Хосписная девочка

Хидан выволакивает обеих в постклубную чернь переулка, вышвырнув через двери заднего входа: Ино и Сакура впечатываются в кирпичную стену, откинутые ударной волной негодования. — Я о чем вас просил, а? — Полегче, Хидан. У Сакуры застряли пробкой в ушах басы клубного музла, а глаза протерлись до капилляров под бликами прожекторов. Во рту кисло от джин-тоника, а лимонный налет на языке — финишной шпаклевкой по рецепторам. Желудок сводит на виражах тошноты, и Ино переминается с ноги на ногу, калибруясь телом. Заебись вестибулярка, однако. — Вы мозги на сучность променяли? — Хидан жмет телефон к уху, обрывая звонок на пятнадцатом гудке. По ту сторону молчат. — Я сказал за Хинатой присмотреть, а не размазываться, блять, телами по барным стойкам! Клубная пьянь вываливается из накуренной утробы с интервалом один человек в минуту, поглядывая на застывшую троицу: две пришпиленные к стене плюс один невменяемый. Сцена криминальная. — Мы Хинату отвлечь решили. — И из головы лишнюю дурь выветрить, — Ино одергивает платье: около десяти сантиметров до ремня и минус сто к пятничному целомудрию. Хидана знатно потряхивает: дурь выветрить путем закачки другой херни? Он этих двоих протащил сквозь парево танцпола и порево жадных взглядов, а третью найти не может. — Всю эту бабскую поебень квадратные метры квартиры уже не вмещают? В бары нахуя тащиться?! — пятый заход на хинатовский номер обрывается категоричным "абонент недоступен". Сакура прислоняется нагретым лбом к кирпичным швам. Стесывает соляную корку на тыльной стороне ладони и усмехается: текила по особой схеме пьется — с солью на пальцы и лимоном в зубы, — а у Хидана любовь к Хинате по особой рецептуре, видимо, — с трепетом поверх аффекта. — Мы тебя сразу набрали, когда Хинату потеряли из виду. Решили, может, она к тебе, ну... Сорваться решила. Хидан вздрагивает: лучше бы к нему. Лишь бы не с крыш. — Я ее уже неделю не видел, — голос каменеет, пока экран мобильника тухнет черным кирпичом. — Думал, без меня быстрее оклемается. Потому что тригерный он, и его присутствие — скрежетом ногтей по меловой доске. Он семь дней отсчитывал исправно, дав себе срок в десять, но сегодняшний звонок за полночь все карантинные меры перечеркнул. Имя Хинаты вновь под двойной обводкой, тройным подчеркиванием и пятеричным восклицанием в графике его будней: расписание на износ всей души. Он жутко устал, потому что чувства не посменно идут, а сплошняком. — Короче, дамы, вы мне сегодня весь мозг вытрахали своей клинической тупизной, — вены вздымаются хребтами на предплечьях, когда он впечатывается ногой в бочины мусорных баков: те дрожат, слетев крышками на землю. — И пока я не сорвался на вас, советую ретироваться отсюда по-тихому, — Хидан трет переносицу, а страхи пробивают позвоночник: Хината может как дома быть, так и на задних сидениях отъявленного мудачья, выпотрошенная тряпичной куклой. У Хидана просажен весь организм, вымотан и заюзан в крайней степени мозг. — А Хината?... — К ней я вас, ебанутых, больше не подпущу, сам справлюсь, — он подхватывает их обеих под локоть, выводя к люминесцентной полоске главной дороги. Думает, что сбросит под колеса первой крупногабаритки, а по факту выискивает глазами шашечную фуражку такси под трехзначными номерами. Сакура бьется рыбой в сети, пытаясь выдернуть руку; в ее зрачках плывут сигнальные огни перекрестка. Ино семенит следом, балансируя на подножках наточенных шпилек: с высоты каблуков открывается обзорка на машины в потоке. — Постой, Хидан, давай мы... — Попиздите мне тут, — желтушный седан тормозит у обочины, разевая пасть истесанной двери. — К вашим крайне херовым услугам прибегать я не собираюсь, — Хидан запихивает их в автомобильное нутро, игнорируя всякие телопротесты. Ино пытается вывалиться в дверную прорезь, пока Хидан ныряет в водительское окно в обмене парой слов и десяткой купюр. Сакура вжимается спиной в замасленные сидения, глазами лезет в зеркало заднего вида. — Хотя бы позвони, как Хинату... Хидан срезает фразу нервным хлопком по двери. Взболтанный салон кренится на бок-другой и трогается нерешительно, моргнув фарами в стайном косяке авто. Хидан цедит злость сквозь стиснутые челюсти и сплевывает желчь, стекающую ядом по кромке зубов. Во рту вяжет. Маршрут до хинатовского дома моргает пикселями и вьется змеей по трехбалльным пробкам и камуфляжным улицам. Хидан скроллит карту, двигаясь по северо-западу, и запускает навигатор: женский голос из динамика желает удачного пути и хорошего настроения. Хидан желает себе не сдохнуть в пробуксовке сегодняшней ночи, хрустнув ключом зажигания в такт побелевшим костяшкам.

