О словах

      Меньше всего Лань Ванцзи ожидал увидеть здесь Цзян Яньли. Да еще растрепанную, в полупрозрачных одеждах, почти не скрывавших ничего.       Вэй Ин покраснел и отвернулся, а потом с силой, точно не веря, ущипнул себя за руку.       Вот значит, кого он любит больше жизни? Свою названную сестру? Иного облика пересмешник бы не принял. И вот почему так ревнует к Цзинь Цзысюаню.       Что же, Цзян Яньли была достойнейшей девушкой, но сердце Лань Ванцзи… сердце Лань Ванцзи превратилось в кусок льда. Отмерев Вэй Ин принялся насмешничать и флиртовать, как с той самой торговкой.       — Сестренка-оборотень, ты бы надела другое лицо, а то мне неудобно! Как я после того смогу смотреть в глаза шицзе?       — Бессмертные господа, — пересмешник посмотрела на них с мягкой укоризной, как на двух непослушных детей, — я бы не посмела вас потревожить, но умоляю о помощи!       Раздался хлопок, и перед Лань Ванцзи встала его мать — какой он ее запомнил в последнюю встречу.       Нет, это уже гнусность и ересь — думать, что он может вожделеть родную мать!       — Что тебе надо? — спросил он резко и грубо.       Пересмешник расстроилась.       — Не сердитесь, бессмертный господин. Я избрала этот облик из деликатности, потому что чувства ваши принадлежат вам. Эта недостойная просит вас забрать вашего друга и его собаку, не то она останется круглой сиротой!       — Что? — Вэй Ин потряс головой. — Что ты мелешь, причем здесь сиротство?!       Лицо пересмешника вновь поменялось и сделалось похожим на главу ордена Юньмэн Цзян, будь он женщиной.       — При том, что сестры мои — две дурехи. Повцеплялись друг другу в волосы из-за пионового господина, того гляди — выпустят кишки и разорвут когтями горло! И все из-за этой фарфоровой куколки, будь он четырежды неладен, пусть и прехорошенький, но всему же есть предел! Притащился и давай нас допрашивать, а сестры как увидели его, так хвосты распустили и подрались! Стыдоба, позор, да что бы сказала матушка! А ведь мы приличные оборотни, мы никого на смерть не выпиваем, мы Будду чтим и пожертвования в монастыри делаем! Молодой господин, вы же наш, вы же из Юньмэна!       — И что, что я из Юньмэна? Ты бы еще госпожой Юй обернулась!       Нет, это уж слишком.       — Ее бы недостойная не посмела потревожить! Больно грозна Пурпурная Паучиха, узнает и оторвет всем нам лапки и крылья. А ведь мы тихие, безобидные создания! Мы налоги платим! И главу нашего ордена любим и почитаем… не в этом смысле!       Несмотря на то, что в груди по-прежнему было холодно и пусто, от вида смущенного Вэй Ина Лань Ванцзи пришел в необыкновенное приподнятое расположение духа.       Оказывается, и этот бесстыдник может смущаться? Пусть смущается подольше.       Вэй Ин, однако, не давал сбить себя с толку.       — Что твои сестры?       — А сестры мои, две тетеревихи на токовище, вместо того чтобы слегка поморочить вашего друга, даром, что последний раз мы славно попировали, заспорили, кто первой оборвет ему цветы! Полагалось бы это сделать старшей сестре, но сестрица моя средняя — самая сильная и искусная среди нас в колдовстве. Выручите, молодой господин! А мы вам пригодимся, я даже поцелуя с вас не потребую, хотя могла бы!       — Стой, сестричка, и не наглей. Наша помощь тебе выгодна. Не тебе ставить условия.       — Знаю, но бессмертные господа такие красивые! Как же тут удержаться слабой девушке? Небесные феи из страны Тяньчжу предложили бы вам возлечь обоим сразу, но мы в Юньмэне за добродетель и любовь по разумным ценам!       Что? Ложится вот с этим? Да эта пересмешница обнаглела!       — Девушка, ты меня заболтаешь до смерти. Веди уже к этом недоумку! И скажи, тех недоумков ведь вы затрахали?       А грубить зачем? Лань Ванцзи коротко рыкнул:       — Вымою рот с мылом!       — Да хоть с огненным корнем! Ну, говори.       — Мы, мы, бессмертный господин. Надо же трем бедным женщинам чем-то питаться, но мы же не на смерть!       В пещере они нашли застеленное ложе, тяжелый телесный дух, лежащую кверху животом пьяную и счастливую собаку, летающие по углам перья, голого Цзинь Цзысюаня и двух разъяренных пересмешников, ожесточенно дерущихся между собой.       — Он мой!       — Нет, мой!       — Ты на третьем заходе мне красавчика уступить не можешь?! А еще сестра!       