Хосписная девочка

Блядская клиника в плоскости двушки на пятом. За окном стеклопакетные соты многоэтажек и трафареты магазинных вывесок. Хидан смахивает пепел, вглядываясь в очертания креста на аптечном банере: идеально бы смотрелся на нем распятым. Висел бы напротив продуктового на радость местным. Дискаунтер-Хидан, гребаный лоукостер. Он почти смеется, потому что психически списанный. Сигарета обглодана до фильтра, а Хидан выжран до голых нервов – глаза искрят в переменной сети сердечного тока. Ебанет на раз-два. – Мы ведь в нормальность не сможем никогда, правда? Хидан практически полый и табачный дым теряется в венозных путях: нулевая тяга в легких. Тяга лишь к ней осталась, тяга хроническая, та, что из медкарт и с яркой симптоматикой. Клиническая помешанность в контуре инфекционной любви. Рецептик на взаимность выпишете? – А может, эта ненормальность и есть норма, Хидан? В остальное не вписываемся, почему-то. Ее любовь безрецептурна и околотерминальна: только гнить остается в гепатитных чувствах. – Хуйню несешь. Мы даже не пытались. Обида взбирается к нему по линиям ее рук, что вдруг опоясывают тугим кольцом. Обида острит ребро ее ладоней, что прикладываются лезвием поперек грудной клетки. Обида плавит кожу судорожными выдохами – Хината стоит, уткнувшись ему в спину, и дышит часто-часто. – Я не могу, Хидан. Вместить твою любовь не могу и отдать в ответ – тоже. – Оттолкни тогда. Нахуй попробуй послать, заяву накатать за домогательства. Хотя тут, скорее, он сам изнасилован по всем фронтам. – Не получается, представляешь? Обида затекает в полости разбитого тела, стынет канифолью в продольных шрамах и собирается по линиям в кричащее обожание – начало с двух общих букв и конец в параллельных смыслах. Он ее любит – настолько любит, что жить к ней переехал, чтобы истерики амортизировать буфером из чувств. Чтобы каждое утро встречать горячим чаем и ублюдской программой на втором федеральном. На старте дня она улыбается, полуживая, а на финише будней плачет, уже полумертвая. Жизненный цикл длительностью в двадцать четыре часа, это суточное беспамятство проглатывает ее целиком. – По кругу ходим, милая, – поворот на сто восемьдесят. Ее макушка вровень с линией его плеч, она смотрит снизу. – Где там выход? Челюсть у него сжата – фильтр прокушен почти насквозь. Он понятия не имеет о метафизике любви, но у них чувства растут опухолями на тканях души. Каждое воспоминание – спидозными иглами под кожу, а прикосновения – сифилисными поражениями слизистых. Больно выходит в итоге, до ментальных горячек. – Я сама выбраться не могу, Хидан. Так наружу хочется, веришь? Хината отнимает сигарету, касаясь пальцами его дрогнувших губ. Для него каждый жест – голая провокация. Каждое слово – заряженным стволом в рот по самую глотку. – Снаружи не менее уебищная ситуация, малыш. Может, запремся тут вдвоем? Два пишем, три в уме. Святая троица: Итачи уже на пантеон богов взобрался – с самой верхушки на них взирает, пресвятой, блять, мученик; Хината, почти апостол, его судьбу отзеркалит и учения итачевские в массы понесет; Хидан же… Ему место в коммуналке преисподней, блуждать будет по всем дантовским кругам поочередно. Ощущение, что жизнь уже протекает в адовом спектре. – Выходит, я держу и отпускаю тебя одновременно? – Хината прикусывает сигарету, коснувшись фильтра кончиком языка. Опосредованный поцелуй: она чувствует Хидана сквозь прогорклый табак дешевых мальборо. – Выходит, что так. Он готов опуститься перед ней на колени, замереть в главопреклонной позе – простите, молитвенной? – и заглядывать услужливо в ее глаза. – Прости меня, Хидан, – она делает затяжку, давясь словами и глотая дым двумя судорожными вдохами. Мысли стопорятся желейным косяком обрывочных воспоминаний. – Одной мне страшно. С тобой – чуть более выносимо. Больничное настроение. Исповедальный жанр отношений. Ему кажется, что она глохнет по всем органам чувств. – Курить вредно, малыш, – окурок летит штрафным броском в угол комнаты. – Эту дрянь – тем более. Зрение в отказ: раньше в ее глазах читались галактики с сатурными кольцами радужек, теперь же зрачки – чаши кратеров в обломках космических тел. Слух в дефектах: сплошь шумы на низких частотах, которые не перекричать. Вкусы, запахи – все в минус: она игнорирует пресное настоящее и смакует прошлое, обжигая рецепторы остаточными воспоминаниями. Осязание – последний оплот: она живет прикосновениями. Тело отвечает на жар его ладони всполохом цепных реакций – от трепещущих ресниц до дрожащих коленей. – Сильно болит, а, принцесса? Хидан притягивает ее ближе, заглядывая вовнутрь: изнанка – она теперь снаружи. Патовая ситуация. Вывернули ее, выпотрошили, на колени насильно поставили, чтобы ползла и стесывала себя до мяса. Не Хината – гнойный абсцесс, который вскрыть страшно, потому что сепсисные чувства хлынут в кровотоки. – Очень болит, – шарик запущен над колесом рулетки; она ставит фишки душевных сил на «красное». – Когда пройдет? – Когда настрадаемся до стадии принятия или самовыпилимся красиво, – Хината разбивается о беспросветное «черное». В казино жизни она банкрот. – Контрольный выстрел мне в голову сделаешь? Только чур без дрожащих рук и холостых патронов. Хидан смеется – скалится по-волчьи – и сжимает ее в объятиях: не летает больше, крылья содрали и сакральность низвели до пошлой низменности. Как вернуть ее в плоскость высших сил и уровней метафизики? Хидану бы смотреть на нее, кометную, как прежде: задрав голову и приложив ладонь козырьком, потому что слепит. Он, язычник, в Хинату уверовать готов и без крестовых походов, обрети она прежнюю форму. Стертая до язв, пропитанная его запахами и снизошедшая до совместных вечеров под виски, она его страшит. – Выходи за меня, Хината, – читает как мантру, отрекаясь от дьявола, который словно одна из его ипостасей: как отодрать от себя грешность и роль пастора натянуть? Амплуа отбитого мудака святости не предполагает. – Трижды за последние два дня? – он замуж зовет, а она считает. – Единожды на предстоящую вечность не хочешь? А вечность – она здесь: застыла секундами на лоджии прокуренной кухни, втерлась минутами в штукатурку несущих стен, часами застряла в герметике кафельных швов. Вечность – она в стекающих воском слезах, в таблетках обезбола и растянутых футболках по бедра. Ебаный хоспис.