О словах

      Чтобы у Вэй Ина оставалось меньше времени на нарушение правил и склоки с Цзинь Цзысюанем, Лань Ванцзи решил не давать ему роздыху с учебой. Вэй Ин справлялся, и справлялся хорошо. Лань Ванцзи в ответ поручал ему все более трудные задавания и сам закапывался в книги и старые рукописи, потому что Вэй Ин постоянно задавал сложные вопросы, на которые не находилось ответа.       Через Луну с лишним об их сидении в библиотеке знали все, но, к удивлению Лань Ванцзи, посудачили и забыли. Больше того, к негодованию Лань Ванцзи, Вэй Ину сочувствовали.       — Знали бы вы, — говорил Не Хуайсан, — как Ванцзи-сюн нашего бедного Вэй Ина гоняет! Да бедняга света белого не видит, и болтает во сне, и какую только околесицу не несет! То просит побыстрее, то помедленнее.       — Врешь, — хором говорили ученики Гусу Лань, — быть того не может, чтобы Вэй Усяня так заездили!       Лань Ванцзи мог и не так, просто пока не пробовал.       — Чистая правда! Здоровьем матушки клянусь и всей славой Нечестивой Юдоли! Я с ним в одной комнате живу, и каждую ночь слышу: «Лань Чжань, помедленнее! Лань Чжань, пожалуйста»! Да подушке Вэй-сюна надо поминальную табличку ставить в храме предков, как он грызет ее в порыве... Ой… Вэй-сюн, а что ты здесь делаешь?       Вэй Ин вышел из тени раскидистого дерева. На лице его играла не предвещающая ничего хорошего улыбка. Он сделал страшные глаза и подмигнул Лань Ванцзи, который стоял поодаль, за спинами Не Хуайсана и других учеников.       У самого Лань Ванцзи несмотря на дурость происходящего, потеплело в груди.       — Как что? Твое вранье слушаю. Кого это я звал во сне?       — Вэй-сюн, не заставляй меня повторять это!       И не миновать бы воплей, беготни и наказаний, как мимо Лань Ванцзи, толкнув его плечом, прошел Цзян Ваньинь.       Речь его звучала крайне сердито.       — Отстань от Не-сюна, он говорит чистую правду! Я тоже это слушаю. И я так больше не могу!       — Ну, слушаешь, и дальше что?       От этого Цзян Ваньинь взорвался окончательно, но в этот раз он высказал неудовольствие не названному брату, а самому Лань Ванцзи, который тихо и неумолимо вежливо высился посреди дороги ледяной горой.       — А то и значит, — с ожесточением бросил он, — что у Гусу Лань глаза завидующие, руки загребущие. Вэй Усянь — адепт ордена Юньмэн Цзян, а не ваш! С какой стати вы спрашиваете с него, будто с ваших учеников?       Лань Ванцзи растерялся и ответил первое, что лежало на поверхности:       — Он учится в Гусу Лань.       — Шиди, — теперь уже не стал молчать Вэй Ин, — я сам захотел учиться у Лань Чжаня. И сам к нему пришел. От этого никому нет вреда.       — Кроме моего сна и ушей! Лань Чжань то, Лань Чжань се! Ах, какой он хороший, какой он умный! Можно подумать, в Юньмэн Цзян живут сплошь глупцы! Ты что, как учеба закончится, запрешься в башне из слоновой кости и всю жизнь проведешь в компании книг и болтунов?       — А чем тебе плох язык? Это та же математика, только вместо чисел предложения, слова и звуки. Владеть мечом это не мешает. Что плохого в любви к знаниям?       — Не заговаривай мне зубы! Этот… второй молодой господин Лань выжимает из тебя все соки, а ты и рад! Того гляди в его честь стихи и поэмы начнешь писать, как придворные дамы из страны Дун Ин!       — Не волнуйся, пару посланий и песен я посвящу тебе лично.       Стихи? От Вэй Ина? Лучше не надо, иначе в храме предков попадают все таблички, а грозная Лань И вернется из Нирваны.       Лань Ванцзи был к этому не готов.       — Вэй Ин, довольно.       — Гэгэ, гэгэ, ну почему ты вечно норовишь все запретить? Знаешь, какого правила не хватает в Гусу? Запрещено запрещать.       — Не смешно.       Остальные юноши всеми силами прятали улыбки, а Цзян Ваньинь принял такой вид, будто происходящее его вовсе не касалось.       — Да нужно мне это бумагомарание! Кое-кто совсем стыд потерял!       — Шиди, если найдешь по дороге, можешь оставить себе. Мне для тебя ничего не жалко.       