Хосписная девочка

— Открой, Хината. Два стука через три пинка. Дверь не толще картонной. — Я эту ебучую дверь просто выбью, слышишь? В свидетелях его истерик два этажа и сотни ушей. Хидану плевать, он желает им всем скорой смерти в разъебанных в штукатурное мясо квартирах. Пусть хоть оглохнут от его голоса, у них же жизнь под страховкой; один он на форс-мажорах дни прожигает. — Хи. на. та. Выстрелами букв между перезарядами ощущений: не слышит или игнорирует? Его бесит ответное молчание, коридорное освещение и укоризненное "ебанутый", сброшенное динамитно из приоткрытой квартиры напротив. Хидан впечатывает соседскую дверь обратно, захлопнув ударом с ноги и заткнув путеводным "нахуй пошел". Хидан психует, потому что Итачи и искусственная кома сложились во что-то концептуальное, а он все идейное просто ненавидит. Хидан живет в упрощенных понятиях и двоякое не переносит: зачем аморфная "кома", когда можно в аксиомную "смерть"? К чему прятки за размытыми "все нормально" , когда в реальности: "страшно, Хидан, очень страшно, умирает он, а мне теперь как, Хидан, я смогу?". Он ей давно отдался: бордельный в прошлом, созависимый в настоящем. Один спотыкается — трое наворачиваются: занимательная математика и невероятно херовая координация. — Ты полный пиздец, Хината, знаешь же, да? — трется лбом о дверь, как будто поможет, и выстукивает требовательно костяшками, мол, открой, а? Хьюга в пирамиде его потребностей лежит в основании как базовая. В голове поножовщина, когда она рядом, а дотянуться не получается. Таких, как он, либо на цепь сажают, либо отстреливают, чтобы популяцию сдерживать. А она, посмотрите, приласкала: духу хоть хватит, чтобы пулю меж глаз засадить? Когда дверная ручка проворачивается, Хидан налягает всем корпусом и заталкивается телом вовнутрь, пока не закрылось. Когда влетает в ее квартиру на скорости, спидометр замирает стрелкой на "полегче, смертник", и он дает резко по тормозам. Почти накидываясь на нее глазами, понимает, что любую хуйню стерпит, только пусть творит в его присутствии. Глаза задымленные, голос — обойма из съемных слов-патронов. А Хината вся припыленная, вымазанная в тальке сомнений до матовой бледности: еле стоит, с трудом реагирует. Будто накрыло опиатами, и стоит она сейчас на аварийке посреди дорожных развязок. — Это телефон, Хината, — Хидан выцепляет взглядом черный квадрат ее мобильника: тот лежит на беззвуке. — Через него звонки принимают, в курсе? — сотовый летит в стену, разлетаясь на десятки пропущенных. — А это дверь, — тычет в шовный проем. — Ее, блять, после первого звонка открывают, догоняешь? Нет, угнаться Хината не успевает. Он про дверь что-то говорит, а она все еще выпотрошенный телефон рассматривает, уходя радужками в отрешенную блажь. Ему хочется выжать из нее краски, чтобы выделилась на фоне выбеленных стен. — Хината! — брызгами по обоям. — Мне квартиру расхерачить, чтобы ты внимание обратила?! — ливнем на голову; одежда липнет, словно латексная. — На меня смотри! Она поднимает глаза, а поперек сетчатки бегущей строкой "он умираетумираетумирает". Итачи в коме, Хината почти не в себе. Один Хидан в сознании, кажется, только вот пропил он адекватность и выкурил способность в эмпатию: на них троих не хватит. Лучше бы на героине сидел — точки сбыта знает, — а то Хинату выторговать не получается. Аукционная любовь, проигрышные ставки и обанкротившаяся психика. — У меня лампочка перегорела, представляешь? — у Хинаты голос пылит, изувеченный, он проходит по верхам и оседает порохом на поверхностях: рванет при случае. — И пирог, он тоже сгорел. Тридцать минут по рецепту, а я все пятьдесят продержала. Дура, да? — бессвязный лепет заплетается бредом в волосы. — И телефон отключила, потому что входящих боюсь. И дверь открывать не хотела, и.... — у нее в глазах копошится паника. — Ты видел, в подъезде стены выкрасили в зеленый? Не люблю зеленый... Потому что в играх на ассоциации зеленый всегда больничный. Хината ломается в коленях, прикусывая кончики фраз, и оседает у его ног в позе побежденного: только ему не побежденная она нужна, а завоеванная. Хьюга зажимает уши, потому что все такое громкое /умретумрет/, и всхлипы бьют огнестрельно изнутри. Дыры кривые, и края стежками не обработаны, потому что сосуды рвутся. Изогнутая локтями, позвонками вывернутая — ему кажется, ее кожа сейчас волдырями пойдёт. Чека выдернута и рванет всё к хуям на "три-два-один". — Эй, малыш, — Хидан вровень с ней: когда успела к нему сорваться, всегда ведь наверху восседала? — Поменяю я тебе эту ебаную лампочку, успокойся только, окей? Хината смеется, и смех вшивается леской в его сердечно-сосудистую: Хьюга чуть ли не отдельной фракцией в составе его крови идет наравне с лейкоцитами. Подвальные торчки синтетикой объебываются, а он биохимию под Хинату подстраивает, которая умирает по умирающему. Допинговые чувства — нельзя Хидану на фарме сидеть, сломается