Хосписная девочка

"В четыре на центральной площади, помнишь?" "Планы изменились, Хидан" "Изменились они или изменил их он?" "Давай в четверг, примерно в пять?" "Давай начистоту, примерно сейчас?" "Мне пора, прости" "Давно динамить людей стало твоим призванием?" Дисплей на прогиб под его пальцами: давит на тачскрин, выжимая экран из корпусных рамок. Вдогонку: "Тебе бы тренинги проводить по тактичному посыланию нахер, Хината" По ту сторону диалоговых окон смиренно замолкают, отмирая буквами в тоннельных путях сообщений. Смахивается переписка, царапается экран и прячется Хината, прикрывшись бегущей строкой "была в сети..." Сообщение "не задохнитесь там в своем счастье" теряется в буфере его сохраненных, но не отправленных. Память у него — в том числе, телефонная — сплошь в признаниях ей и угрозах ему.

***

Они пускают фильм на натянутый парус простыни. Титры плывут колонной имен и фамилий, а она держится за мобильник двумя руками, просеивая историю переписки глазами. — Далеко ты сейчас отсюда? — Итачи взбивает гущу кофейного осадка, помешивая по часовой. — Фильм начался с минуту назад, — тычет ложкой в свет проектора на хлопковой пустоши. Во рту вяжет молотой арабикой, а небо за окном плывет в оттенке холодного эспрессо. — Я здесь, — Хината выкручивает яркость экрана на максимум, упираясь ползунком в верхнюю планку и личные переживания. — Ино пишет. — И что же такого пишет Ино, что в глазах у тебя высвечивается Хидан? — голос Итачи взрывается конфетти из сомнений, бесконечной усталости и хидановских наклонений. "Забери своего отбитого, пока он мне квартиру не разнес", — всплывает пиксельным транспарантом поперек мобильного. Дисплей выбеливает ее лицо, грудь и спинку дивана, обжигает веки и заползает внутрь леской тревоги. — Останавливать ведь тебя бессмысленно? — Итачи делает глоток на моменте яблок в разрезе: что-то артхаусное включили, видимо, с разделкой фруктов по схеме человеческого вскрытия. Хината кратко кивает, выкапывая себя из нагретого пледа. Табло настенной простыни застилается ее тенью — главные герои фильма обрезаны ровно наполовину. — Держалась бы ты от него подальше, Хината. Хината мечется по комнате, разбрасываясь извинениями; пальто застегивается на три пуговицы, а шнурки понуро плетутся следом. Итачи наблюдает за импульсами ее тела с жутким дискомфортом в груди. Чувствует, как дедлайны минусуют дни — раньше месяцы были, однако — и прижимают к обочине жизни. Он, наверное, через кювет вскоре полетит и — бам! — вдребезги о суровую правду медицинских заключений. И ему жуть как не хочется, чтобы Хинату — ту, что на соседнем сиденье — мясорубкой жизни перемололо. Поэтому и отпускает ее с чудовищной тяжестью на сердце: что, если на другом пассажирском безопаснее будет? Вдруг вырулит этот Хидан с бездорожья? Хината распыляется небрежным объятием и обещанием вернуться завтра, выпорхнув птицей через порог. Итачи снимает фильм с паузы на моменте ссоры двух бывших возлюбленных: у Хинаты вкус в кино такой же спорный, как и в мужчинах.

***

— Держать такого на привязи надо, — Ино ведет Хинату через рвы полупьяных тел и конусы битых бутылок. — Еле разняли. — С ним такое случается периодически, — оправдывается, скользнув ногой по луже: кровь или клубничный дайкири? — Тормоза стерты у твоего мальчика. Хината молчит, понимая, что бухой квартирник явно не из привычных ей мест обитания: душно температурой, развязно мыслями и обильно телами. Подъем на второй этаж бьет по мозгам каждой своей ступенью — насчитала порядка пятнадцати, споткнувшись на предпоследней. — Сцепился словами, — Ино проталкивает их обеих сквозь густую прокуренность, — а продолжил на языке грубой физической. Еще и плазму мне разъебал, — выпинывает дверь, приложившись бедром. — Должен мне будешь, слышишь? — кричит в червоточину комнаты. — Да заебала уже! Сказал же — возмещу! — комната кричит в ответ. Ино скалится — жемчужная линия зубов режет воздух полумесяцем — и зазывает Хинату в небрежном реверансе: — Вверяю этого психопата тебе. Единственная с ним справляешься. Хината уже не знает, справляется ли.

