О словах

      Неделя пролетела быстро. Лань Ванцзи отчитался дяде о наказании и отправился в библиотеку.       Он вовсе не ожидал увидеть на том же месте Вэй Ина, да еще с разноцветной тушью. Раз, два, три… семь цветов?       — Второй молодой господин Лань, — Вэй Ин улыбался нагло и решительно, — я не совсем понял, чем отличается баран от нефрита.       — Подумай головой.       — Две головы лучше, чем одна! Лань Чжань, я приставуч, как репей и лишай. И пока не овладею диалектом сучжоу так, чтобы говорить на нем свободно, не отстану. А если ты меня выгонишь и обзовешь убожеством, приду тебе под окна и буду выть от заката до рассвета *. Что с меня, убожества, возьмешь?       — Ты не посмеешь.       — Проверь.       Прозвучали эти слова совсем не зло, но в том, что Вэй Ин сдержит слово, Лань Ванцзи не сомневался. Как и в том, что он сам нарушит правила и затащит нарушителя к себе. В Гусу холодные ночи, теплолюбивый южанин наверняка простудится, будет чахнуть и сделается еще более невыносим.       — Тушь разноцветная зачем?       — Как зачем? Обозначать чтения и тона. Иначе я с ума сойду. Гэгэ, Лань Чжань, ну ты ведь хочешь меня учить. И за неделю мы поладили. Не будь злюкой.       Лань Ванцзи хотел послать наглеца к гуям, но подумал, что учение Вэй Ина — это превосходная возможность для него научиться укрощать самый дикий и непокорный нрав. Будет, чем похвастаться перед братом и дядей к концу года.       — При одном условии.       — Запросто.       — При трех. Ты не нарушаешь правила.       — А повеситься можно?       — Самоубийства в Гусу запрещены.       — Какая досада, — хихикнул Вэй Ин, — я бы стал прекрасным неупокоенным призраком, бегал бы от тебя и выяснил, где живут ваши барышни. Думаю, я бы им понравился. Особенно в сравнении с вашими занудами. Как ты суров, гэгэ, как немилосерден!       Дались ему барышни, их нельзя отвлекать!       — Никакой болтовни.       — А зачем человеку дан рот? Чтобы беседовать с достойными и славить, кого любишь. Но тебе это неведомо, ты же совершенство из нефрита и льда, Лань Чжань, прости уж мою слабость!       Неделю назад Лань Ванцзи сбежал бы в ужасе, потому что на диалекте сучжоу «славить губами» — это неприличнее, чем игра на нефритовой флейте, потому что при нисходящем тоне эти слова значат… «срывать белые хризантемы». В том самом смысле, да.       Сейчас он понял, что не видит в этом ничего ужасного. И что не отказался бы… Ох, нет.       Лучше не думать и не представлять.       — Никаких глупых вопросов.       — Лань Чжань, а как ты поймешь, какой из вопросов умен, а какой глуп?       — Это и был глупый вопрос.       — Эй, так не честно!       — Либо так, либо никак.       Вэй Ину пришлось смириться. Это, впрочем, не мешало ему нарушать правила, молоть вздор и задавать дурацкие вопросы. Тогда Лань Ванцзи пошел на хитрость и в дни, когда Вэй Ин вел себя не так возмутительно, рассказывал и показывал ему больше. Заметив это, Вэй Ин на занятиях у дяди сделался шелковый и стал прятать насмешки и дикие мысли в восьми, а то и в двенадцати слоях шелка.       Дядя поражался.       — Ванцзи, мальчик мой, неужели ты нашел управу на это чудовище? Неужели твое влияние одолело даже дурной нрав его матери?       — Я стараюсь.       В действительности Лань Ванцзи просто нравилось учить Вэй Ина и говорить с ним на сучжоу, это была тайна, что связывала их обоих.       — И твое старание похвально. Но скажи, чем вы занимаетесь?       — Языком.       И это была чистая правда.       — В самом деле? Жаль, что твои усилия ничуть не отражаются на сочинениях этого смутьяна. Ужасным мыслям — ужасный почерк. Но нельзя требовать невозможного. Жури его почаще.       — Непременно.       — И спуску не давай.       В том и дело, что Лань Ванцзи спрашивал очень строго, и за каждую ошибку в словах или произношении терзал Вэй Ина, как овод молодую буйволицу, но это ничуть не могло научить его почтительности.       — Знаешь, Лань Чжань, может, дело в том, что ты объясняешь, как человек, а не небесный столп, свято уверенный, что все в мире происходит из-за него.       За эти слова Лань Ванцзи поставил его сначала в планку, потом на руки и заставил исписать двадцать пять страниц словами: «Я не должен сквернословить».       Под конец Вэй Ин растекся по столу, как медуза.       — Я даже не знаю, за что мне попало, и в чем сквернословие!       — За ошибки и непочтительность.       Пришлось объяснить, что со стороны оно прозвучало так, будто дядя вертит на своем янском орудии весь мир. Вэй Усянь не раскаялся, а расхохотался.       — Тебе следовало сразу сказать мне это. Хотя… знаешь, Лань Чжань, небесный столп твоего дяди точно уступает Цзыдяню госпожи Юй и клинку Вэнь Жоханя, вот уж кто вертит на нем весь мир! Прости, гэгэ, но твоему дяде до них далеко!       Снова стойка на руках, планка и переписывание. Вэй Ин не унимался, и хохотал, а утром жаловался на ноющие от «вечерних отжиманий» руки.       Надо ли говорить, что он снова сказал непристойность?       Однажды к ним заглянул брат.       — Я не помешаю. Продолжайте.       Они с Вэй Ином как раз ползали по карте, пытаясь выяснить границы влияния диалектов и говоров друг на друга, и то, как они менялись со временем. Вэй Ин нашел среди старых, предназначенных к почетной отставке книг, замененных новенькими списками, разное написание иероглифов, свидетельствующее по его словам об изменениях прежних эпох.       Поначалу эти мысли показались Лань Ванцзи вздором, не стоящим внимания, но Вэй Ин так ловко и непротиворечиво увязал свои слова с историей войн, побед и поражений прошлого, с тем, как владыки с полководцами кроили и делили Поднебесную, что волей-неволей пришлось согласиться и признать: влияние существует. И сказать, что бывают эпохи, когда речь и письмо возвышенны и благородны, а бывают и такие низкие, что хоть глаза себе вырви и запечатай уши воском.       А после предлагать что-то свое, потому что язык, как и музыка, стремится к емкости и краткости и имеет свои лады, и ноты; и отбрасывать неработающее, и выискивать дельное, и рисовать эту гуеву карту, из которой они двадцать раз чуть не переругались.       Вэй Ин с ним спорил, и говорил, что язык в основе своей похож на любимую им математику, где одно вытекает из другого, все упорядочено и доказуемо. И нет низких и подлых эпох, а есть плохие люди, которые присваивают себе право писать, право говорить и право наказывать неугодных. Или, что еще хуже, забывать о них. Лань Ванцзи с этим не соглашался, и приходилось ему трудно, потому что Вэй Ин мог заболтать кого угодно.       Четыре дня назад он с торжественно-серьезным лицом сказал, что видел летящего по небу лилового буйвола с крыльями бабочки, и даже почти убедил Лань Ванцзи в своей правоте. А потом хохотал и привел убедительные доказательства того, что лиловых буйволов не существует.       Но чем дальше, тем больше Лань Ванцзи сознавал, что может рассчитывать на этого человека. Не только в учебе, но и на ночной охоте. Вэй Ину он бы спокойно доверил свою спину.       Тем невыносимее были мутные, полные горячечного бреда сны.       «Это все пустое, — говорил себе Лань Ванцзи, — это все волнение крови».       