О словах

      По окончанию часа Козы Лань Ванцзи отправился на кухню, чтобы приступить к исполнению наказания. К его неудовольствию Вэй Ин ждал его не один, а вместе с Цзян Ваньинем.       — Вы не провинились. — сказал Лань Ванцзи, принимая у работника мешок с рисом. — Можете идти.       — Шиди, и правда, это я…       Цзян Ваньинь изменился в лице, сразу став похожим на свою мать.       — Замолчи, не то я тебе врежу. Ты из Юньмэна, я — тоже. Давайте ваш рис, я сяду рядом.       Лань Ванцзи забрал со стола четыре приготовленные чашки.       — Вы не срывали урок.       — А, так спросить, когда нам скажут что-нибудь дельное — это «сорвать урок»?       Цзян Ваньинь злился, и показывал свое возмущение, но… но Лань Ванцзи видел, как слаб этот человек изнутри, как он цепляется за тех, кто сильнее его, желая найти несуществующую опору, и как ненавидит свою слабость.       По этой-то слабости он и ударил.       — Цзян Ваньинь, вы мешаете наказанию.       Лань Ванцзи говорил, как человек, имеющий право приказывать. Да что там, откровенно и молча давил.       — Шиди, в самом деле, уйди. — Тихо попросил Вэй Ин.       От этих слов Цзян Ваньинь пошел пятнами.       — Ты мне что, будешь указывать?       Вэй Ин пожал плечами и сказал всего два слова:       — Я старше.       И Цзян Ваньинь ушел, кипя негодованием.       Вэй Усянь сел в углу, разложив перед собой чаши.       — Спасибо, что не разрешил ему, Лань Чжань. Шиди не должен заниматься такими вещами.       Во рту Лань Ванцзи сделалось противно и горько, как после лекарства от болотной лихорадки. Он не желал слушать от Вэй Усяня благодарности.       — Через час каждая из мисок должна быть наполнена.       — Ты с ума сошел? Я не успею!       — Через час.       Вэй Ин принялся перебирать рис, насвистывая себе под нос какой-то легкомысленный мотивчик. Рядом сновали и готовили ужин слуги. Было жарко и душно, воротник давил невыносимо, и Лань Ванцзи подумал, что надо было попросить ключи от кладовки, где даже летом прохладно и тихо. Подумал и тут же отмел эту мысль.       Он боялся, что наедине убьет Вэй Ина или совершит что-то ужасное и непоправимое, на людях у него хоть была возможность сдержаться. А куда и как глубоко он мог упасть, Лань Ванцзи не знал.       Не хотел знать.       Жаль, что он не может занять руки чтением или гуцинем, за Вэй Ином нужен глаз да глаз. Да, но зачем смотреть на касающиеся шеи колоски и треугольный вырез ханьфу, там же ничего достойного внимания нет?       Нет, и быть не может.       Сам Вэй Ин с улыбкой перебирал рис, и посередине первой чашки спросил весело и бесконечно лукаво:       — Лань Чжань, а Лань Чжань, а как будет на сучжоу «старый трутень». Или «старый сморчок»?       Лань Ванцзи порадовался, что руки его пусты, иначе он бы за себя не ручался.       Нет, подумать только, какая потрясающая наглость, обзывать дядю, который о нем же и заботится, и учит, и наставляет?! Да будь Вэй Ин учеников Гусу Лань, он бы уже получил сотню ферул в наказание, не говоря уже о вымытом с мылом рте!       — Тебе зачем знать?       — Любопытно. Если хочешь, могу сказать, как это звучит на гуаньхуа.       — Перебирай рис.       — Да что здесь тайны разводить, — сказал старший повар, который почему-то Вэй Ина жалел, Лань Ванцзи это видел, — с нашего языка на ваш, молодой господин, старый звучит как «древний» и «достопочтенный», и трутень как «кукушка», но у нас ударение на другом слоге. А сморчки и поганки для нас просто ядовитые грибы. Лучше скажите, как у вас принято честить пауков и мышей?       — Черепашьими отродьями, как и везде.       — Ээээ, молодой господин, сразу видно, что вы в своей Юньмэне только кричать мастера, и совсем никого выбранить не можете. Разве ж дела так делаются?       Само собой, вместо того чтобы замолчать и опустить глаза, Вэй Ин принялся рисоваться и распускать хвост, отвлекая занятых людей.       — А у нас брань считается оберегом в долгую дорогу и от дурного глаза! Вот еще ее на мышей и пауков тратить, когда у нас есть хорьки и морильные ленты.       — Так кого же вы и как ругаете?       — Подвыпивших перевозчиков, жуликоватых стряпчих и продажных судей. А, ну еще неверных мужей и жен. Но с ними все скучно. Яшмовая ваза, дырявый медный таз, унести простыни и цветы с заднего двора….       Это было возмутительно, и слуги странно, будто не стесняясь своего второго молодого господина и мастера наказаний, перемигивались. Лань Ванцзи слушал и запоминал. На всякий случай, вдруг дела занесут его в Юньмэн, не хватало еще остаться без ленты перед тамошними ушлыми заклинателями, которые, видимо, подметки на ходу режут!       Повар заложил в большой котел три ведра репы. Сам он только что не смеялся.       — Это неприличное, это мы и так все знаем. Вы лучше скажите, как у вас браниться принято. На тех самых перевозчиков, стряпчих и судей.       Вэй Ин, удивительное дело, жарко покраснел.       — Обычно мы ругаемся болезнями и хворями, но если совсем припечет, то в ход идут уже и богохульства, и обещания мужского бессилия. Иногда в одном предложении разом.       Чаши рядом с Вэй Усянем постепенно наполнялись, и Лань Ванцзи не удержал пустого любопытства.       — Для вас ругань — почти как проклятье?       — Когда как, гэгэ, когда как. У нас в Юньмэне люди вспыльчивые и горячие, если что и на поединок на веслах могут вызвать.       — Это что же, — снова вклинился повар, — делают заплыв по рекам и озерам?       — Да нет. Дерутся на веслах, как на мечах! Но наша придурь — это ладно, а я слышал, что в Гусу Лань рассказывают самые жуткие истории о призраках, да такие, что кровь стынет в жилах!       — О, это можно, молодой господин, этим мы богаты, хоть сейчас на рынке продавай! Так слушайте. Однажды младшая купеческая дочь попросила у отца привести ей из дальней поездки черную ширму с золотыми птицами. Любил купец дочь свою, шесть царств объездил и нашел подарок у одноглазого торговца….       В кухне будто воцарилось чувство странной легкости. Работники наперебой принялись рассказывать старую и многоликую легенду, такое доверие вызывал у них Вэй Ин, слушавший их с горящими глазами.       — Как дивно вы рассказываете! Я обязательно запишу все, что запомню.       Рассказчик взялся за большой нож и размолол коренья в кашицу.       — Это еще что! Всю дорогу купец видел странные сны, будто птица с ширмы пыталась им овладеть, но решил, что это глупость, не стоящая внимания. А дома пожадничал, не вызвал хотя бы даочжана и отдал ширму дочке, а та только рада-радешенька, и с каждым днем хорошеет и расцветает, как бутон пиона. Но, скажу я вам, через полгода округлилась прежняя красавица, а еще через три луны снесла она два золотых яичка!       Этой неприличной истории Лань Ванцзи прежде не слышал. И честно, многое отдал бы за то, чтобы ее не знать. Женщина же не может зачать от птицы! Даже в седой древности не могла! Даже в эпоху Весен и Осеней, хотя тогда чего только на белом свете не творилось!       — Да что ты мелешь, — старший повар размешал похлебку и огрел помощника черпаком, — вовсе не ширму просила младшая дочка. Ширму просила старшая, а эта ничего не сказала, голубка, а лишь оборонила, что хочет иметь цветочек, похожий на рассветные облака. Об этом еще моя бабушка говорила!       В котел опустили еще два ведра овощей.       — Начальник, прости своего нерадивого и никчемного подчиненного, но попросила дева чудище заморское для понятно каких утех! Ширму придумали потом!       — Ах ты подлец, ты что, смеешь сомневаться в словах моей бабушки?! Да она была лучшая сказочница на всем севере!       — И не чудовище, не ширму и не цветочек просила купеческая дочь! А книжку одного опального поэта, который самоубился об рыб. Очень уж ей он глянулся, и проливала она о нем горькие слезы и писала стихи. Вот почему люди похабят даже самые возвышенные легенды, а?       — А чего так пахнет паленым?! Не иначе рис пригорел? Вот беда!       — И кто бухнул в котел очистки от редьки к самой редьке?       — Ты смотри, закипает…       Старший повар стал мрачнее зимнего неба и разразился отборной бранью. Говорил он горестно и печально, и ругань его напоминала похоронный плач:       — Что вы наделали, олухи, оглоеды и злыдни, позор материнской утробы?! Есть от вас в этой жизни польза? Никакой, кроме вреда! Да лучше бы я нанял в помощники болотную мошкару, да весь орден без ужина остался! Вы как меня перед молодыми господами опозорили?!       И не миновать бы поварятам нахлобучек за болтовню и все хорошее, как поднялся Вэй Ин, который и был во всем виноват.       — Дядюшка повар, не переживайте так. Беда ваша поправима. Надо всего лишь слить воду и промыть репу. Я помогу с чисткой овощей.       — Молодой господин, простите этого старика, но вы наказаны, а эти дурни только и знают, что языками чесать! И не положено благородному мужу браться за нож!       — Так я неблагородный. Мать моя была монахиней, а отец — слугой. Позвольте вам помочь и не вините своих подчиненных, это я их заболтал. Лань Чжань, ты ведь не выдашь меня?       Наказание, конечно, было прежде всего, но… но Вэй Ин поступил, как благородный и достойный человек. Он не только взял на себя ответственность, Вэй Ин предложил способ разрешить эту трудность.       — Дайте нож. Я тоже буду чистить.       — Помилуйте, — закричал старший повар, — что это делается, да где это видано, чтобы молодые господа Лань на кухне прислужива…       Чувствуя себя последний подлецом, Лань Ванцзи наложил заклятье молчания.       — Нож. Ни слова больше.       Через час ужин всего ордена был спасен. С непривычки Лань Ванцзи порезал пальцы и теперь пытался заговорить кровь. Выходило плохо. От овощного сока ранки на руках противно щипало. Старший повар жестами грозился самоубиться о ближайшую скалу.       Вэй Ин достал из своей сумки бумажку.       — Держи. Поможет.       На его недоверчивый взгляд Вэй Ин печально взмахнул ресницами, как бессердечная кокетка.       — Талисман на заживление мелких порезов. Он работает, честное слово. На себе испытал.       Лань Ванцзи прикрепил бумажку чуть выше запястья. К его удивлению, порезы зажили меньше, чем за пятую часть палочки.       — Хорош бы я был, — сказал Вэй Ин, вновь садясь за мешок с рисом, — приходя с ночной охоты весь потрепанный и дырках. Жаль, что серьезные раны он не лечит. Однажды я придумаю бумажку с целебной мазью, которая будет питать силы заклинателя, если тот ослаб.       — Сначала перебери рис.       В тот вечер Вэй Ин перебрал лишь две с половиной чашки из четырех, но ругать его за нерадивость совсем не хотелось. Может потому, что он совсем не задирал носа перед людьми простого звания, не кичился своим положением воспитанника великого ордена. А может, потому что Лань Ванцзи был ему благодарен.       С того вечера Вэй Ин вел себя чуть лучше, понимая, что его шалости и глупости мог стоить кому-то жалования, а то и положения. Значит, не совсем он пропащий. Старший повар оставил ему миску риса с пряностями.       — Вы проголодались, а то, что едят в Гусу Лань, для людей юга…       — Пресная трава, дядюшка.       — Да вашу южную гадость, молодой господин, — давешний поваренок высунулся, и как же Лань Ванцзи хотел сделать ему замечание, — в рот не возьмешь, какая она острая!       — Это точно. Мы на юге любим, чтобы погорячее.       Лань Ванцзи утащил его в угол и усадил за очередную часть работы.       — Ты отбываешь наказание.       — Да помню я, помню! Гэгэ, не знай я тебя, как образец добродетели, решил бы, что ты пьешь уксус, как юная госпожа!       — Убожество.       Посреди третьего дня Лань Ванцзи обнаружил себя, тихонько объясняющего Вэй Ину, как называются на диалекте сучжоу фрукты и овощи, как вести себя за столом, как поздравлять хозяев дома, чего желать, а о чем лучше молчать.       Вэй Ин внимательно слушал и пытался подражать речи на сучжоу, будто пробуя ее на вкус, но выходило до того смешно и уморительно, что Лань Ванцзи бы рассмеялся. Если б умел.       — Ты говоришь не «нефрит», а «баран».       — Нет, я вовсе не хотел назвать тебя вторым бараном ордена Лань! Лань Чжань, тебе не пойдут кудряшки, как у овцы! У тебя для них слишком прекрасное и благородное лицо.       Как всегда, Вэй Ин не понимал, что нес.       — Тон измени.       И, как всегда, Вэй Ин пропустил его слова мимо ушей.