***

Хината запрокидывает голову до тянущей боли. Звезды слетают с латексного неба и заползают калейдоскопно под веки: весь мир перламутровый. Асфальт под ногами горит и плавится. Она идет босая и балансирует на лезвии бордюра: руки раскинуты крыльями в стороны. Упасть не боится. Трехполосная магистраль расшита пайетками разнокалиберных машин, которые ревут, — у Хинаты закладывает уши, забивается ватой сердце и купируется мозг. Уперлась уже в верхнюю грань болевого порога и бьется напролом затылком. Не больно уже, просто гематомы растекаться продолжают по телу. То о кафель в ванной ударится случайно, то подоконник войдет поперек живота: десятый этаж — смерть или инвалидность? Иногда даже нож проходит по касательной — близко-близко, но не настолько. Однако сегодня ей чертовски легко, неприлично прекрасно: промилли в крови разогнали застойные мысли и шоры с глаз сорвали. С каждым выпитым шотом мир расширялся, а Итачи задвигался все дальше: Учиха, кажется. Умер, вроде как. Любит его до сих пор, если не ошибается. — Потерялся, малыш? Ее даже чужие голоса не пугают. Чужие глаза в мишуре похоти мало волнуют. Она спрыгивает с бордюра и приземляется неуклюже, разъехавшись коленями в стороны. Смеется еще потом, теряясь голосом в рыке ночного города: уличный свет ложится на нее плешиво, почти безобразно. — Может, ко мне пойдем, а? Хината не знает, кто он такой: глаза не хидановские, интонация не итачевская. Не из привычного ей треугольника чувств, видимо. — Мне домой надо, — не голос — наивный лепет. Она смотрит доверчиво, по-детски: у ребенка задрано по бедра платье, помада выплыла за контуры губ, а в зрачках сверкают блесной осколки вечера. Все растеряла по дороге из клуба. Трезвость выронила, рассудок проиграла, сделав ставку на самостоятельность, а сама опять не справляется. — Зачем домой? — у этого "кого-то" руки чужие, ползущие хирургически вверх по треснутому телу. — Со мной веселее будет, обещаю, — ночь поджигает фитили кометных хвостов, и небо вспыхивает, абсентовое, — только вот не выпить одним залпом. Они, кажется, на мосту сейчас: Хината видит, как бликует черным целлофаном река, убегая за горизонт. Над головой идут внахлест балки, и выгнуты дугой арочные полукруги. — Я вам нравлюсь такая? — она жмурится в ответ на прикосновения, унимая тошноту. У Хинаты разбиты в кровь колени и ресницы в блестках беспамятства — она смаргивает полусон, но проснуться не может. Обмякает в руках незнакомца и просто позволяет, потому что тело от разума отслоилось. — Конечно, нравишься, — у нее все ладони в шелухе горящего неоном города. — Хорошая ведь девочка. Хорошая — от хороших разве уходят? Хината кривит губы. — Согласен, хорошая, — в сумасброд ее пьяных мыслей вклинивается динамитом голос третьего: доносится он сверху. — Я вот, правда, не очень. Остатки разума вшиты в Хинату ампулой, что лопается под децибелами собственного голоса и брызжет вдруг осознанием: — Хидан... Когда она проклевывается голосом и смотрит на него просяще-жалобно, выглянув из-за плеча ублюдочного вида парня, у Хидана слетают крепежные и он подрывается к ним. Оторвать посягнувшего на Хинату трудным не представляется, равно как и отшвырнуть его метра на полтора: тот отлетает, сбитый с толку возникшим из ниоткуда Хиданом. Это "ниоткуда" сложилось из скорости в сто пятьдесят на спидометре, сорока минут виляния по дорогам и бесконечного счета до ста, чтобы сбить градус паники. — Какие конечности первыми вырвать, мудила? — Хидан впечатывает безымянного в асфальт, опуская обмен любезностями: имя если и потребуется, то только для гравировки его на могильной плите. — Шанс тебе даю путь выбрать, по которому на тот свет отправишься, — коленом давит меж лопаток. — Охуеть я благородный, правда? — руки выкручивает под тупыми углами, понимая, что с корнем вырвет. Хината поднимается с колен и пошатывается телом, реанимированная его присутствием. Сердце стартует, бросаясь зверем на ребра, и она зажимает аорту ладонью: стучит нещадно. — Пусти, ублюдок. — Зря ты к ней сунулся, знаешь? — Хидан разворачивает лежачего лицом к себе, примостившись пальцами на обрубке шеи. — К этой девчонке один неадекват идет комплектом — акция невъебенная, — расплывается в улыбке, позволяя вчитаться в безумие