Помогало плохо, он все чаще ловил себя на желании зажать Вэй Ина в темном углу и зацеловать до беспамятства. Пока его спасали правила Гусу Лань и ледяной источник.       Стоило палочке для благовоний истлеть, как Вэй Ин закончил говорить.       Брат слушал с величайшим вниманием.       — Вижу, вы нашли общий язык. Ванцзи это по душе. Продолжайте.       Лань Ванцзи сурово посмотрел на брата, но Сичэня не могли пронять громы, молнии, снегопад и пришествие Янь-вана. Дождавшись окончания занятий, брат проводил его до цзиньши и сказал:       — Я же говорил, он славный человек. А ты не верил. На что ты теперь сердишься, Ванцзи?       — Ни на что, — ответил Лань Ванцзи угрюмо.       — Я рад, что вы подружились.       — Мы не друзья.       Его ждала холодная постель и сновидение, в котором Вэй Ин уговаривал его рисовать красной кисточкой по телу и держал стержень столь неприлично**, что Лань Ванцзи проснулся посреди ночи и до утра не смог сомкнуть глаз.       Утром его ученик и головная боль чуть не вылетел из Гусу Лань за драку.       Сын главы ордена Ланьлин Цзин неподобающе высказался о своей невесте — старшей сестре Цзян Ваньиня и Вэй Ина, которую оба очень любили. За один миг Лань Ванцзи понял, как все произойдет, просчитал последствия… и осознал, что не желает терять Вэй Ина из-за капризов и длинного языка Цзинь Цзысюаня. Эти трое почти уже сцепились, как стая бродячих псов, но Лань Ванцзи наложил Вэй Ина и его шиди заклятие молчания и строгое взыскание. Как он мог судить, Вэй Усянь и прежде не любил жениха названой сестры, потому что Цзинь Цзысюань был человеком гордым и самолюбивым — но бросил вожжи он лишь когда наследник Цзинь Гуаньшаня сказал, что Цзян Фэнмянь любит приемыша больше, чем родного сына.       И Вэй Ин, и Цзян Ваньинь смотрели на Лань Ванцзи с бессильной ненавистью.       — Драки и склоки в Облачных Глубинах запрещены.       «Мы даже проучить его не успели», — вывел Вэй Ин на бумаге разгневанное и кривое послание.       — Но вы хотели. Этого достаточно. После урока получите наказание.       Цзинь Цзысюань стоял и всем своим видом излучал торжество.       Одна беда: Лань Ванцзи не собирался позволять ему унижать девушку в своем присутствии. И, тем более, возводить кривотолки за спиной дочери Великого Ордена.       — Цзынь Цзысюаню стоит повторить эти слова в лицо хозяйки Пристани Лотоса. И в лицо своей матери.       Киноварная точка на лбу Цзинь Цзысюаня и та поблекла.       — Что? Что вы сказали…       И почему некоторые люди не понимают с первого раза?       — Молодому господину Цзинь следует повторить свои слова госпоже Юй и госпоже Цзинь. Вы боитесь?       Эти прославленные заклинательницы звали друг друга сестрами, и обе не потерпели бы ни неповиновения родительской воле, ни оскорблений дочери подруги.       — Я ничего не боюсь.       — Докажите.       Лань Ванцзи видел перед собой расчетливого и разбалованного молодого господина, привыкшего загребать жар чужими руками. По-своему смелого, храброго на ночной охоте, но желавшего, чтобы вместо него оплеухи и наказание за драку получили другие люди. А то и добиться расторжения помолвки с далеко не блестящей девушкой, навязанной ему матерью. Старший брат сказал бы, что это посредственная, но действенная двухходовка. Лань Ванцзи так не умел. Он стоял прямо и говорил правду.       Цзинь Цзысюань сделался еще высокомернее.       — А почему я должен что-то доказывать вам, второй молодой господин Лань? Вы пока еще ученик, а не учитель. У вас нет власти надо мной и права что-то требовать. Но это же ваш любимчик, которого вы, того гляди, назначите благородной супругой….       