Хосписная девочка

Итачи идеальный до рвотных порывов: если рукав задрать, то пробу обнаружишь девятьсот двадцать пятую — драгоценный ведь мальчик. А у Хидана на портянке рук вены вздуты, потому что напряжен всегда и кровь кислотная. У Хинаты, к слову, — щелочная, которая нейтрализующая. Школу, помнится, Хидан похерил знатно, но на химию заявлялся всегда — узнать, какие вещества можно сложить во что-то метамфетаминное. Спойлер: не узнал и послал нахуй все академическое. — Уж больно живой ты, — Хидан выпинывает окурок с парапета крыши. Он бы и этого выпнул, да только статья уже. — Обещал подохнуть еще в прошлом месяце. Хидан запаивает все больничное глубоко циничным шпаклевочными мазками. — Пригласительный не дошел еще, потерпи немного, — Итачи рассекает воздух глазами. У него под рукавом не проба, а дыры от витаминных капельниц. А еще йодовые гематомы и глаза, просевшие в клиническую усталость. Хидан заходит к нему сидящему со спины. Итачи разлагается снаружи, а он, кажется, гниет изнутри. — Знаю способ быстрее и эффективнее, — хватает Итачи за шкирку до сухого хруста и давит штамповочным прессом: от них до земли пятнадцать этажей и одно толкающее движение. Итачи смотрит вниз, салютируя артериальным перекресткам и бордюрным рейкам: если сбросит, целиться надо чуть левее, чтобы на тугие автомобильные крыши, а не желейных людей. — Хинате что скажешь, Хидан? Он знает куда целить, чтобы хидановский похуизм сразу в ошметки. — Влажность высокая, скажу, — адреналин скачет, загоняя кадык молотом под нёбо. — Крыши скользкие. Хидан задумывался иногда, почему смерти Итачи ждет до трясучки. Понял потом: этот Итачи не борется уже за свою жизнь, только дату предполагаемой кончины в календаре размашистым красным обводит. Вот и Хидан ждет — фиксировано ведь уже, закреплено на уровне государственном, как день города или, скажем, каникулы рождественские. Борется одна Хината, все свое на него растрачивает и срывает сроки. — Сколько мы уже знаем друг друга, Хидан? — Итачи срезает его руку, разгибаясь лентой позвонков. Город внизу издыхает в часпиковой агонии, улицы лихорадит припадочными вывесками. — Я не твоя шлюха, чтобы дни отсчитывать, — Хидан слезает с парапета: тошнит либо от него, либо от высотности здания. — Слишком мало, наверное, чтобы милостями на больничной крыше обмениваться. — Но достаточно, чтобы понять: Хинату не тяну я и не потянешь ты. — С хуя ли? Итачи — это тот, который лидокаиновый. Хидан — напротив, гипертонический. Задыхающаяся Хината аккурат в срединном значении. — Что ты можешь ей дать, Хидан? — Регулярный секс и образцовые анализы крови. Если Хидан молчащего Итачи не переносит, то от говорящего потряхивает всем телом. Хочется врезать ему, чтобы все зубы, мать твою, навылет и скелетный каркас перекорежило, да только распят он уже на штативах капельниц. Хидан расслабляет кулак — лечь бы сейчас под каток седативного — и вскидывает голову в прошпиленное высотками небо. Где там, блять, эти звезды, которые душевный баланс вправляют? — Плевать ты хотел на Хинату, — Хидан прет словесным локомотивом, стирая зубы в крошку. — Не любишь же, да? — Она мне бесконечно дорога. Так вот откуда это ее словоблудие: она с этим ебанутым одну лексику делит. Благо, что не постель и одежду. "Ты мне бесконечно дорог, Хидан" А он чувствует себя бесконечно разбитым, по нему словно товарняк проехался — прямым и обратным рейсом, туда-сюда. От Итачи промозолены глаза, выперчены мысли и связки идут наростами. — От нее не отступлюсь, если ты к этому, — Хидан сцеживает слова, стараясь не скатываться в авангард: куда ему против итачевского античного. — Хочешь остановить — валяй сейчас. С того света до меня добраться сложно будет. Итачи молчит, смотря на него вскользь: Хидану в хинатовском мире не ассимилироваться. Куда он со своими дефектами в феечковое пространство? Все якобы нравственное насажено пофигистично на гвозди: головой качнет — зазвенит дробно в ушах, потому что не приколочено нормально. Хидану же кажется, что посажен на саморезы он весь, прибит ладонями к стене и приклеен к ней мыслями. Ему бы впору задуматься о разности потенциалов, пока руки не оторвало под тяжестью подвешенного тела, но Хидану поебать на теории совместимости. Не будет хватать — найдет и притащит; окажется, что в