мимики. Его трясет. — Приятно познакомиться, мразь, — ударом выбивает зубы и выжимает щедрые хрипы. Кровь сыплется на землю монетами по пять, ложась идеальными кругами. Хидана накрывает на второй минуте мордобоя и десятой мантре: у него психотрюки по борьбе с гневом в отдельной папке сохраненок висят, да только не помогает. Хината дышит глубоко и пятится опасливо назад. В спину кричат моторы; авто мчат по трехполоске во встречно-параллельных потоках. — Хидан, давай домой пойдем... — рвется шепотом к нему, но через бронестекло накрывшей злости только кричать: по-другому не слышно. — Потерпи, солнце, — тело под ним извивается. Хидан блокирует выпады, срезая их на подходе. Кровь въедается в асфальт дорожной разметкой: двойная сплошная из потерянной адекватности. — Я тут из одного анонима еще не все мозги вышиб. — Хидан, пожалуйста... Она теряется в пространстве. Полнейший блэкаут. Обрываются контакты, оголяются провода и рвутся сети — обесточенная, и глаза будто не видят. Хината семенит к дороге, зажимая голову в ладонях, а ночь все крошится. Сумерки накрывают капюшоном временной слепоты, а от машин она глохнет. Из клубной светомузыки да в бесшовный мрак. Она кричит "помогите!", прощупывая темноту. Она шепчет "прошу", шагая в болевой шок — четвертая степень душевной инвалидности. — Хината, пока я тут с ним... — Хидан отрывается вниманием от избитого, понимая, что увлекся. Вылавливает Хинату в океане помех и давится последними словами: она вальсирует со смертью посреди машин, ведомая рефлексами. Дыхание срезается на пути к дрогнувшим связкам: — Стоять, Хината! Фюзеляжи авто смигивают свет фарами, ревут гудками, скрипят и перемалывают шинами, грозясь забрать. Хидан знает точно, что не отдаст. Нет, не в бога играет, просто делает все возможное, чтобы у него, такого приземленного, хоть что-то внеземное осталось. Он с места сорвется на третьей космической, что ногу сведет от перепада скоростей; в голове переберет весь пантеон богов, заключив сделку во всеми разом; рукой дотянется до ее предплечья, моля ту обернуться. Все сделает, но не отдаст. И Хината это тоже знает и лишь убеждается, когда заглядывает в сигнальные глаза встречной машины в недоумении. Когда встречается взглядом с водителем — тот выкручивает руль и жмется к соседней полосе, — а после чувствует рывок на себя. На себя: то есть от себя самой, но прямиком к Хидану. Черный хэтчбек проносится в интимной — читай, околотравматичной, — близости, резанув острым свистом по перепонкам. — Рехнулась совсем?! Вновь почти, но не совсем. Как случайные ножницы у запястий, которые слишком тупые; как блистер таблеток по вечерам, которые слишком слабые. У "самоубийства" и "самосохранения" разные корни, но одна приставка, и для Хинаты два этих слова сплелись в одно приговорное. Мир кружит ее в водовороте событий, и она ищет точку баланса. Скользит по верхам ощущений (копает глубже — больнее в разы) и в итоге безопасность находит в его руках. Она жмется к Хидану, так, чтобы мир сузился квантово до точки и перед глазами лишь он стоял — такой постоянный в ее жизненном непостоянстве. Он чувствует, как она припадает к нему жадно-жадно, словно впитаться хочет, и почти хнычет в грудь. Над ними виснут карнизные звезды, циркулем очерчена луна и штрихами зарисована туманность. Арена недавнего кровопролития пуста: избитый вусмерть умчался вниз по мосту, выждав момент. У Хидана в дрожащих объятиях спрятана дрожащая Хината: она расшита бисером озноба и прошиблена насквозь страхами. Хидан унимает гул рефлексов, подстегнутых отсроченной катастрофой. Ему тоже страшно было — безумно страшно, до отказа систем. — Далек я от всей этой супергеройской тематики, Хината... Пробиваются наконец легкие, распахиваются глаза. Он снова дышит и оттаивает телом, выводя Хинату из шоссейной посттравматики. Подхватывает ее на руки и переносит на безопасное от дороги расстояние. Он изрядно вымотался за эту ночь. Конкретно поизносился нервами в упадке моральных сил. Ощущение, что они с ней места спутали в суматохе: Хидан теперь в роли спасителя, у которого из сказочного инвентаря не лук и стрелы, а воспаленные чувства. — Цела? — он оглядывает ее изучающе. — Болит что? Они вдвоем словно продуманным комплектом идут: его битые костяшки да ее