7 жизней

4

      «Всё детство я провёл на попечении у тётки (горбатой носатой женщины с огромными зубами, как у лошади), поскольку матери до меня дела и не было. Для неё я был лишь случайностью — кружка пива, пара минут плотских удовольствий с незнакомцем из паба и последующие мучительные девять месяцев.       На каждый день рождения я загадывал, чтобы мама хотя бы приехала, пусть и хмельная. Но каждый год она регулярно отбывала срок за кражи и клялась и божилась, что разгульный образ жизни непременно бросит и всю жизнь положит на моё воспитание. Однако планам её было не суждено свершиться и она скончалась от какой-то болезни.       Надежда сбежать от тётки пропала, а женщиной она была крайне своенравной и жестокой. Не раз и не два она вымещала всю свою озлобленность за внешнее уродство, бедность и тотальное одиночество на мне. Лупила она меня по поводу и без: то по щеке треснет, то поленом огреет. Благо и умерла она вскоре после матери.       Так я остался один-одинёшенек на улице. В работный дом попасть не хотелось, а есть на что-то было надо. Так я и начал воровать по мелочи: то хлеб стащу, то фрукт какой. Через пару лет я начал втихую шарить по чужим карманам и подворовывать. Сначала я крал понемногу, а потом научился вытаскивать целые кошельки.       Однажды за моим грязным делом меня поймал богатый господин. Он схватил меня за ручонку, криво улыбнулся и потащил за собой. Я громко кричал, вырывался, но кого же интересовала судьба воришки-беспризорника?       Господин оказался добрым. Он забрал меня к себе домой, дал работу и растил как родного сына. Но был и за ним один грешок — он до жути любил играть в карты и мог проиграть в них такие суммы, что мне и не снились. В любую выдавшуюся свободную минуту он предлагал сыграть и, конечно, лихо обставлял меня. От восторга он пьянел и по-дружески надо мной подтрунивал.       Господин женился. Его жена ненавидела меня почти так же, как и тётка. Она пренебрежительно швыряла мне вещи, ядовито улыбалась и любое моё общение с господином пресекала. Карты ненавидела.       Горе нависло над нашим домом, когда господин серьёзно заболел и скоропостижно умер. Госпожа возымела все возможные права на имущество почившего. Меня она гнала в три шеи.       Тогда же я вернулся к делам бесчестным. Сначала я играл в карты на деньги с пьяницами в местных пабах. Естественно, шулерства моего никто не замечал, поэтому я и выходил всегда победителем. Потом, изловчившись, я пробился в круги «более высшего класса» и там точно так же обставлял глупых зевак. Вскоре все высшие чины на званном ужине какого-то банкира ломали голову, как бы вернуть проигранные денежки. Ловкость рук и щепотка мошенничества.       Там же, в высших кругах, я и познакомился с беспредельно богатой старушкой. За всю свою долгую жизнь она несколько раз овдовела и всё наследство её богатых мужей отходило к ней. Несмотря на громкость своего имени, на самом деле она была бесконечно одинока. Родственников у неё не было, а все дети умирали ещё в младенчестве.       Представившись неким небогатым графом из некогда знатного семейства я познакомился со старушкой, желая ободрать её как липку. Женщиной она могла быть опытной, не падкой на манящий азарт, но в старости что только не может взбрести в голову. Как ни странно, но вскоре в её доме я стал желанным гостем.       Для неё карты — лишь развлечение, а деньги — безделушки. Она никогда не видела бедности, не голодала. Для неё дорожайшие деликатесы на завтрак, обед и ужин были столь обыденны, что она была готова скормить их свиньям. И меня (уже взрослого мужчину с душой того бедного мальчишки) её беспечность возмущала. Я всегда мечтал быть частью этого глупого высшего класса, я всегда хотел наедаться досыта, я не хотел бедствовать, поэтому во что бы то ни стало я пытался ей угодить.       И мои планы сработали. На бесчисленных званых ужинах она представляла меня гостям, как родного сына, приглашала с собой на службу в церковь и в конце концов обещала отписать мне всё своё состояние.       И я должен бы радоваться, ведь для достижения моей детской мечты оставалось всего пара шагов, но на душе было паршиво. Какой ценой я достигал своей цели? Скольким людям я солгал, скольких нагло обокрал… Я притёрся к несчастной одинокой женщине лишь из желания лёгкой наживы! И всё ради чего?       