Любовь зла

Душистая ванная, тысяча запахов, витающих по просторному помещению, расслабляющие густые пары жара, одиночество. Атанасия успокаивалась в такой обстановке, окунаясь с головой в тёплую воду и выныривая, словно рыбка из озера. Всех горничных она распустила, даже Лили попросила не мешать её уединению. Настроение, с которым она прибыла обратно в родной дворец было отвратительным, а на сердце царила тяжесть – Атанасия даже не заметила, когда перестала сдерживать себя, стоило ей оказаться среди толпы женщин и девушек. Возможно, чуть позднее, следующим утром, она об этом пожалеет и будет очень-очень кроткой с теми, кто за неё переживал, таким образом искупляя свою вину; однако сейчас чувства бурлили тяжёлые и неприятные, а царившее в комнатах оживление могло только ещё больше усугубить положение, поэтому наследница особо не заморачивалась над своими словами и попросила всех уйти и не возвращаться до утра. Атанасия сама набрала ванную, приготовила одежду и надлежащие предметы гигиены – впервые с того времени, как переродилась в этом мире, и это доставило ей такое огромное облегчение, будто жизнь потихоньку налаживается и ничего страшного не произошло – привычные действия, тяжёлый труд разгоняли тучу над головой и цепи, сковавшие тело, и раздражающие тонкую натуру, привыкшей к радости и собственному контролю за своею жизнью. А когда она окунулась в прелестную воду, наступил огромный кайф, с которым плохое настроение улетучивалось, будто его и не было только что. Мысли отходили на второй план, давая волю только движениям, приносящим удовольствие и облегчение. После неприятных минут на балу принятие ванны показалось раем на земле, а уж в одиночестве – совсем блаженство! Когда девушка вдоволь наплескалась и поплавала, она пристроилась у бортика ванны и стала блажённо отмокать, запрокинув голову к потолку. Мысли потекли размеренным потоком и не такие ужасные: Анастасий представал в них всего лишь виконтом, а не старшим братом отца, который просто пригласил на танец и ничего дурного не сделал, что он даже не сможет добраться до неё; потом перед взором проносились послы, танцующие пары, музыка, льющаяся будто из ниоткуда, сотни и больше разноцветных бликов, великолепие зала, яркие цвета на её платье, скромные наряды дебютанток, поражавшие воображение не яркостью или великолепием, а скромностью и скрытой силой красоты, отец и его танец с ней, его удивлённое лицо, которое вспыхнуло гневом, её собственная дрожь и застывшие слёзы в уголках глаз, недовольство и недоверие. Император, правда, думал, что кто-то обидел его дочь, но не смог ничего сделать, поскольку Атанасия не пожелала знакомить его с опасным обидчиком, а лишь тянула поскорее уехать обратно, в родные и безопасные ворота дворцового комплекса. Девушка настолько размякла, выпустила напряжение и предалась своим ленивым мыслям, нисколько не пытаясь глубже анализировать или раздумывать, что не заметила, как задремала, уставшая, но довольная купанием. Чёрная антилопа, вся разукрашенная непонятными символами и образами, скакала как чёрная смерть, перепрыгивая через препятствия, проносясь сквозь ветки и кусты, словно могучий и безжалостный ветер. Не нежное животное, а зверь в обличии хрупкого создания, мощный защитник, ведущий на жертвоприношение, а может и нет. Священный зверь... Лес безмолвен и тёмен, непроходим и ужасен – недовольство и кровожадность таятся в каждом просвете, в каждом тянущемся лепестке, лиане или колючках, в каждом гнущемся стволе. Но антилопа сильнее мрака, бесстрашнее лесных созданий и величественнее сумрака, укрывающего таинственный лес. Обстановка давящая и неприятная, ужасом повсюду веет и отчаянием от скелетов, сгинувших вдалеке от дома, каждый из них мертвец, но каждый живой, как при жизни, и тоже тянет руки, будто в мольбе, в желании ускакать отсюда. Но всё это лишь воображение, а могучий зверь скачет дальше, как гроза, и не останавливается, пока вдалеке не блеснул яркий лунный свет. Красивая поляна, спокойная и тихая, от неё веет добротой и защитой – она полная противоположность своему мрачному и ужасному соседу. И в ней посередине стоит женщина в плаще, тоже чёрная как смерть, смотрящаяся на этой чудесной поляне чужеродным элементом. Она оборачивается к антилопе, с улыбкой на устах – лица не видно, только узкие и синие губы. Атанасия резко проснулась, разбуженная видением и смутным чувством беспокойства. Вода уже остыла и не так приятно грела взбудораженное тело, которое стало от знобной прохлады слегка дрожать. Вылезти из ванны было делом одной секунды, но оно затянулось на минуты, поскольку принцесса ещё