стесанные коленки. Коллекция "Весна-Лето-Отчаяние", выстраданная лимитка. На Хинате васильковое платье: непорочное, как небо, и короткое, как рукава его футболки. На ней помада в цвете вызревшей земляники и гуашевые стрелки на глазах ласточками вразлет. Хинате не идет, и Хидан хочет пройтись по ней растворителем, чтобы краски сползли. Что там от нее вообще осталось? Забавная картина выходит, однако: не человек он, а повязка на чужой ране. Только вот у всякой повязки лимит впитывания имеется, и ему вбирать боль Хинаты все сложнее — малолитражка души больше не вмещает. Он скоро трещину даст, а она — она же, черт возьми, захлебнется. — Заебался я уже, — голос набит хрипами настолько плотно, что швы расходятся. — Честно, принцесса. Они оседают на землю вдвоем, скользнув спинами по прутьям ограждений. В затылок бьет влажным муссоном река, на плечи давят прессом остаточные часы бесконечной ночи. Хидан роняет голову на скрещенные замком руки, и поплавок медальона свисает грузилом над просыревшим асфальтом. Перед глазами проносятся приквелом кадры ее почти-смерти. Хината подползает ближе, сдирая босые ступни о наждачку асфальта. Хидан вдается спиной в перила, а позади река в режиме паводка: они тут все через край льются. — Ты ушел в тот день, — головы он не поднимает, а лишь провисает ниже в проем меж коленей. Под натянутой кожей перекатываются гребни лопаток. — Почему не вернулся? Все еще пьяна. В гербарии чувств она сейчас пустоцвет. Хината тычется лбом в его руки, ладонями взбирается вверх по предплечьям и замирает пальцами на шее — его подвеска покачивается в такт ее душевным порывам. — Потому что ты меня прогнала, забыла? Слова пружинят от земли и вонзаются штырями "придурок ты, Хидан" , входя под челюстью и пробиваясь через макушку — осознание собственной ошибки идет насквозь. Он ее любовь загадывал каждые праздники, изредка — на выходных, осушая бутылку вермута за собственное счастье. А теперь что делать им обоим? На троих соображалось проще, помнится. Верстка ночного города собрана макетно: из кубиков домов сложена, из пирамидных крыш и квадратных вывесок. Хината бьется об углы внешнего мира до синяков, ведь все такое острое. Она прислоняется щекой к голове Хидана и рассыпается тихими всхлипами, теряясь слезами в рукаве его рубашки. Что с ней происходит? Почему прогорклость сидит налетом на языке, а он глаз не поднимает? — Больше не уходи, ладно? Надрывно выходит, словно волком на луну, и что страшнее — так похоже на него самого. Хидан всегда убежден был, что если Хината и Итачи идеальны в своей схожести, то он с ней сочетаем лишь за счет полярной разности. Но империя чувств пала, и на хинатовских развалинах воздвигается нечто морально покалеченное, будто вылезшее из родословной самого Хидана. Хидана этот факт пугает. — Я не буду прогонять. Обещаю, — чем дальше в слова, тем больше в истерику. Хината цепляется пальцами за его скрещенные. Хидан отрывает голову и раскрывается, ранее закрытый позой. Смотрит на нее бесконечно устало и вместе с тем неверяще, а тело ломает в ответ ее всхлипам. Ее нужда в нем — равносильно ли это его влюбленности? Хидан не знает, Хидан все чаще сомневается. — Иди ко мне, Хината. Она ныряет в тепло его тела, впущенная уличным скитальцем: после минусовых значений ночных странствий плюсовые тридцать семь у его сердца кажутся обжигающими. У Хидана альтернатив ее любви нет — может, в этом проблема? Заменил бы, как сигареты никотиновым пластырем, да вот нечем. Склонный к зависимостям, непреклонный в чувствах. — Я тебя пить научу, хочешь? — прячется за легкой усмешкой, а в голову словно страхом из дробовика зарядили. — Ты меня из запоя вытягивала, а я покажу, как в него входить правильно, — у него ноги сводит от пережитого, но еще не прожеванного ужаса. — Личный коуч по саморазложению, круто, правда? — Угу, — Хината отзывается ему в грудь, подбирая колени и заворачиваясь в его близость. Успокаивается, чувствуя, как ладонь ложится мягко на ее макушку, а фетровая рубашка покрывает гипсовые плечи. Ночь обрезается по контурам, словно фотокарточка в память об уходящем дне. Хидан подпишет этот кадр двадцать первым числом настоящего года. На этот год выпала смерть Итачи, душевная гибель Хинаты и его собственное выгорание.