излишке, — вырвет и дыру забьет полимерами. Он ее любит в три слова и с сотню истерик. — Я вернулась. Присутствие Хинаты — электрозарядом улыбки по замкнутому контуру. Хидан оборачивается, отслаиваясь мыслями. Итачи продолжает виснуть в прорезях новостроек. А она пылит аурно, обтекает обоих и присаживается на парапет крыши, протягивая бумажные стаканы. — Твое "я быстро" в теории растянулось в часы на практике. С плантаций что ли кофе тащила? — Прости, Хидан, — у Хинаты кружка в ладонях, закатный тонер в глазах и Итачи в сердце. — О чем говорили? Эти ее "прости-пожалуйста" всегда комбинацией ударов по и без того выбитому. Хидан вырывает стакан ревниво, понимая, что ревнует он не кофе три-в-одном, а Хинату одну-на-двоих. — О законе преломления света и проводимости воздуха, — бормочет в кислую тину кофейного автомата, понимая, что херню несет. Да, верно: Хидан свет преломляет, а Итачи пропускает сквозь и через. Хината, то бишь, тратится вхолостую. — Неужели? — ветер бьет ее в спину рывками. — Мне расскажете? — Хината запахивает куртку на груди Хидана и расстегивает его душу попуговично. Ему хочется обмотать ее стретч-пленкой слоев в двадцать и присвоить для личных нужд. — Объяснял Хидану, почему небо розовеет к вечеру, — Итачи придвигается к ней ближе, съедая сантиметры. — Ага, и почему люди хуеют к ночи, — Хидан врезается ногой в пробел между ними и оцепляет территорию: мое, не трогать. Есть у него привычка говорить, будто ствол за поясом и граната в заднем кармане — агрессивно и вызывающе. Им троим осталось только за руки взяться и сигануть якорно вниз. Только вот вероятность есть, что эти двое еще и взлететь могут — святые же, — а он тоннель в преисподнюю мордой пропашет сквозь подземный паркинг и сточные воды. — Седьмой час уже, — Хината кидается глазами к часам по команде Хидана. — Итачи таблетками пора закидываться и вразнос уходить. Ему говорили когда-то, что он нон-стопный мальчик — нет, не потому, что продолжительность секса с ним в бесконечность упирается, а потому что тормозной жидкости недостает. Дерется он до голого мяса сквозь вспоротый целлофан кожи, ненавидит до перемолотой грудины, а любит — до синтетического коматоза. Итачи трет веки: Хинату он, бронебойный, тоже размажет по стенкам, потому что безумен и скорость не переключает. Вытянет ее кто-нибудь из-под танковых гусениц после его смерти? — Хината, — Итачи кладет ладонь на ее макушку, улыбаясь. Солнце плывет инертно в глянце растекшихся зрачков. — Приходи завтра, хорошо? Хината смещается осью позвоночника, припадая к нему в ответ. Она начинает отсчет с конца: три ваксовые гематомы на исколотых венах, два слоя бинтов на кистевых сгибах и один большой вопрос по поводу оставшихся дней в его распоряжении. Прикусывает щеку изнутри и кивает головой игрушечно, вверх-вниз, а после — бросается к Хидану глазами, вскрикивая радужками. Хидан пружинит ее падение мысленно, зажимая той уши и блокируя обзор наглухо, — как выживает вообще с такой пропускной способностью? — Погнали, Хината, — Хидан увлекает ее, понимая, что истерика грядет муссоном с северо-запада. — В пробку встрянем. Она отзывается утвердительным междометием и хватается за трос его протянутой руки — вытяни, пожалуйста. Хидан накидывает свою куртку поверх ее собственной, приобняв, — ее прибивает к земле денимной тяжестью и ужасом грядущего. Хидан бурит выход, выдавливая дверь толчком от себя, и пропускает Хинату вперед. Та выбирается из итачевской духоты первой, а он провисает ногой над обрывом порога. — Эй, Итачи, — они говорят спинами, потому что лицами только на личности переходят. Итачи мироточит вопросами, но к нему не оборачивается: только не говорите, что в исповедь сейчас руслом свернет. Хидан обдумывает что-то — протяжно долго, прокусывая мысли до хруста и собирая их конструкторно. Только вот лего-буквы в слова никак не складываются. — Бывай, короче, — плевать, похуй: некролог из себя все равно не выдавит. Лучше убраться из поля зрения, мазнув рукой в воздухе и выведя "адьёс" на прощание закатными красками. Вечер догорает антенными фитилями, стекая воском по бетонному городу и каркасным спинам. И Итачи горит, и Хината тоже: он на нее огнем уже перебрался. Т[д]ушить же остается Хидану — тому, у кого нулевой опыт в гашении и мировое первенство в возгорании.