О словах

      Это было как смотреть на солнечный свет сквозь толщу воды: можно разглядеть слабую тень и отражение, но не увидеть ни света, ни смысла.       Лань Ванцзи проглотил пилюлю. Телесная слабость и муть в голове, терзавшие его со дня наказания, ненадолго отступили.       Спина болела все равно, но он свыкся с этой болью и запретил себе вспоминать дни, когда все было иначе.       Принять того, что Вэй Ина больше нет, он так и не смог.       Ощупью Лань Ванцзи потянулся к чистому исподнему: брат скоро должен был привести А-Юаня. Сычжуя, поправил он себя. Мальчик долго болел и совершенно забыл свою жизнь на горе Луаньцзан. Ни к чему пугать ребенка видом боли и страданий.       Лань Ванцзи предстояло провести в одиночестве и раскаянии еще два года. Его заключение в домике матери скрашивали растущие на окнах ирисы и орхидея.       Дядя однажды заглянул, чтобы наставить его на путь истинный, но увидев на подоконнике пышные лиловые и ало-черные ирисы, позеленел и вышел, с гневом захлопнув дверь.       Не иначе, вспомнил историю императорской благородной супруги, которая посадила дерево в честь обвиненного в государственной измене полководца и сад лекарственных трав.       Как и Вэй Ина, полководца запретили поминать и не поставили ему и всей его армии даже таблички из персикового дерева. Что же… цветы, как и деревья, ничуть не хуже.       Из окна вдалеке виднелись две точки в белом. Маленькая торопилась, большая — шла степенно и размеренно.       Пока Сычжуй и брат не пришли, Лань Ванцзи мог вспоминать.       И почему-то в голову ему полезла не пещера Сюань-У, где они, двое мальчишек, натерпелись страху, но все же сломали хребет злой судьбе, а возвращение Вэй Ина после трехмесячного отсутствия.       В пещере он понял, что его напасть, кажется, навсегда. Вэй Ин ничего не узнал, только удивился, с чего его сдержанный друг, от которого лишнего слова не выпросишь, вдруг вздумал распускать зубы.       Но Лань Ванцзи поступки всегда были важнее слов, а ничего умнее, чем спросить: «Во сколько ты ложишься», он не придумал.       Тогда надежда еще была. До того, как сожгли Пристань Лотоса и исчез Вэй Ин.       Лань Ванцзи искал его все это время, он ни дня не верил в то, что Вэни победили Вэй Ина, что тот сгинул и больше никогда не вернется.       Но к тому человеку, что вернулся с горы Луаньцзан, к жуткой пустоте в его глазах Лань Ванцзи оказался не готов.       Вместо юноши с веселым нравом, вместо блестящего молодого господина он видел злую и голодную тварь с той стороны.       Тварь хотела есть и умела ненавидеть.       Тварь эта взяла лицо и тело Вэй Ина, тварь говорила его голосом, тварь присвоила себе его силу, поднимала мертвецов, играла на черной флейта и вела в бой армию нежити.       Тварь совершенно не щадила себя.       И тварь эта была Вэй Ином.       Лань Ванцзи по-прежнему его любил, хотя и понимал, что игры с темной энергией — это шаг к помешательству и могиле.       Он пытался дозваться, пытался говорить, но вместо заботы у него выходили сплошь обвинения. Они ссорились и ругались каждый день по малейшему поводу и однажды подрались под хлестким и холодным дождем насмерть.       «Второй молодой господин Лань, — говорила тварь, сверкая красными глазами и вращая меж пальцев Чэньцин, — ты так зачарован собственной добродетелью, что хочешь стоять рядом со мной в белом? Если так, то пошел вон и не мешай мне делать дело».       Лань Ванцзи остался. Для него кампания Низвержения Солнца обернулась историей про подступающую черноту и мрак внутри, про то, как в людях проступает все худшее. В один из дней приехал брат и попросил найти Вэй Ина, тот как раз закончил усмирять поднятых вэньских воинов.       — Что хочет от меня Цзэу-цзюнь?       Услышав колючий и властный голос, брат с трудом удержал лицо. Впрочем, собой Сичэнь овладел быстро.       — Молодой господин Вэй, у меня к вам дело.       — Какое же?       — Я хочу просить вашей помощи.       — А разве я еще нет?       Брат с трудом находился с этой тварью в одной палатке, но держался.       — Иной помощи. Я помню ваши с Ванцзи занятия языком, и я считаю, что они могут сослужить нам добрую службу.       — Они бесполезны.       — Выслушайте до конца, прошу вас. На… на великие ордена, восставшие против Цишань Вэнь, работает множество людей. Они обеспечивают нас сведениями, кое-кто подобрался к Вэнь Жоханю очень близко. И все они рискуют собой. Каждый день.       — Я не понимаю, как наши со вторым молодым господином Ланем занятия, от которых никакого толку, могут спасти кому-то жизнь и особенно ваших шпионам. Я не всесилен. Или же у вас есть личная причина?       Лань Ванцзи догадывался, что Вэй Ин имел в виду. Никто не думает о благополучии солдат и сохранении жизни разведчиков, если уж все попали в жернова.       — Представьте себе, да. Есть человек, которому я хочу сохранить жизнь и который мне помог. Он не выдал меня воинам Вэней, а кроме того, только благодаря его помощи жив я и книги из Гусу. Вы хорошо разбираетесь в математике. Придумайте нам шифр, который бы спасал чужие жизни. Вэни безжалостны к тем, кого ловят за руку.       — Мы тоже.        Это сказал уже Лань Ванцзи, не выносивший, когда брат начинал играть на чужих чувствах столь же умело, как на своей сяо.       Благо, Вэй Ин не позволял сбить себя с толку и ничего не говорил, точно взвешивая все за и против.       — Молодой господин Вэй, позвольте напомнить вам одну истину. «Мятеж не может кончиться удачей, тогда он называется иначе». Подумайте, что будет с людьми на захваченных Вэнями землях, и с теми, кто не успеет убежать. Что будет, если кампания «Низвержения Солнца» потерпит поражение?       Брат стоял насмерть и не собирался уступать.       — Вы можете?       От следующих слов Вэй Ина Сичэня чуть не хватил удар:       — Отдай мне то, чего не знаешь дома.       Пораженный таким бесстыдством, брат зашелся в приступе кашля.       — Молодой господин Вэй, прошу меня простить, но у меня нет внебрачных детей! И даже если бы были, это уж слишком.       В полутьме палатки Вэй Ин улыбнулся одними лишь губами, и это было хуже всего.       — Я пошутил, Цзэу-цзюнь. Мне понадобится помощь вашего брата, ведь две головы лучше, чем одна. У вас будет шифр.       Лань Ванцзи уже доставал из мешочка цянькун тушь, бумагу и ту самую вторую часть «Беседы нефрита и яшмы».       — Я помогу.       Работа над шифром, над выверением каждого иероглифа и впрямь заняла четыре дня, Вэй Ин будто стал собой прежним, но потом змея вновь укусила себя за хвост, а тварь заняла его место       За их спиной полыхали пожарища войны.       Послышался звон музыки ветра и стук отворяемой двери. Лань Ванцзи воткнул в заколку нефритовую шпильку и обернулся. На пороге стояли Сичэнь и А-Юань. Мальчик сверкал глазами и все никак не мог приноровиться к лобной ленте, которую, судя по всему, ему недавно выдали.       — Поклонись, Сычжуй.       Мальчик кивнул и с детском старательностью поклонился. Лань Ванцзи было его обнял, но в его нынешнем положении и думать не стоило о том, чтобы таскать пятилетку на руках.       — Ханьгуан-цзюню грустно?       Этот ребенок умел читать чувства Лань Ванцзи не хуже Сичэня.       — Ханьгуан-цзюнь болеет. Не тревожь его пока.       — Тогда пусть поправляется. Болеть плохо.       А-Юань улыбнулся также, как и Вэй Ин, и Лань Ванцзи как будто стало легко. Хорошо. Ради этого ребенка он будет держаться.       — Мне лучше. С чем пришел старший брат?       Прошел год с того дня, как объявили о смерти Вэй Усяня, и Лань Ванцзи, нарушив запрет, покинул свое заключение. Они с Сичэнем не говорили и не обсуждали это, но… между ними будто пролег глубокий ров с хищниками и черной водой.       Лань Ванцзи стоял по одну сторону, Сичэнь — по другую.       Брат спас ему жизнь и не дал палачам ни оставить его безногим калекой, ни забить до смерти. Но сам с той проклятой горы вернулся будто надломившимся изнутри. И теперь внутрь этого надлома проползала даже не тьма, которая была честным врагом, а странная, похожая на паутину серость.       Лань Ванцзи не знал, как после всего говорить с братом.       И что делать, когда три года его заточения подойдут к концу.       Брат вытащил из рукава юлу.       — Смотри, как крутятся облака. Поиграй.       А-Юань скорчил рожу, вновь став похожим на Вэй Ина не лицом, а скорее выражением слегка высокомерного превосходства.       — Я понял, вы секретничаете.       И заткнул уши, сев в позу «Трех обезьянок». Брат засмеялся.       — Если я прошу играть, то это всего лишь игра. Не больше, но и не меньше. Запусти юлу.       Волчок завертелся, и А-Юань совершенно пропал для этого мира, зачарованным бегом облаков.       — У меня к тебе просьба, — брат разжег жаровню, — позанимайся с А-Юанем. Он неважно говорит на сучжоу и плохо понимает детей из Гусу. Думаю, трех занятий в неделю хватит.       Брат лгал с честнейшим видом. Сичэнь будто хотел подарить им возможность видеться чаще, а потом говорил о том, как Сычжуй нуждается в хорошем учителе, как обижают его другие дети и не хотят с ним играть.       — Никто меня не обижает!       — А Цзиньи кого третьего заставил лягушку целовать?       — Так она же хорошая, — яростно возразил А-Юань, — просто противная и воняет.       Ну да. Совсем как недоброй памяти Вэнь Цюнлинь после своего возвращения. Но после смерти редко кто благоухает пионами и сандалом. Лань Ванцзи взял чашку, тепло которой согревало озябшие пальцы.       — Разве сучжоу не запрещен?       — Верно. Учитель Лань его запретил, я — разрешил. Глупо запрещать язык только потому, что кто-то написал на нем скверную книгу. Нельзя запретить море, брат. Особенно, если море плещется у твоего изголовья. Дети Гусу Лань веками говорили на сучжоу, и будут говорить еще не один век. И разве это не возможность для тебя понять, как дети овладевают речью?       Значит, брату что-то от него понадобилось, причем понадобилось быстро. Когда-то Сичэнь хотел, чтобы его угрюмый младший брат обрел друга, после — чтобы старейшина Илин придумал шифр для шпионов, а теперь, что теперь?       Тот шифр и впрямь спас множество семей и жизней, они с Вэй Ином хорошо потрудились.       — Старший брат прав.       — Я почти всегда прав. Ванцзи, жизнь не кончилась. Ты нужен А-Юаню, и ты нужен мне.       — Дядя справится лучше.       А-Юань вновь запустил юлу, но уже медленнее.       — Дядя занятой человек. Кроме того, он слишком легко теряет терпение. С маленькими детьми так нельзя.       — У дяди больше опыта.       — И больше ошибок. Не всегда опыт — это достоинство, Ванцзи. Безупречность хороша на полотне и в романах. Но там, где дело касается маленьких детей, всегда хаос. А-Юань, скажи, это ведь ты принес на капусту учителя Ланя гусениц бабочки-белокрылки?       — Они хотели есть и чуть не умерли с голоду.       А ведь он успел забыть, как А-Юань голодал на Луаньцзан. Неужели для этого ребенка накормить кого — это высшее проявление любви?       — И Цзинъи тебе помог?       — Да.       — Вот видишь, Ванцзи, боюсь, дядюшку однажды хватит удар от чужой живости. Учитель Лань человек пожилой и заслуженный. Пора ему уйти на покой. Не то Сычжуй и Цзинъи с ума его сведут.       «Я не желаю, — услышал Лань Ванцзи непреклонно властный и твердый голос брата, — чтобы из этих мальчиков делали подобие нас. Мне нужен хороший учитель в Гусу Лань, способный видеть детей, а не свой страх ошибок и вечную правоту».       — Я все еще нездоров.       — У тебя еще два года, чтобы выздороветь. А-Юань, мальчики просили разрешения поиграть с тобой. Можешь идти. Попроси, чтобы тебя проводили.       Когда они остались вдвоем, брат сбросил маску спокойной безмятежности.       — Я почти не вижу тебя, Ванцзи.       — Я здесь.       — Не делай вид, что не понял меня. Ты будто окружил себя раковиной. Я не вижу ни твоих чувств, ни мыслей. Знаю, тебе плохо, но молодой господин Вэй сам выбрал свою участь.       — Я тоже.       «И я ни о чем не жалею».       Потому что в день, когда Вэй Усянь пришел отрывать головы за дорогих людей, Лань Ванцзи наконец перестал колебаться и защитил того, кого любил.       — Но ты еще жив. Подумай о мальчике.       — Что брат имеет в виду?       — Лишь то, что сказал. Я не желаю, чтобы из него вырастили наше подобие. Но подобию сыновей Вэнь Жоханя не дадут жить. Я сам не дам жить.       — Как не дали его родственникам?       Брат повернулся к нему, пылая от гнева.       — Они умерли безболезненно.       Но по лицу, по потемневшим глазам Лань Ванцзи понял: это была какая угодно, но не быстрая и не безболезненная смерть. И Сичэнь это все видел, и никак не мог примирить в своей душе слова и принципы дяди с тем, что произошло на Луаньцзан. А произошло страшное.       — Каждый выбирает свою участь сам, Ванцзи. Молодой господин Вэй выбрал смерть сам. Ты выбрал его защищать.       — А что выбрали старики Вэней?       Эти слова будто ударили Сичэня в самый даньтянь.       — А ты подумал, что эти люди могли делать в Безночном Городе с нашими пленниками? И что бы они сделали с нами, потерпи мы неудачу? По заслугам и честь, Ванцзи.       — Какие заслуги у стариков?       — Я скажу, что им не повезло носить не ту фамилию. Мой брат упрям, как сотня буйволов. Что же, я подожду. А пока….       Сичэнь положил на стол книгу.       — Надо же тебе что-то читать, пока не откроются двери. Сычжуй, — брат открыл двери, — хочешь покормить кроликов?       — Хочу!       — Тогда пойдем со мной. И Цзинъи захвати.       Лань Ванцзи не притронулся к подарку.       Оставшись один, он потушил жаровню и убрал посуду. Настало время еще одной пилюли для укрепления тела и восстановления крови.       Во сне он вновь увидел Вэй Ина, но не сломленным и отчаявшимся, как после Безночного Города, а живым и полным сил. Вместе с мертвым Вэнь Цюньлинем они копали пруд, который отчаянно не желал наполняться водой, а на берегу стоял Сичэнь.       — Вы с ума сошли, молодой господин Вэй? Вы должны были дождаться прихода людей из великих кланов, чтобы засвидетельствовать преступление Цзиней. А что сделали вы? Устроили скандал!       — А мне надо было стоять и смотреть, как погибают от голода и жажды старики и старухи?       Сичэнь думал, как политик, Вэй Ин — как разгневанный человек, на глазах которого свершилось бесчестие. Лань Ванзи хотел присоединиться к нему, но не мог.       Ради брата, ордена и дяди он стоял и молчал. Брат посчитал это поддержкой и зашел с другого краю.       — Вам надо было всего лишь подождать. Теперь в памяти у людей останутся не преступления глава ордена Ланьлин Цзин, а ваше поведение на пиру! От вашей репутации ничего не осталось. Ее ничем не спасти!       С тяжелым вздохом, так, словно ему смертельно надоели и великие ордена, и солнце на небе, Вэй Ин отложил лопату.       — Что такое репутация — хлам и ветошь, которые не стоят ничего. Цзэу-цзюнь, я говорил это вашему брату: мне не нужны люди, зачарованные собственной добродетелью. Покиньте это место.       И они оба ушли, палимые солнцем.       У подножья горы пораженный Сичэнь сказал:       — Знаешь, Ванцзи, твой друг единственный человек, у которого хватило пороху послать меня к черту. Как и Цзинь Гуаньшаня.       — Мгм.       Лань Ванцзи не желал становится ни на чью сторону. Он лишь хотел, чтобы Сичэнь увидел, из какого пекла выбрались все эти люди, в жизни своей не убившие даже богомола.       — Это возмутительно, но я все еще уважаю твоего друга и его принципы. Однажды он похоронит себя, Ванцзи. Такие бестактности не прощают. Особенно глава ордена Ланьлин Цзин.       Ну конечно, сказать о преступлении грех куда больший, чем убийство и издевательства.       — Вэй Ин не просит прощения.       — Держись от него подальше. Иногда люди расходятся, Ванцзи. В этом нет ничего дурного.       Лань Ванцзи больше не смог заснуть. Он зажег светильник и, ни на что не надеясь, открыл сверток, в котором нашел третью книгу «Бесед нефрита и яшмы».       Она оказалась еще мрачнее предыдущей. Героиня и благородная супруга сбежали из дворца, разыграв собственную смерть, но это не принесло им счастья. Благородная супруга в ту же зиму умерла от чахотки, а героиня на протяжении всей истории сознавала, что своей родине она не нужна ни живой, ни мертвой, а то, что она лучше всего умеет делать — отныне нельзя обратить в деньги. Завершилась книга ее пострижением в буддистский монастырь и тем, как к воротам обители привели на учение бедную сироту.       Императора, его окружение, министров — всех этих людей сочинитель показал людьми ничтожными, занятыми лишь собой и самыми жестокими играми на свете. Играми в живых людей, потому что ничего иного они не умели, а сердца их развратила полная власть над жизнями тысяч людей и чужое бесправие.       На последней странице Лань Ванцзи нашел печать. «Спасена от костра в такой-то день и подарена деве Вэнь Цин».       Что же, будет хорошее наследство А-Юаню от тети.       Лань Ванцзи растер тушь и сел писать планы будущих уроков.       Работу о связи обучения языку, мышления и речи ребенка он все же напишет, опираясь на собственный опыт и ошибки, а не на чужой и замшелый ум. Пока же он вывел на бумаге последний иероглиф и полил цветы. У него было еще два года, чтобы успокоиться и научиться жить снова.       Одно Лань Ванцзи знал точно: каяться в ошибках и молить о прощении он не собирался.       Пока же у него был А-Юань, недоделанные дела и черновики.       Диалект сучжоу и люди продолжали жить своей жизнью.