Что? Это смешно, зачем Лань Ванцзи гарем, он бы обошелся одной императрицей.       — Это вздор.       — Разве? Вы так часто уединяетесь, что это почти непристойно. Или второму молодому господину Лань нравится, когда ему вешаются на шею, будто продажная женщина?       Цзян Ванинь побледнел и в ярости сжал кулаки.       Драться он пока не спешил.       Вэй Усянь вывел на бумаге яростное: «Тупица, кто здесь мастер наказаний? Или хочешь сбежать, как последний слабак, от здешней строгости в Ланьлин? Да зачем моей шицзе жених-неженка, еще и безответственный? Или ты, павлин такой, обрезанный рукав и теперь думаешь, как испортить Яньли жизнь? Ищи себе в родном болоте голубка. И глаза для верности подведи и губы накрась, чтобы уж наверняка».       Прочитав это, Цзинь Цзысюань и Цзян Ванинь одновременно кинулись в драку: один убивать Вэй Ина, другой защищать.       Лань Ванцзи разнял их и отволок в холодную, не озаботившись снять заклятье молчания.       Суровое наказание не обошло всех троих. Неделю сидение на коленях доставляло им острую боль. Дядя рвал и метал.       — Сынок Цансэ по-прежнему смутьян, но и сын Цзинь Гуаньшаня не лучше, а Цзян Ваньнинь там, где его старший брат. Чем в прошлой жизни я так прогневил небо, что в этой учу этих дурней? Должно быть, я совершил страшное преступление, по меньшей мере братоубийство!       Цзян Ваньинь и Вэй Усянь пристыженно молчали. Цзинь Цзысюань стоял с видом обесчещенной императором девы.       — Но за тебя, Вэй Усянь, поручились оба моих племянника. Я все могу понять, ты защищал честь сестры, но знай свое место. Цзян Ваньинь хороший и прилежный ученик, особых проступков за ним не значилось, как и за Цзинь Цзысюанем. Однако учительский труд требует справедливости. Вы все трое на испытательном сроке. И не приведи благие боги вам нарушить хоть одно правило — вылетите из Облачных Глубин быстрее, чем я скажу «нихао». Ванцзи, назначаю тебя ответственным.       Лань Ванцзи поклонился и кивнул.       Вэй Ин не разговаривал четыре дня. Ну как не разговаривал, не замечал, и это было хуже всего. Лучше бы он нес вздор и околесицу. И донимал, как прежде.       Помирил их брат. Всего одним предложением, когда пригласил Вэй Ина в библиотеку.       — Молодой господин Вэй, язык, как и музыка, требует постоянных упражнений.       — Я не могу заниматься, пока я зол. А я очень зол.       — Ванцзи хотел вам добра. Он переживает за вас, и всего лишь выполнял свои обязанности.       Ответ Вэй Ина прозвучал обиженно и сердито.       — Я помню, в Облачных Глубинах запрещены драки. Но кажется, однажды я убью этого Цзинь Цзысюаня и заставлю его сожрать собственное сердце! Как он смеет говорить гадости о шицзе?       Брат довольно улыбнулся, всем своим видом говоря: «Смотри, какого хорошего человека я тебе привел, а ты трех слов связать не можешь, ну, Ванцзи, что за игра в молчанку?»       «Хочу и буду», — с внезапной досадой подумал Лань Ванцзи. Брат улыбнулся уголочками губ.       — Вот именно, молодой господин Вэй. На землях Облачных Глубин. А за пределами нашего ордена?       — Молодой господин Лань…       — Молодой господин Вэй, вы честны и прямодушны, но пора бы вам научиться находить равновесие между буквой и духом закона. Вспомните о дочери рыбака, что пришла на суд не голой, и не одетой, а завернутой в сети…       Вэй Ин уставился на брата с таких восхищением, что Лань Ванцзи захотелось стукнуть обоих. Кто, спрашивается, заставлял Сичэня говорить все эти любезности и подавать дурной пример?!