Лань Ванцзи пришлось останавливать это безобразие, выдав оборотням тройной удар магических оплеух и проклятье оцепения. После он приводил в чувство собаку и мастерил с подозрительно тихим Вэй Ином носилки, на которых по воздуху отвезли Цзинь Цзысюаня в Гусу Лань. Тот сладко, как младенец, спал и звал кого-то во сне.       Добрались они только к часу пробуждения.       Дядя, увидев их, утратил дар речи. И даже пару раз дернул себя за бороду, не веря собственным глазам. Стоящие рядом с ним младшие отводили взгляды.        — Боги, какой скандал! Вы оба смерти моей хотите?! Ванцзи, тебе следовало послать за помощью, а не ввязываться в это сомнительное дело самому! Ты знаешь, что я передумал, пока тебя ждал!       Дядя был прав, но Лань Ванцзи чувствовал, что поступил правильно.       Однако из уважения и любви к дяде он опустился на колени и повинился.       — Ванцзи не подумал.       Никто в ордене не должен ставить слова дяди под сомнение.       Дядя, как всегда, простил его ошибку, но не выдать наказания не мог.       — Это прискорбно. Напиши две тысячи раз правило: «Гордыня вредит уму и мешает просить о помощи». И весь раздел о надлежащем поведении на охоте. Дети, посмотрите, к чему приводит невоздержанность, распущенность и самонадеянность. Никогда так не делайте! Ванцзи, ступай.       На занятиях он ничего не соображал. После тренировки Лань Ванцзи отправился в библиотеку, исполнять наказание. Следовало воспринимать это как бесценный урок.       Само собой, ему принялся мешать Вэй Ин:       — Это же ужасно несправедливо.       — Нет. Дядя прав.       — А ничего, что ты спас этому павлину жизнь?       Вэй Ин выглядел задетым за живое, точно видел несправедливость и не мог смириться.       Но несправедливости не было, а дядя был кругом прав.       — Я нарушил правила.       С тяжелым стуком, будто мешок с картошкой, Вэй Ин опустился рядом.       — Знаешь что, я тоже нарушил эти ваша правила. И тоже буду писать.       — Ученикам запрещено налагать на себя наказания.       — А мне все равно. Я здесь по доброй воле. Сколько сказал переписать учитель Лань? Две тысячи раз? Я его наизусть помню.       Лань Ванцзи не нашел, чего возразить. Когда он дописал правило в пятисотый раз, он со всей отчетливостью понял про себя одну вещь.       На ночную охоту он тоже хотел ходить с Вэй Ином.       Даже если он любит свою названную сестру больше жизни, даже если не отдает себе отчета в своем поведении… Пересмешник ведь верно сказала, что чувства Лань Ванцзи принадлежат ему одному. И вовсе Вэй Ину о них знать не обязательно. Потому что пока Вэй Ин не знал о них, Лань Ванцзи мог быть рядом, смотреть на него, учить… и видеть ночами сны.       Это чувство пройдет, наверняка будут и другие, но думать об этом Лань Ванцзи не хотел.       В нарушение всех правил он взял с полки сборник стихов об осенних цветах.       — Сделай через три дня перевод на сучжоу. Двадцатая страница.       — Хорошо, — покладисто согласился Вэй Ин, — если это доставит тебе удовольствие.       Он уже свободно говорил, и слушать его речь, то, как менялся голос Вэй Ина на сучжоу, становясь мягким и ласковым, было отдельным удовольствием. А уж просьбы в его исполнении стоило вовсе запретить, но Лань Ванцзи лишь старался делать так, чтобы они звучали чаще.       — Лань Чжань, тебе что, нравится слушать, как я прошу?       — Мгм.       Вэй Ин не подозревал насколько прав.       Переводил он тоже хорошо, хлестко и бойко, и даже предлагал мысль, как очистить репутацию диалекта сучжоу. Всего лишь отменить правила Гусу Лань и начать называть черную кошку — черной кошкой.       За это Лань Ванцзи отправил его подметать книгохранилище.       Увы, услышать чтение перевода стихов Лань Ванцзи не довелось.       Говоря по-хорошему, ему стоило забить в гонг при виде покладистости Вэй Ина, потому что за ней скрывалась страшная каверза. Уж за девять месяцев можно было привыкнуть.       В день, когда целители выпустили Цзинь Цзысюаня, Вэй Ин устроил представление во дворе, притащив с рынка Цайи живого белого павлина и трех упитанных голубиц. Он отказался переступать порог Гусу Лань, сел на землю и дождался, пока вокруг него соберется толпа.       — Молодые господа, позвольте развлечь вас чтением перевода на язык гуаньхуа речи пятого принца из «Песни тысячи лун». Так как язык в книге очень старый и многое теперь непонятно, я позволил себе кое-что переосмыслить.       