Хосписная девочка

Итачи умирает на третий день реанимационного цикла. Облака в тот день складываются в литургические, брызнув косым дождем из молитв, а ночь проносится по крышами шквалистым ветром. У Итачи пульс падает сетами по десять, пока кардиограмма не выпрямляется в рельсовую — нулевая динамика. Смерть фиксируют за девятое число девятого месяца, а палату освобождают уже десятого: пациенты идут конвеерно под каток летальных исходов. Хидан на пересланный кусок текста реагирует подытожным "пиздец" и целится окурочным дротиком в прорезь водосточной ливневки. Сигарету смывает в клоаку канализации, а количество осадков переваливает за порог среднемесячной нормы. Хината из нормативных показателей тоже вылетает со свистом. Примерно с числа одиннадцатого она пожирает себя изнутри, потому что из пищевой цепи выпало жизнеобразующее. Хидан в ответ нервно смеется — тату волчьей пасти скалится на левом предплечье. Не знает он, как душевную экосистему восстанавливать и на ступенях эволюции не спотыкаться, уж простите. А Хината все уходит в регресс чувствами да деградирует ощущениями. — Поешь, а то органы уже напросвет, — Хидан теряет счет времени, ориентируясь по стадиям обострения. — Не хочу, — стадия интоксикации: ее тошнит чувствами и рвет желчью осознания. Несколько дней до обезвоживания, потому что все уже выплакала. — А я откачивать тебя не хочу, потому что не умею. Как так получилось, что помер один, а теряю я другую? Она прячет крики за сжатыми челюстями, а в голове звенит колоколом отчаяние: бум! — со стен сходят обои, которые она с Итачи клеила, — бум! — люстра гниет контактами, и из пяти лампочек три сгоревшие: Итачи в печи крематория тоже горел долго, больше четырех часов. — Уедем, хочешь? — Хидан стучится в окна, но за стеклами ее глаз свет погас. Высотка-душа нежилая, почти аварийная. — Нахуй этот город. У Хидана любовь в рассрочку: исправно эмоциями расплачивается — срок в срок — и ждет, когда она в его собственность перейдет. Проценты, правда, выше средних по рынку чувств, да и платежи ревностью — рабские условия на кабальную любовь. — Не могу уехать. — Отпустить ты его не можешь, а не уехать. Хината смеется, а ему кажется, что задыхается. Она сидит на козырьке подоконника, щекой прижимается к окну и ломается уголком в коленях. А за окном стальной скелет города под окисью заката: там ребра трамвайных путей насажены на хребет магистрали. Там остановки сцепились позвонками, а провода растянулись венозно вдоль улиц. Прокуренный город живее мертвой Хинаты, у которой мелеют глаза, темнеют волосы и выцветает чешуей кожа. Раньше искрилась и пыльцой на руках оседала, а сейчас словно крошится: пепел тлеющих чувств и прах итачевский? — Может, замуж за меня выйдешь, а? — Хидан запрокидывает голову, потому что сидит у ее ног. Рукой скользит вверх от щиколоток и тормозит нерешительно у бедер, поддевая финишный край футболки: мужская экселевская ей почти до колен. Хидановские чувства Хинате тоже несоразмерны — она в них практически тонет. — Прекрати, пожалуйста. Она жмет колени к груди, боясь рассыпаться, — дальше только распад на квантовом уровне. — Дом отстроим, — он встает, поворачиваясь к ней лицом, — собаку заведем, — опирается руками на подоконник и виснет над ней шатром из воспаленных мыслей. За облачностью настроений адекватности не видно. Плюс тридцать за бортом реальности, минус сорок внутри: ее колотит либо от духоты слишком живого Хидана, либо от холода уже мертвого Итачи. — Хидан, — она проезжает по подоконнику, притянутая им по линиям магнитных полей. У него разум сводит, когда она под ним полугоризонтально. А у нее натурально обжигается кожа: пряжка его ремня клеймит, прижимаясь штампом к внутренней стороне разведенных бедер. Больно ее