не до конца проснулась и действовала заторможенно, всё ещё прокручивая в голове обрывки исчезающего сна. Голова плохо думала, а сердце ещё не вернулось в нормальный ритм. "Чёрная смерть, священный зверь, необыкновенные символы – вот это да! Словно я очутилась в ужастике. Надеюсь только, это не вещий сон? А то как-то становится совсем не по себе" Завернувшись в огромное махровое полотенце, прикрыв все интимные части тела, девушка вышла и с разбегу упала на кровать, краем глаза замечая, что небо уже очень чёрное, напоминая недавний сон. Полежать на кровати было очень приятно и тепло, однако засыпать под одеялом не хотелось, а тело начинало требовать каких-то действий. Оставшиеся часы до рассвета Атанасия просидела в кресле, читая книгу, которая очень кстати пришлась. В следующий раз, надо будет обязательно попросить отца поставить книжный шкаф прямо в комнату, чтобы иметь возможность в любое время, даже ночью или на рассвете, забываться в чтении. *** Клод находился в самом скверном духе. Сразу после того, как они приехали и Атанасия убежала под громкие восклицания Феликса, он поднялся в свои покои и едва сдерживал так нехарактерные для него порывы покрушить мебель вокруг. Рычание то и дело стремилось выйти наружу, чтобы стать предвестником уже материальной бури, в которую могла попасть не только мебель, но и люди. Феликс, уже много лет знавший привычки и характер правителя, не посмел нарушить тишины и хоть что-то сделать – он только встал по стойке смирно возле двери. Клод носился по комнате, как рассерженная пантера, не в силах утихомирить собственный гнев. Его руки подрагивали, выдавая желание убивать, а фигура непроизвольно выдавала ауру опасности. Это было впервые после смерти Дианы – когда он так сильно выходил из себя. — Феликс! — тихий голос раздавался пускай и приглушённо, но не менее грозно – разнообразные оттенки в этом одном слове предвещали нечто плохое. Клод никогда не кричал, считая это привилегией нервных женщин, но никак не крепких и сильных мужчин. Рыцарь знал об этом не понаслышке, поэтому за всё время привык очень чётко слышать всё, что говорит император, особенно когда это произносилось таким говором. — Да? — и всё-таки аловолосый был не очень уверен в том, что сейчас скажет его сюзерен, а потому голос слегка его подвёл. — Значит, так ты выполняешь свои обязанности, — это был даже не вопрос, а приговор. — Так ты следишь за безопасностью принцессы, — а вот тут упор был сделан на обязанностях рыцаря. — Ты должен был помешать любому, кто бы приблизился к ней с недобрыми намерениями! Должен реагировать на каждого, кто посмеет обидеть мою дочь! А теперь она вся в слезах возвращается. Она даже не смогла насладиться балом и моим подарком. Феликс бледнел на глазах, но всё так же держал спину прямо, а руки опущенными в знак смирения. Клод смотрел на него, холодно сверкая глазами, и безжалостно вбивал гвозди в сердце стражника. Тот и сам осознавал свою вину, поскольку до дворцового комплекса ехал с тяжёлым сердцем и беспокойством. — А теперь ты должен сказать мне, кто тот смертник, что посмел обидеть мою дочь. — В-Ваше Величество, принцесса затерялась в толпе... и я не смог увидеть... эм... я только разглядел, что волосы у мужчины были чёрными... и... э... лица не смог увидеть. Клод, казалось, был потрясён, по крайней мере на секунду его глаза распахнулись, а затем стремительно сузились, выдавая крайнюю степень бешенства. Феликс сглотнул, представляя, как его зароют в землю из-за некомпетентности. По правде говоря, он тогда, на балу, отвлёкся на какую-то милую барышню, которая привела своих подружек познакомиться с "кровавым рыцарем". Как так получилось, что он не удержал своего внимания? Ему показался разговор дам таким забавным, что, кажется, он обо всём забыл, в том числе и о том, что Клод ждал от него вестей. А в последние минуты он чувствовал себя уже утомлённым и лишь краем глаза уцепился за алое одеяние принцессы: она сама как-то странно отступила от мужчины, белая от напряжения, и быстрым шагом ринулась к императору, на ходу нечаянно задевая гостей. Когда Феликс, завороженный таинственностью наследницы, наконец очнулся и оглянулся на её партнёра, то уже никого не застал. — Всё ясно... Передай к утру Атанасии, что я буду ждать её в обед на чаепитии. Если она будет занята, всё равно приведи; и никаких планов на этот день! Распорядись, чтобы завтрак и обед подали в мой кабинет, а ужин – в малую столовую. А теперь выметайся! Послышался стук двери, и мужчина остался один в покоях. Ярость клокотала внутри, но срывать её на рыцаре было глупо и бесполезно – наказание тот получит