О нет. Лань Ванцзи вспомнил это место. Пятый принц пришел в веселый дом и принялся уговаривать трех лучших куртизанок столицы оказать ему любезность.       — Остановись!       — Второй молодой господин Лань, я ведь не нарушаю ни одно из правил Гусу Лань, потому что мы за стенами Гусу Лань, и я волен делать, что хочу. Сейчас я желаю читать стихи своим соученикам. Что это в этом плохого?       Да все! В «Песне тысячи лун» это была речь скучающего волокиты, Вэй Ин же своим ядовитым языком превратил ее в сущий кошмар, а пятый принц сделался под его кистью манерным ломакой, лопающимся от сознания собственной важности, мечтающего, как бы отбить возлюбленного у сестры и овладеть им во сне.       Разумеется, намеки на это в самой поэме были. Тонкие, деликатные намеки, полные умолчаний и иносказаний. Вэй Ин же при свете дня бесстыдно называл черное — белым, а белое — черным, подкрепив это познаниями из всех читанных им весенних книг. Прочитав речь, он тут же колдовством придал павлину сходство с Цзинь Цзысюанем, а трем голубицам — с пересмешниками, которые тут же возжелали отведать чужих прелестей.       — Это слова сочинителя. Но мы-то в Юньмэне знаем, как дела обстояли!       Павлин закудахтал. Голубицы возжаждали любви и ласки. Лань Ванцзи в который раз спросил себя, почему этот наглец до сих пор жив.       Ученики хохотали в голос, Цзинь Цзысюань побурел, как переспевший персик и казалось, он вот-вот лопнет от злости. Привлеченный шумом, пришел дядя, который всех разогнал, пригрозил написать родителям и назначить страшное наказание. Вэй Ин и ухом не повел.       — Ты еще здесь? — Дядя рассвирепел сильнее. — Я девять месяцев тебя терпел, но не в коня корм! Весь в свою маменьку! Однажды, бестолковое и непослушное дитя, сдается мне, ты станешь причиной моей смерти и великого множества бед!       Кажется, все представления дяди об укрощенном духе Вэй Ина, о полном торжестве морали над смутьяном развеялись, как дым, и за свое разочарование он хотел откусывать головы.       — Так зачем меня терпеть, если я вам в тягость? Скажите, учитель Лань, какое именно из правил Облачных Глубин я нарушаю?       В том-то и дело, что никаких, и этого дядя Вэй Ину простить не мог.       Лань Ванцзи вышел вперед.       — Вэй Ин прав. Нарушений нет.       — В свою комнату, сейчас же! Ванцзи, я очень в тебе разочарован. Ты попал под дурное влияние и оправдываешь чужую безнравственность! Вэй Ин, ты отстранен от занятий.       — За что?       — За искажение утонченной поэзии и сквернословие!       В тот же дядя вызвал главу ордена Юньмэн Цзян и почти потребовал забрать Вэй Ина из Гусу.       — Твой воспитанник — исчадие демонов. Я не могу так больше! Я старый больной человек, у меня сердце и печень пошаливает, а твой воспитанник делает все, чтобы вогнать меня в могилу! Еще и племенника мне испортил!       — Лань Цижэнь, прости, но мы ровесники, и выглядишь ты так, словно дорвался до ступы лунного зайца. Ты еще меня переживешь. И Цзинь-сюна.       — Это еще ровным счетом ничего не значит!       Самому Лань Ванцзи назначили уединенную медитацию на три месяца и беседы о добродетели с дядей. Им даже не дали попрощаться, но Лань Ванцзи соглашался, что это его вина, что он провинился и потакал чужой дерзости.       Наказание его было совершенно справедливым.       Он дал себе слово забыть Вэй Ина, но уже в третий вечер увидел его во сне, в слезах и просящим прощения на сучжоу.       — Прости, пожалуйста, прости, я не хотел так тебя подвести и подставить!       И Лань Ванцзи, конечно же, прощал, ведь правила запрещали ненависть. И тогда Вэй Ин жестом уличного фокусника достал из-за пазухи двух кроликов и выпивку.       — Я давно хотел это сделать, но все не решался.       И впился в губы Лань Ванцзи голодным поцелуем, от которого во рту разлился кровяной привкус.       Проснулся Лань Ванцзи среди ночи и долго с негодованием смотрел на убывающую луну.       Вэй Ин оставался собой даже во сне и посмел предложить ему вино. Вот только дальше начинались грезы и выдача желаемого за действительное. В жизни Вэй Ин не поцеловал бы его никогда.       Лань Ванцзи опустился на колени. Непрошенное чувство следовало вырвать с корнем раз и навсегда.