В дань памяти моему господину, которому я был благодарен всю жизнь, я отказался от чужого огромного наследства и навсегда покинул тот дом.       Умер в нищете.»       По ощущениям дни без Хосока казались неделями. Кто бы мог подумать, что Юнги так прикипит к этому незнакомцу из клуба. Джин оказался прав, но от этого только паршивее.       На следующий же день после их поездки на велосипедах Юнги свалился с температурой под сорок. Ночью он то сбивал одеяло ногами в изножье кровати, то заворачивался в него с головой. Парень то дрожал от холода, то сгорал от жара. И всё так эфемерно, словно в бреду: мутный расходящийся по ореолу свет от нелепой лампы, двоящиеся в глазах книги, тёмные размытые круги… Нормально уснуть удалось только под утро, одиноко свернувшись клубком в изголовье кровати.       Проснулся он только во второй половине дня. Нос заложен, во рту сухо, как после похмелья, губы все растрескавшиеся. Юнги попытался встать, но тут же упал обратно, поражённый внезапной головной болью. Боже, он столько всего мог сделать за этот день, но так и останется в кровати? Прокручивая у себя в голове эту мысль он и не заметил, как веки вдруг снова потяжелели, и весь мир погрузился в темноту.       Так продолжалось неделю, где каждый день, как день сурка. Он просыпался и снова засыпал, лишь изредка выходя на улицу в аптеку или в магазин. Хоть ел он мало и закупался очень скромно, денег всё равно начало не хватать, но выходить ни с кем на связь Юнги не собирался. Как позже выяснилось, Джин названивал приятелю как сумасшедший, а Хосок настрачивал эсэмэски на этот раз уже без смайликов.       Юнги просто нужно было время, чтобы привыкнуть к прежней жизни с её серостью и бессмысленностью. Всё, поигрался и хватит.       Всё равно он в жизнь Хосока никогда бы не вписался. Он яркий, активный, целеустремлённый… Непостижимый для Юнги, в общем. Даже если бы он решился во всём признаться, может даже показать свою книжонку, рассказать обстоятельства дела, поверил ли бы ему Хо? А если бы и поверил, то ответил бы взаимностью или промолчал? Глупо предполагать, что ответил бы. Что может предложить ему Юнги? Что он может сказать? Как они вместе смогут построить что-то, если Юнги уже ни на что не способен, кроме разрушения? Как он будет сподвигать Хо на подвиги, если сам видит в себе лишь ничтожество?       Всё пошло бы по стандартному сценарию, где Юнги якорем тянул обоих на дно.       А если он только вообразил себе эту влюблённость? Может это лишь минутная страсть, основанная на лёгкой симпатии? Ещё всего пару недель, и всё пройдёт… Вот только почему тогда так болит сердце?       И Юнги часами так мог сидеть, задавая вопросы в пустоту и ожидая какие-то ответы. Иной раз он поднимал взгляд на зеркало, будто вопрошая «Что со мной не так?», но даже сам себе он отвечал лишь молчанием. Из отражения на него смотрела его точная копия, вот только взгляд у неё был безжизненный, отчаявшийся и тупой, как у рыбы, запертой в аквариуме полном мутной воды. И хотелось кричать, головой биться об эти ненавистные прозрачные стены, но всё что он мог — это только тупо смотреть и хлопать жабрами, пока острозаточенный нож не снесёт ему башку.       Выздоровев, Юнги продолжил поиски работы. Продвигались они со скрипом, да и без особого энтузиазма. Неоконченное образование никому, естественно, было не нужно, каким бы знающим дело или мастером на все руки Юнги не был. И парень это понимал, поэтому брал разовые подработки в виде сборки коробок для пиццы или авторучек. Джун в универе часто на такого рода работу соглашался, ведь, как известно, студенческие годы — годы голодные.       Иногда Юнги даже выбирался из своей каморки, потому что сидеть в четырёх стенах — невыносимая пытка. Он не мог похвастаться частотой социальных контактов и новых знакомств и прекрасно это осознавал. Он всегда был тихим ребёнком-домоседом на радость матери. В какой-то мере этим он с ней и был схож: к моменту его рождения всё общение матери с подругами сошло на нет. Однако она никогда Юнги этим не попрекала и всегда говорила, что те от неё сбежали из-за каких-то разногласий и чересчур разных характеров. Хотя Юнги почему-то всё равно чувствовал себя виноватым, но вот по каким конкретным причинам объяснить не мог. Раздумывая над этим, он часто приходил к выводу, что таким странноватым мазохистским способом пытался показать своё уважение к жертве матери.       