позже по всей строгости допустимого проступка. Клод продолжал всю ночь метаться по комнате, постепенно успокаиваясь, но не забывая своего гнева, который запер глубоко в себе, чтобы в подходящее время выпустить наружу и испепелить наглеца. *** "Печальный конец ждал её. Спустилась с горы она, чтоб мужа своего спасти, но семья под опалой осталась и горестно умолять начала её. Кому отдать сердце? Кого спасти? Решилась она идти и найти подсказку по дороге – половина до мужа, половина до семьи. И был явлён ответ ей – только смерть спасёт всех, ни туда, ни сюда. И вот она летит в пропасть, да не сама, а ветром подхваченная; как знак был дан ей, и спасение для всех оно дало." — последние строчки из короткого рассказа о горном народе были прочитаны, а книга отброшена в печали. — Не понимаю я этих горцев или как их там: готовы пожертвовать собой, когда неизвестно, принесёт ли это пользу. Да и грустно слишком. Почему нельзя выбрать их всех? — ладони легли на колени, а головка принцессы склонилась, будто в печали, слегка набок – таким образом она задумывалась над извечными проблемами человечества. Уже рассвело. Лучи солнца робко заглядывали в покои, не смея проникать дальше подоконника. Их тусклый туманный свет освещал комнату прозаически, придавая предметам обихода некого шарма, которого в дневное время они лишены. В воздухе витал сонный туман, столь привлекательный для тех, кто любит поспать подольше; атмосфера утра насыщена сладкими запахами природы и свежестью наступающего дня. Атанасия вдохнула его всеми лёгкими, чувствуя себя гораздо лучше, чем несколько часов назад. Все проблемы отступили под напором этого "наркотика", рассеялись, и мир стал казаться безопаснее и гораздо теплее. Окно скрипело на ветру, раздувая лёгкие занавески с цветочным орнаментом; ветер проносился по комнате нестройным потоком. Это такое хорошее начало дня. С занавесками, кстати, пришлось особенно возиться. Клод ни в какую не позволял снимать старые тяжеленные шторы, богатые и красивые, но Атанасия всё-таки смогла его убедить позволить ей это – взамен она стала проводить в кабинете отца больше времени, наблюдая за его работой, за тем, как быстро двигается его изящная кисть, как задумчиво склоняет он голову, точь-в-точь как сама Атти, как его внимательный взор подмечает любую мелочь, а глаза по-разному меняют свой блеск – в зависимости от настроения от этих строчек. Девушке нравилось всё в её отце, порой она даже забывала, как он убил всех девушек, стоящих по случайности или глупости на его пути к мёртвой Диане, и как приказал казнить всех остальных во дворце – это всё забывалось перед его любящим взором и глубокой привязанностью. Просто со временем она привыкла к его трудному характеру, как привыкла когда-то работать в доме опекунов и на работе. И, конечно, она перестала потакать его прихотям и больше не позволяла напиваться в её Дни Рождения, вместо этого таща за собой праздновать вместе с другими в саду. А по ночам, бывало, ложилась на его софу, не позволяя скидывать себя, и смотрела укоризненным взглядом, буквально указывая на единственное место для сна – кровать. Но это было давно, теперь же было неприлично молодой девушке находиться в покоях мужчины ночью, однако Атанасия иногда инспектировала отца, не позволяя ему гробить здоровье. И это помогало, ведь Клод не мог противиться чарам дочери, позволяя ей творить, что вздумается, и говорить то, от чего у других был бы вырван язык – правда, в конкретных случаях. Ей многое позволялось, многое дарили и давали то, чего она хотела. Сказка, а не жизнь... Дверь отворилась с тихим звуком, который потонул в тишине быстро и нисколько не отвлёк думы принцессы. Лили тихо зашла, думая застать подопечную в постели, однако ненарочно споткнулась и ухватилась за стену – громкий звук спугнул девушку. — Ах! Лили? — Принцесса, прошу прощения, я думала, вы ещё спите, — няня коротко поклонилась в знак приветствия и тут же подошла поближе, заглядывая в название книги. Сама книга не очень привлекала, так что скоро она продолжила: — Заходил сэр Феликс. Он просил вам передать, что Его Величество планирует чаепитие в обеденное время на обычном месте. Завтрак и обед пройдут без него, а на ужин вы соберётесь в малой столовой. — Вот как? — девушка лишь малость была удивлена, учитывая вчерашний вечер, безвозвратно испорченный и навевающий теперь лишь уныние. — Хорошо, я поняла, Лили. Сегодня я хочу просто отдохнуть, на завтра позови, пожалуйста, мадам Сперадо – мне с ней надо будет поговорить. И отмени все остальные занятия. Лили поклонилась и ушла выполнять поручения. Кажется, что-то назревало.