В ответ Цзян Ваньинь посмотрел с такой ненавистью, что черепичные крыши Гусу не задымились только чудом. Зато, кажется, Лань Ванцзи понял причины такого отношения. Цзян Ваньинь почувствовал, что его будущего подчиненного, возможно второго или третьего человека в ордене, уводят из-под носа, да что там, забирают, не сказав ему.       Он злился. И злился настолько сильно, что не постеснялся сказать об этом при всех.       Лань Ванцзи хотел бы забрать Вэй Ина… насовсем.       Мысль об этом вызывала и ужас, и радость.       Вэй Ин продолжал ничего не понимать.       — Ты повеса и кончишь плохо.       — Я все еще не вижу, что в этом плохого? Если хочешь, приходи к нам. Вдруг тебе понравится?       Что? Терпеть на их занятиях и изысканиях третьего Лань Ванцзи не собирался. Он сказал грозное «Мгм», но на его предупреждения никто не обратил внимания.       — Если ты, лентяй и бездельник, перетрудишься и умрешь, или заработаешь чахотку, или гадость, от которой кашляют жабами, гадюками и цветами, я точно не приду на твои похороны! — сказал Цзян Ваньинь и, подхватив ничего не понимающего Не Хуайсана под руку, ушел. Остальные ученики очень быстро сбежали вслед за ним, украдкой перешептываясь, что за бесплатное представление им только что показали.       Знаменуя начало часа Козы, ударил гонг.       — Ты опаздываешь.       Вэй Ин тихонько засмеялся.       — Отработаю, посижу на одну или две палочки больше.       — Ты болтаешь попусту.       — Все ясно. У шиди опять плохое настроение и ты не лучше. Идем?       Лань Ванцзи не сдвинулся с места.       — Ты правда устаешь?       «И зовешь меня во сне?», — хотел сказать Лань Ванцзи, но из осторожности промолчал. О том, сколь двусмысленны были речи Не Хуайсана, он решил подумать позже. Вэй Ин же фыркнул, будто желая скрыть неловкость.       — Устаю. Еще как устаю. Ты, Лань Чжань, человек безжалостный, но я подписался на это сам. С тобой интересно.       Чуть ли не впервые в жизни Лань Ванцзи порадовался, что природа одарила его почти бесстрастным лицом.       — Отдохни.       Это не помешало на следующем занятии выдать втрое большую домашнюю работу, даже притом, что накануне случилась ночная охота, и Вэй Ин сильнее, чем когда-либо, походил на невыспавшуюся сову.       Но иного выхода не было. Лань Ванцзи начал разбирать с ним поэзию на сучжоу и то, как изменилось значение слов за прошедшие четыре века. Когда-то невиннейшие стихи о любовании природой и восхождения на горы Гусу теперь читались как весенние книги для самых пресыщенных.       Глядя на его пылающие от смущения уши Вэй Ин сначала хохотал, а потом бегал вокруг столов в библиотеке. Каких трудов Лань Ванцзи стоило не прижать его к полкам и не сделать все то, что видел в снах и грезах, знали только боги и сам Будда.       Да что там не зажать, не придушить за нарушение тишины.       Вместо этого Лань Ванцзи за шиворот усаживал Вэй Ина на место и стремился продлить прикосновение к его шее и плечам на несколько мгновений.       — Лань Чжань, сдается мне, ваша брань и речь от того стала непристойной, что в ордене Гусу Лань все нельзя. И чем больше запрещений, тем больше слов оказываются… как бы это сказать, в нижнем даньтяне.       — Ошибаешься. Речь непристойна, когда…       — Когда тот, кто говорит на ней, непристоен. Если слово «шпилька» скажет наложница в Запретном Городе, стражник, монахиня, нищий, девица из пионового дома или молодая госпожа из хорошей семьи, то это будут разные шпильки. И подразумевать, и означать они будут разное.       Что же, этот урок Вэй Ин усвоил хорошо. Однако от его последующих слов Лань Ванцзи чуть не отвесил ему подзатыльника.       — Ты говоришь, что носитель влияет на язык и изменяет его. Но ты не думал о том, что носитель — это так, лист с нотами, а через людей язык определяет и осмысляет самое себя? Бабочка или мудрец, мудрец или бабочка, а Лань Чжань?       — Не неси вздор. Язык — не живое существо.       — Да, но язык живет, хотя у него нет усов, лап и хвоста. Но одни языки подобны буйно зеленеющему древу, а другие — усыхают и остаются лишь в книгах.       — Если имеют письменность.       — Да, но ведь множество народов и племён выпило напиток тетушки Мэн, не оставив после себя письменности и не изведав ее.       — Значит, у них была плохая торговля.       — Или не было священных книг. Или письменность была, но случилась беда, народ погиб, а ключ от письма затерялся. И никто больше не расскажет детям о значении символов и знаков, о том, как люди договорились между собой.       — Не выдумывай.       — Но кто-то же придумал и письменность, и ключи к ней, и уболтал старейшин, что это выгодно, хотя наверняка нарушало множество правил. Лань Чжань, а Лань Чжань, а ты никогда не думал, на каком языке разговаривают между собой демоны и нечисть? А какая у них письменность? Говорят их речь резкая и грубая, как солдатская брань.       — Спроси — узнаешь.       — И тогда они оторвут мне голову! Погоди, ты что, Лань Чжань, предлагаешь мне отловить демона и замучить его вопросами о дяньтянях речи, произношении и частях речи? Гэгэ, да ты не промах!       — Служение истине требует жертв.       — Но ты ведь пойдешь со мной?       Сказано это было столь подкупающе-искренне, что дрогнуло бы и каменное сердце.       — Мгм. Посмотрим. Сегодня другая тема.       Лань Ванцзи положил перед ним «Поэму тысячи Лун», которую не раз и не два перекладывали для исполнения на гуцине. Речь в ней шла о деве из бессмертных, полюбившей сына павшего за родину героя. Из-за печального конца (дева отдала свое бессмертие за возлюбленного, погибшего в нашествие варваров) дядя находил эту историю красивой и поучительной. Вэй Ин над ее переводом зевал и страдал.       — Какая скука….       — Это хорошая книга.       — Но скучная. Пока не появился самый большой злодей, я чуть не уснул. А ведь кто-то жить без нее не может!       Злодеем в «Песне тысячи Лун» был старший брат бессмертной девы, пятый принц, продавший отечество варварам — родичам своей матери. Принц брал взятки, спал направо и налево и страшно хотел стать наследником императора. С его появлением герои перестали, наконец, пылко признаваться в любви к отечеству и занялись его спасением, но было уже поздно.       — Переводи.       Вэй Ин учился, и учился удивительно быстро. Лань Ванцзи радовался отъездам дяди и ночным охотам, потому что они хоть как-то замедляли вдруг понесшееся вперед время. Он сам не заметил, как минуло еще шесть месяцев, не то до того было.       Цзян Ваньинь по-прежнему глядел волком. Цзинь Цзысюань делал какие-то странные намеки, но по счастью, слишком уж дорожил своим тылом и спиной, а потому в присутствии Лань Ванцзи вел себя либо благоразумно, либо молчал.       Кстати, о тыле.       У Лань Ванцзи завелась привычка отправлять Вэй Усяня за книгами с самых высоких полок библиотеки. Вэй Ин не отказывал, правда недоумевал, зачем держать эту чепуху почти под потолком.       Причина была проста. Если смотреть снизу-вверх на забирающегося по лестнице человека с хорошей фигурой, то открывался со всей сторон выдающийся и незабываемый вид. Брат, уж на что Сичэня нельзя было упрекнуть в подобных пристрастиях, однажды заглянул во время занятия, увидел спускающегося Вэй Ина и оценил.       Исключительно как художник.       Вэй Ин на их странные переглядывания не обратил никакого внимания, и принялся рассказывать о поэзии на сучжоу, гуаньхуа и вэньянь, о том, что они оба вытащили из изменений словоформ. С большим удивлением Лань Ванцзи узнал, что Вэй Ин любит поэзию и действительно разбирается в ней. Здесь Цзян Ваньинь не лгал.       — Вот видишь, Ванцзи, — брат откровенно веселился, — какие поразительные глубины порой скрываются в окружающих! Кстати, знали ли вы, молодой господин Вэй, что у послушников Гусу Лань были особые стихотворения, посвященные холодному источнику?       — Нет. Наверняка они прославляют его чистые воды и безмятежность?       — О! С точностью до наоборот! Дословно я не воспроизведу, но некий ученик Шэнь написал плач о ледяных водах и о том, что зуб не попадает на зуб в такой холодине. И даже сочинил историю о пленении прекрасной ледяной девы на том самом месте.       Проклятье! Лань Ванцзи терпеть не мог эту похабную историю, потому что все приглашенные ученики переиначивали ее, кто во что горазд. К тому времени, когда он стал мастером наказаний, легенда о посрамлении духа зимы превратилась в историю, как святого отшельника сначала выпорола ивовой плетью, а потом залюбила до смерти демоница. Лучшее, что можно было сделать — это не замечать очередной попытки надругательства над историей и чужими сединами.       Но одно дело — слышать такое от кого-то вроде Не Хуайсана, и совсем иное — от родного брата. Который сидел, довольный своей шуткой и собой.       Вэй Ин с трудом удержался от зевка:       — Ледяные демоны — это скучно. А в ваш ледяной источник я ни за что не полезу!       — А если за несравненным сокровищем, равных которому нету во всем мире?       Лань Ванцзи бы возмутился, но Вэй Ин проворчал такое, что хоть стой, хоть падай.       — Холодно, сыро и мерзко! Нет уж. Надо вашему сокровищу — пусть само бегает, а я не желаю отморозить себе все на свете!       Когда они остались наедине, Сичэнь засмеялся, прикрыв рукавом лицо.       — Ванцзи, ты даже молчишь негодующе.       — Не смешно.       — Я смеюсь не над тобой, а над происходящим. Похоже, Ванцзи, твой… молодой господин Вэй не понимает намеков.       — Не на что намекать.       — Хорошо, если так. Не сердись, а лучше посиди на берегу Яньцзи. Подожди. Вдруг к твоему порогу течением принесет ветку персика?       Лань Ванцзи расставил книги по местам и старался лишним раз не смотреть в сторону стола у окна. Боги, ну почему люди думают такие глупости? Он знал, что Сичэнь ни в чем не виноват, что брат так пытается его подбодрить, но все равно сердился. И на то, что до его головы вдруг всем появилось дело, и на непрошенное внимание.       — Вэй Ин — не персик.       — Я не слепой. Но прежде ответь себе, Ванцзи, чего ты хочешь от этого человека? Жизнь меняется и остается прежней, люди — тоже. То, что нравится тебе сейчас, может через год не прийтись по душе. Важен не только человек, но и место, и обстоятельства, в которых вы оказались. Подумай об этом и реши, чего ты хочешь.       Что же, намеков Лань Ванцзи тоже не желал понимать. Он терпеть не мог, когда люди рядом с ним принимали самый загадочный вид и начинали говорить полуулыбками и умолчаниями.       — Я не хочу.       — Ванцзи, ты лукавишь. Я не скажу дяде, потому что это касается только тебя. И только ты можешь решать.       Перед сном Лань Ванцзи долго упражнялся на гуцине, пытаясь очистить ум и сердце. Он хотел… Ему нравилось делать-то что с Вэй Ином, не важно, речь шла о музыке, языке или ночной охоте. У них хорошо получалось действовать вместе. Будь Лань Ванцзи более расположен к людям, он бы назвал это дружбой.       Но друзей не хотят. На друзей не смотрят так, как он порой смотрел на Вэй Ина украдкой, когда никто не видел. Не видят в весенних снах, не ищут повода дать лишний раз по шее за завиральные глупости.       Лань Ванцзи надеялся, что как только Вэй Ин вместе с сыном главы ордена Юньмэн Цзян уедут, его странное влечение сойдет на нет. Ведь ни за что нельзя ручаться до конца, в прежние времена, когда устав Гусу Лань был куда строже, случалось, что юноши влюблялись в кого-то из своих соучеников и молодых наставников, будто в барышню, и творили всяческие безумства. Например, притащить в подарок дорогое благовоние или чай из Юннани. И что же, потом вступали брак и зачинали детей.       Но где в Поднебесной найдешь женщину столь насмешливую и злую на язык? Да дядю удар хватит, приведи Лань Ванцзи ему на поклон такой ужас.       И потом… Лань Ванцзи вспомнил, что смотрел на девушек и барышень не как на цветок, нуждающийся в заботе и защите, а как на соперниц, которые… которые охотились на ту же дичь, что и он. И у них, его соперниц, было много больше шансов поймать добычу в силки.       