. — Ну… вчера я траванул своего парня мышиным ядом, и подумал, что это достаточная причина, чтобы навестить его, — протараторил музыкант, удачно сдержав желание покашлять. Геральт молча бросил свое занятие и как-то снисходительно посмотрел на топтавшегося в дверном проеме брюнета. Сдавшись, Ривз поманил того рукой. С поразительной скоростью Лютик запрыгнул на больничную койку, наваливаясь сверху на беловолосого, и крепко стискивая его в медвежьих объятиях. — Ты простишь меня? — Лютик, ты не виноват, просто, когда в следующий раз соберешься кого-нибудь травить — даже если это буду я — сообщи об этом, ясно? — весело хмыкнул Ривз, легонько целуя парня в губы. — А за… ну, другое, ты еще злишься? — Когда мы начали встречаться, я уже знал, что с тобой мне не видать ни спокойствия, ни нервов, так что нет, не злюсь. — Ты опять про Йемен? — Лютик уперся подбородком о сложенные на груди Геральта руки. — Йемен. Твои долгие бесплодные попытки пригласить меня на свидание через спор. Бредни в отделе с молочными продуктами. Привычку носить дурацкую одежду, чтобы позлить меня. Список разнообразный и длинный… — Кстати, куда ты дел мои шорты? — Хм, скажем так, на кафедре философии теперь новая половая тряпка. — Ты отнес мои шорты на кафедру философии в качестве тряпки? — повторил брюнет, вздергивая левую бровь и не скрывая лукавой улыбки. — Просто они за гранью моего понимания, понимаешь? Лютик хихикнул и счастливо ткнулся носом в изгиб шеи Геральта. По кошачьи потеревшись, бард неожиданно размашисто лизнул кожу, втягивая ее и посасывая. Ривз беззвучно охнул и рефлекторно отогнул голову в сторону, но тут же одернул партнера и себя заодно. Не в больнице же. — Сноб, могли бы и развлечься, — притворно фыркнул поэт. — Не здесь, к тому же, ты еще не оправился. — Кто из нас загремел в больницу, м? — Ага, теперь ты этим спорить хочешь? В тебе есть хоть капля совести, балабол? — Случается иногда, — пожал плечами Лютик, — Геральт. — Что еще? — Я тебя люблю. Ривз преувеличенно громко вздохнул. — К сожалению, я тебя тоже. — В смысле «к сожалению»? Забудь ты уже этот чертов Йемен! — Когда пьяный улетишь в Занзибар, буду припоминать его. — Ты сказал «когда», а не «если», совсем в меня не веришь? — Ты такой какой есть, и я, к сожалению, люблю тебя таким.