***

— Что, тесновато там в раю? — бьет ее интонацией до мозговых вывихов. — Решила ко мне спуститься? — сплевывает кровь мазком по обоям. — Зря. Грязно здесь. Да и я мерзкий. Он трезв на две трети: все, что в остатке, варится в выпитых градусах до загустения. Его ломает чем-то невысказанным, а выплескивать страшно, потому что она в зоне поражения. Гоняет поэтому в замкнутом цикле, надеясь, что распадется частицами. Не распадется: скорее, сам посыпется. — Что-то не поделили? — она присаживается рядом, полоснув себя лезвием выпирающих позвонков: он наточен бритвенно весь, вплоть до линии спины. — Слишком много тут один выебывался и слишком мало получал. Я баланс восстанавливал. Не склонен к отстаиванию справедливости, но ревностен к личным границам: на фразу "Давай поделим Хинату на троих" отреагировал кровавым месивом и битой плазмой под пьяный экстаз обезумевшей толпы. Разняли после расшатанного вхлам Хидана, взявшего оппонента на удушающий. — Зачем вообще пришла? Отвинчивает крышку вермута до смачного хруста и заливает порезы: те шипят в цвете вишневой содовой. Давит на раны до болевой прорези в мыслях и полощет обильно все открытые полости. — Мне уйти? — Хината выпрямляется в спине, подкрепляя намерения языком тела. Хидану кажется, что ему на все похуй. — Сидеть. Нет, не похуй, всего лишь кажется. Поэтому тормозит ее, дернув властно за блузку, даже будучи глубоко обиженным и вусмерть разбитым. Чувство, что черепно-мозговой травмой контузило, а ведь кости у него — литой металл, который плюс сто к бронебойности. Броня-то есть, а наполнение где? Как коробочный. Пустой, почти упаковочный, а она поверх него словно бантом-бабочкой. Хидан тянет ее к себе и ломается в спине: Хината зажата в перегородках его согнутых коленей, лишенная выхода. Он липкий от вермута, купленного за бесценок, и изувечен кем-то уже за бесплатно: что в товарно-денежных отношениях не фортит, что в любви. — Блять, Хината, почему докричаться до тебя получается, только будучи расхераченным в мясо? Смотрит на нее снизу вверх и говорит с ней сквозь звезды: те горят за ее спиной, прорываясь сквозь золу ночи и целлофан окон. А Хината вся в белом — кометная пыль — и Хидану страшно пачкать ее, почти подвенечную, своей первой отрицательной. Откуда спустилась такая? — Можешь достучаться словами, Хидан, — чувствует ее ладонь на своей шее; касание легкое, а он вжимается кадыком в задние стенки горла. — Пробовал, но открытыми ранами эффективнее, — Хидан сжимает ее сильнее, деформируясь протоками вен. — Ты же чертов центр реабилитации, — кровь хлещет на пол в эстетике нуаровой готики. — Знаешь, у меня ведь родители умерли в мои неполные семь. Прохожу как льготник? Он смеется, впитываясь в нее перебродившей хмелью, — пиздец поехавший. Даже что-то инсталяционное находит в багровых мазках поверх ковролина и Хинаты. Стирает кровь ладонью, растянув дорожкой от щеки к шее, и понимает, что зальет сейчас ее всю: чем думает вообще, когда фонит перед ним вся в белом? К нему только в черном, чтобы сливалось с цветом его внутренностей. — Я ведь тебе дохуя даю, Хината, — выискивает ее глаза своими. — Мне разъебать себя надо до комы или костями наружу лечь? — Хидан разводит руки в пригласительном жесте и умоляющем взгляде. — Весь твой, бери. А Хината, как брать, не знает. Как ладони сложить, чтобы принять? А держать каким образом? Обхватывающе, чтобы всей площадью рук, или балансировочно на кончиках пальцев? Она кусает губы в глухом исступлении: кровь сейчас — несводимой краской на стене, плинтусных рейках, на его теле и волосах. Смоешь, а под ней созвездия гематом и шрамы вышивкой — автобиографично даже, хоть историю его личности по рубцам считывай. — Прекрати, пожалуйста... — у Хинаты картинка плывет разводами, мылится сквозь линзы слез и просится наружу истерикой. Хидан хочет любви, которая сугубо персонифицированная. Не той, которая ко всему сущему — в особенности, покалеченному — а другой, которую повесить можно на себя именным бейджем и носить гордо. Той, что будет кричать о взаимной принадлежности друг другу брендовой этикеткой "Хидан-Хината", дважды "Х". Вложиться Хидан готов всеми инвестициями чувств — его любовь не фондовый рынок, с курсом валют не обвалится. Только вот с отбитыми мудаками дело иметь опасно: вдруг доведет до банкротства психики? — Прости за сегодняшнее, принцесса, — пальцами по щекам и кровью по скулам; в поздней ночи его глаз блуждает она, предрассветная. Поклялся когда-то, что любого, кто на слезы Хинату выведет, разнесет. А тут, получается, самому вздернуться надо. — Ты же знаешь, я у тебя ебанутый. Он же помешанный — тот, с которого справочники по ментальным расстройствам пишут. Тусовка этажом ниже ревет басами и хлещет литрами. Они с ней за одной из пяти дверей, запертые в плоскости панических атак. Сегодня у Хидана безумно длинный день и невероятно хуевая ночь.