Взять хотя бы ту девушку-торговку…       От понимания он дернул струну слишком сильно и поранил ладонь. Пришлось лезть за мазью и талисманом.       Внутри стыл холод.       Успокоившись, Лань Ванцзи решился на опыт в два шага.       Он хотел разобраться, нравятся ли ему одни лишь мужчины, или дело в самом Вэй Ине.       Днем ему было бесконечно стыдно, потому что он попытался поглядеть, как ему казалось, особенными глазами и на Не Хуайсана, и на Цзян Ваньиня, и даже на Су Миньшаня. Все они казались раздражающими и более шумными чем обычно, и под конец Лань Ванцзи напоминал себе слишком разборчивую невесту, которая хочет нрав от одного, нос от другого, а состояние — вовсе от третьего.       Больше того, Лань Ванцзи скорее бы поцеловал ядовитую жабу, чем допустил мысль, что ему придется ко всем ним притрагиваться, не говоря уж про все остальное!       Его состояние заметил дядя. После урока он подозвал Лань Ванцзи.       — Ты сегодня рассеян. Что-то происходит, Ванцзи?       — Ничего.       — Точно. Этот Вэй Ин не мешает тебе отдыхать?       — Ничуть.       — Ванцзи, можешь мне смело жаловаться. Ведь я твой дядя и учитель. И меня тревожит, каким задумчивым ты стал в последнее время. Эти негодники же не принудили тебя к чему-то ужасному, вроде нарушения правил?       О, дядя! Лань Ванцзи вдруг увидел не грозного наставника, от которого трепетали все в Гусу Лань от мала до велика, не справедливейшее божество в человеческом облике, а немолодого человека, беспокоящегося о его благополучии, и понял, что любит дядю еще больше.       — Скорее, я принудил их к порядку.       — Это точно, — дядя развеселился и прикрыл глаза вспоминая что-то приятное, — какого ученика я воспитал, если уж ты в шестнадцать лет смог укротить сына Цансэ-саньжэнь?! Эта женщина была сущая демоница. Однажды она обрезала мне бороду! Я боялся, что и сын будет такой же. Но ты хорошо на него влияешь. И это твоя победа.       Лань Ванцзи надеялся только на одно: что Вэй Ин не подслушивает под дверями и не повторит в скором времени подвиг своей матери.       — На ленту она не покушалась, — добавил дядя со странным сожалением, — только нарисовала на ней тушью винторогого козла. Не хочешь спросить, почему?       Меньше всего Лань Ванцзи хотел знать о своем дяде такое. Воображение сразу же нарисовало картину: юный, еще не ставший наставником Гусу Лань дядя просыпается поутру без бороды и с оскверненной лобной лентой.       Под окнами подозрительно хрюкнуло, но дядя ничего не заметил.       — Ванцзи полагает, что у матери Вэй Ина были причины. Я не берусь судить.       Вовсе не такого ответа ждал от него дядя, который заметно погрустнел.       — Потому что мы были друзьями, а у этой поганки все же были хоть какие-то представления о приличиях! Если честно, мне ее не хватает. Вот какой хвостатый демон понес ее на ту самую охоту? Ладно. Кстати, об охоте. Мне принесли жалобу из Гусу. Несколько дней назад на одном из перевалов пропал старший сын купца, а с ним и его друг. Думаю, они попались в лапу какому-нибудь мелкому черту и еще живы. Скажи своим соученикам, пусть готовятся к ночной охоте. Это дело как раз по вам. Сам прежде отдохни.       — Будет исполнено.       От хохочущего Вэй Ина, который действительно сидел в кустах под окнами, Лань Ванцзи сбежал.       — Гэгэ, я вспомнил! Матушка говорила, что она уболтала какого-то святошу выпить за ее здоровье, но он принялся буянить и хватать девиц за коленки и грудь! Неужели это был твой дядя? Его же потом поколотила невеста! Ой, ты что!       В Вэй Ина полетел небольшой шарик энергии, который пребольно щелкнул его по носу.       — Ты подслушивал.       Прозвучало это не грозно, а возмущенно. Вэй Ин расхохотался пуще прежнего.       — Подслушивая, гэгэ, можно узнать немало любопытного. Стой, ты куда?!       Но Лань Ванцзи уже ушел.       Выспаться перед охотой было намного важнее. Он достаточно устал, и не видел ничего непристойного и предосудительного во сне, чему весьма огорчился.