клеймит, ноунеймовую, и хочет сорвать учиховские бирки. Выше поднимется — забрендирует всю. — Сына мне родишь, — ему и полноценной Хинаты не хватало, а когда она пустая стала, так вообще потребности покрыть не может. — Итачи его назовем, хочешь? — слова впечатывает губами в шею, и россыпь признаний теряется в сосудистых звездах: картина космическая. — Охуенно же будет, ну? Хидан знает, что упоминать мертвого в момент, когда руками ныряешь под футболку, а пальцами подсекаешь кружево белья, — примета плохая. Знает и лишний раз убеждается, когда имя Итачи вдруг проходит выделителем по развязности происходящего, где она, почти порнографичная, вжата им в запотевшие стекла. Хината смаргивает оторопь и упирается ладонями в его плечи и держась, и отстраняясь. — Отойди от меня, Хидан, — внутри что-то ревет басами, речитативом проносятся чувства. Вспыхивают бензиновые радужки и прогорают на остатках топлива: далеко не уедут. — Уйди, слышишь? Когда она отталкивает, упираясь коленями в его грудь, ему хочется взвыть по-звериному, чтобы штукатурка посыпалась. Чтобы небо упало и солнце вылилось, тогда его отбитости видно не будет. У Хидана позывное "долбоеб", а кодовое "заебался уже", потому что осточертело все. Он отстраняется телом, а мышцы сводит: вся сенсорика хинатовской энергетикой пропиталась, что не выстирать. Хидан чувствами Хинату обстреливает и спамит нещадно, а у нее папка с входящими запаролена — он не знает, доходят ли письма-признания или фильтруются на подходе. Залогиниться только Итачи мог, который мертвый. А Хидана она лишь гладит на расстоянии. На нем, блять, что, знаки предупредительные: мол, не приближаться — током убьет? А убивать ведь действительно хочется. Чувства выжать из нее хочется и ответной любовью насытиться: не диабетик он, чтобы чувствозаменителями травиться — гребанный суррогат. Хидан смотрит на нее, а под веками копится злость на всех причастных к его помешанности. — Признайся, ненавидела же его, да? — играет ва-банк: спасуешь, Хината? Ему хочется вытрясти из нее эмоции, которое остаточные. Живому Итачи он Хинату не отдал, так тот забирает ее, будучи мертвым. Сука. — О чем ты? У Хидана чернильницы зрачков опрокидываются, и те растекаются маслянисто, наползая на радужки. Тепло ее тела, почти взятого, вплетено в него дикой пульсацией: бабы по нему текут, а он — по Хинате. Охуеть просто. — Ненавидела, я знаю, — он зеркалит волчий оскал, который татуированный, и обнажается аналогично зубами. — За его ебучую жертвенность ненавидела, за его смирение, — Хинату трясет в лихорадке. — За то, что забил он хер на всю эту лечебную поебень и сдохнуть решил, не борясь, — она локтями цепляется за костяки батареи, потому что слова тяжелые, а ноги ватные. — После какого курса химии он сдался, не напомнишь? После первого или второго? Пулеметной очередью по нервам, хлыстом по рукам. Она ладонями закрывает уши, чтобы не так слышно было. — Замолчи, — Хината уходит в блок, но Хидан расплылся голосом по всей комнате: обои ковырнул, паркет вывернул, чтобы впитаться в квартирное нутро основательно. Теперь только сжигать. — Шансы ему давали, Хината, но он же, блять, в отказ пошел и витаминками кололся, чтобы все уж точно по пизде поехало, — она в позе схваченного: руки на затылке, глазами в пол. — Скажи, вы в подсчете оставшихся дней особый кайф ловили? Спрятаться не выходит, и она слушает. Слушает, давясь; слушает, стесывая пальцы в кровь; слушает, умоляя то ли спасти, то ли добить окончательно. На скотобойне чувств уши закладывает от истошного рёва: Хината режет себя наживую. — Он на третьей стадии был... — проклевывается голосом нерешительно. Правда у Хидана выходит изуродованной, в вольной интерпретации. — Да хоть на сороковой! — Хидан не хочет громко, но стены