окончательно. — Мы с ним книгу читали вслух, — у нее темный цвет волос идеально ложится на мертвую интонацию. — На шестой главе остановились. Давай с тобой тоже почитаем, а? — В себя приди, солнце. Он подхватывает Хинату — вся пульсирует, вдох-выдох-вдох, — сейчас в его руках ткань мироздания в форме кукольной девочки. У этой девочки дрожит тело, руки под дробью мурашек и крик застрял непрожеванным комом в горле. Она бормочет что-то о предстоящих праздниках и пицце на ужин, смотря вниз с высоты его рук, а он шипит в ответ, приложившись плечом об угол шкафчика при заходе в ванную. Хидан не знает правил первой медицинской помощи, потому что всегда последнюю оказывает. У Хинаты глаза идущего на убой, под объективом взгляда карцерная плитка в расфокусе и форточное оконце под потолком. В рецепторы бьет хлоркой поверх яблочного шампуня: где она сейчас? Ступни режутся о холод керамики, и ноги подгибаются под тяжестью воды. Ливневый диск хлещет струей по плечам и ватным мышцам. Хидан выкручивает вентили на максимум, Хьюга выворачивается до фантомных болей — битой по коленным суставам, молотом по пояснице. Вода бежит родником по ее ногам, сворачивая руслом у щиколоток, и оголяет ее практически всю. — Ты телефон сломал... — шепчет сквозь наседающую тошноту. — Знаю, принцесса, — в висок целует. — Новый купим, — в объятия заворачивает. — Какой хочешь? — Я к нему хочу, Хидан, — у нее прощупывается сердечная мышца, она выстукивает "S.O.S." азбукой аритмии. — Очень хочу. Они лежат в акриловой лодке, прибитые ко дну ванны иглами из воды: как распятые, только горизонтально. Почти грешник и около святая — сюжет сродни библейскому, только интерпретация вольная. Хидан лежит под ней, позволяя вжаться в него всем телом и пройти чуть ли не насквозь: это он проходной или она по плотности близка к воздушной? — Я тебя ему живому не отдал, думаешь, отпущу к почти мертвому? Она стонет, продырявленная в решето, и не может из перестрелки чувств выбраться ни ползком, ни перебежками. Пальцами вжимается в его предплечья, слезами теряется в прогибе шеи, ногами путается в его собственных. Сплетается с ним телом и плачет-плачет-плачет, стекая в червоточины водопроводов. У Хидана из душевно-аптечного только пластыри слов, а ей хочется отключиться по всем жизненным показателям. — Не смогу без него. Хидан — катаклизм июльской засухи в пареве ванной. Хината греется о него, сворачиваясь клубком на груди (отопительная система), и дышит ему в ключичные впадины. На контрасте с холодной водой Хидан нестерпимо горячий. — А без меня ты сможешь, родная? Рулетка с "да/нет" стопорится на ожидаемом молчании — оно перекрикивает шум воды и подкапывает корневую привязанность. Думал, переболеет — иммунка бы выдержала, объективно, — да только недуг перешел в хронический. Теперь либо уживаться со степенью инвалидности, либо ему перебираться с хинатовской зависимости на что-нибудь потяжелее — уже подстатейное. — У нас троих почти оргия, Хината. Все мозги друг другу вытрахали. У Хидана в голове тоже все оползнем идет: она бисером сыпется, а у него мелкая моторика отвратная и в воздухе ловить он не умеет. Вот и бьется Хината, врезаясь размашисто, ведь отпружинивать уже не выходит. Он прижимает ее к себе, путаясь пальцами в мокрых волосах, а у нее все тело пальпируется, органами наружу просится в приступе истерии. — Почему еще терпишь меня, Хидан? — вопрошающий шепот сквозь утвердительное касание бедрами. Возбуждение затекает под тугой ремень гроздьями многоточий. — Фетиш у меня на девочек, которые по другим убиваются, — прикладывается затылком ко дну ванны и смеется в запотевший потолок. Хината убивается, а Хидан предпочел бы просто убивать — игра слов через разницу мироощущений. Они лежат, вымокшие и слитые телами, и у Хинаты каждый рельеф на теле обтянут пленочной тканью. Ему кажется, что они в декорациях психоделики — осталось либо вены на брудершафт резануть и кафель кровавым граффити вымазать, либо сексом заняться. Детокс-разрядка через партию в интим. Но брать ее в состоянии коматозника противоречит принципам — это у него-то, беспринципного? — и всякое желание срезается ее всхлипами: душевная, блять, импотенция. Хидан не хочет, чтобы она к нему вниз, его всегда к ней наверх тянуло. Где-то за стенами машины ревут сиренами, светофоры моргают триколором и монорельсы скользят по маслу дорог. Где-то в километрах Итачи на жизнеобеспечении (почти насильственном) и семейство Учиха у меловой черты вечного траура. Однако это "где-то" Хидана мало волнует, потому что в осязаемом "здесь" Хината проваливается в липкий полусон и шепчет что-то обрывочно. Здесь вода смывает все логичное, обнажая сугубо эмоциональное, и им бы просто не захлебнуться. Лодочная ванна, тесная для одного, кажется несоразмерно большой уже для двоих. До дна их разделяет всего три этажа и одно заключение о смерти — кто выплыть сможет, а кто потонет?