рукоплещут эхом. — Я бы, Хината, на его месте боролся за жизнь, пока все органы нахуй не отказали, — в клетке из ребер его сердцу тесно. — Одну тебя со всей этой жизненной херотой я бы не оставил, понимаешь? Провода искрят, тормоза на износ — самопальный, Хидан часто из строя выходит. Его несет на полной скорости; стоп-кран дернет — вылетит через лобовое и ебнется о реальность дрожаще-растерянной Хинаты. Хидан удары сердца проявляет физически: выпинывает стул, и тот летит диагонально в угол. Слышишь, мол, как люблю? Еще громче могу, еще надрывней, выжав педаль газа в пол и расхерачив всю мебель. — Тебе не понять, Хидан, — Хината держится за подоконник, душой заворачивается вовнутрь, чтобы не задело. Хидан знает, что место в аду ему уготовано: координаты вышлют экспресс-почтой, о сроках условятся, когда завернет за угол смерти. — Конечно, куда мне до вас, блаженных. Если Итачи — самородок, то я по-любому выродок, — Хидана трясет, потому что сигарету выкурил часа три назад, а ее любит больше двух лет. — Но знаешь, чем такие люди, как я, отличаются помимо зависимостей? — вопрос подвисает у потолка, крепясь к люстре. — Со смертью они не мирятся, дорогая, потому что за жизнь зубами держатся, — Хината замирает, прощупывая озвученное. — Терпеть не могу слабых. Хинату весь вечер ломает под разными углами, и приходится ей фиксироваться в неестественных позах. Она сгибается пополам, треснув поперек диафрагмы, а глазами подбирается уже к нему. Хидан подсвечен лампами в двадцать ватт, и свет вдоль контуров его силуэта — точно меловая обводка на месте убийств. Вот так и получается: у нее свет нимбовый, хоть и померкший, а у него — спецсигнальный, который предупредительный. — Почему же тогда ты рядом со мной, Хидан? Улыбается ему, она ведь тоже слабая. А у Хидана улыбнуться не получается: не слабая она, хрупкая просто. Он смотрит на Хинату сверху — значит, мир опрокинулся дном, и земля зависла теперь над небом. На его глазах рушится цивилизация. — Люблю потому что, вот и рядом, — голос придушенный, потому что любовью к ней придавлен силой в пять атмосфер. — Потому что мозг поплыл и адекватность проебана давно. Хидан сам не знает, почему готов на колени перед ней упасть, хотя на колени перед ним обычно падают. Почему сорвался на ней — той, что сидит сейчас на полу и пересчитывает оставшееся; жизненных сил у нее едва на неделю в режиме экономии. Он разглядывает ее, а Хината скелетом вывалена наружу: позвонки выглядывают из-под проймы ворота, подвздошные кости просвечивают сквозь мешковину футболки. Все изгибы словно под гелевой обводкой — остроконечная стала, обрубленная. Крылья срезаны, а рваные траншеи рдеют шрамами вдоль лопаток. — Давай паузу возьмем, Хидан? Паузу в любви, которую Хината вместить не может. Глаза у нее пустые-пустые, словно выкорчевали корневые системы и залили дыры бетоном — заасфальтированная. Когда уличный свет проходит по ней рентгеном и на теле проступают буквенно переживания /И_Т_А_Ч_И/, Хидан выдержать не может и рвется к выходу. Повернуться к ней спиной получается раза со второго, не обернуться у двери — почти с третьего. В голове воет сиреной отвращение к собственному бессилию, а под ногами вспыхивает гневом земля: сбежишь и оставишь? Хидан затыкает себя внутреннего: да, сбежит, выбив дверь с плеча и коврик у входа пнув в бешенстве. Да, оставит, пока последнее не осушил и Хинату не довел до крайнего истощения: эмоционально давно уже выгорела. Да, моральный урод, у которого на странице с пропиской адрес ее сердца значится — даже по паспорту он ей принадлежит. Когда уже ею переболеет? Хината смотрит ему вслед, мало что осознавая. У нее руки сложились крестом на груди, а понимание оборвалось на последнем вдохе Итачи и первой около-истерике Хидана.