Но, возвращаясь к теме, дневная жизнь в квартирке оказалась просто сущим кошмаром. Юнги пересекался с соседями изредка, кивая в знак приветствия и прощания. Проживая бок о бок с ними не один год, он даже не запоминал их имён. Разве что знал в лицо пару старичков, мужика из комнаты за стенкой и женщину, оставшуюся после развода с мужем ни с чем. Все они казались людьми тихими и вполне адекватными, но Юнги, видно, ошибался.       С утра до вечера разведёнка грызлась с мужиком по поводу слишком громкого просмотра телевизора; старички роняли вещи с чудовищным грохотом, носились с целыми тазами непонятно для чего нужной воды, бегали с чайниками по коридорам (один раз чуть не ошпарив разведёнку) и конечно без умолку причитали на мужика. Выставлять соседа святым тут, конечно, глупо, он и сам был хорош. Как-то раз он заглянул к Юнги без стука чтобы занять денег, однако тут и ежу понятно, что ушёл, так ничего и не получив.       В попытках сбежать от этого нескончаемого безумия Юнги уходил на вечерние прогулки. Солнце к тому моменту уже садилось, окутывая кроны деревьев янтарным блеском. Листва тихо перешёптывалась от малейшего дуновения ветерка. С сумерками на город спускалась и приятная прохлада. Гулять в такое время — одно удовольствие.       Он плутал по улицам, оставаясь для прохожих всего лишь призраком, невидимкой. Все они куда-то спешили: кто домой к семье после долгого трудового дня, кто-то с учёбы, кто-то на работу, а кто-то отдыхать. А Юнги… А Юнги шёл без цели и смысла. Просто от скуки, просто от усталости. С Хосоком было куда веселее. Он привносил собой ощущение лёгкости, радости, беспечности и правильности. С ним всё и исчезло, заместившись тошным унынием.       Однажды Юнги пришёл на пирс, как-то безмолвно уже ставший «их пирсом». То же время, то же место, но Хосока нет. Обиделся, наверное. Интересно, рад ли Чимин такому раскладу, уж всё-таки он тоже оказался прав.       Море вскипало. Чёрные, как жемчуг в его глубинах волны пугающе накатывали на пирс и шипя разбивались, оставляя за собой лишь влажные пятна и белую пену. Бушующее, беспокойное, но по-своему прекрасное море. Казалось, сама природа будто о чём-то предупреждала.              Юнги проснулся к середине дня. Холодный дневной свет еле-еле проникал в комнатку через грязное окошко. Сегодня он опять уснул лишь под утро с книгой в руках, однако, не помогло. То ли книга скучная, то ли с самим Юнги что-то не так, но парень не верил ни одному написанному в ней слову. Любовь в ней была прилизанная и светлая до безобразия, описанная грубым высокопарным языком, что воспевал уж в сотый раз пресловутых бабочек в животе и метания то в жар, то в холод.       Вообще любовь переоценена. О ней пишут, как о некоем возвышенном чувстве, поняв которое, ты понимаешь и смысл жизни. Хотя, в свою очередь любовь — чувство вполне обыденное. Она должна быть проста, привита с самого рождения, понятна каждому ребёнку. Не стоит она всего этого идеализирования, не стоит клише и стереотипов. Для каждого она по-своему волшебна.       В дверь кто-то постучал. От неожиданности Юнги дрогнул и немного смутился. Неужели сосед?       Тогда постучали ещё раз, уже настойчивее. Юнги поднялся с кровати и приоткрыл дверь.       На пороге стоял Хосок и сначала Мин не мог в это поверить. Он потёр слипающиеся сонные глаза кулаком, испугавшись, что всё может оказаться лишь сном или какой-то ошибкой, но всё происходило взаправду.       Вид у Хо был уставший, но не сравнимый с его приятной леностью после тренировок. По осунувшемуся лицу было видно насколько он измотан и зол: глаза впавшие, губы поджаты, весь так и пышет яростью. Но его гнева Юнги не боялся, потому что весь страх перекрывала собой необъяснимая радость.       — Знаешь, что забавно? — прервал молчание Хосок. Юнги так и не смог ничего сказать, но Хо ответа и не ждал. — Ты у меня дома уже сотни раз был, а я у тебя ни разу.       Юнги всё так же безмолвно пригласил Хо в комнату, больше похожую на заброшенную ячейку склада: стол, книги, кровать, горы шмоток и нелепых безделушек. Неведомо чем он руководствовался, когда заводил Хосока в такой бедлам.       — Доволен? — прозвучало грубее, чем Юнги планировал.       — Вполне, — коротко ответил Хосок.       Не зря Юнги нарёк просыпающееся в нём чувство «странным», потому что объяснить словами, что он ощущал, находясь с Хосоком, практически невозможно. Хотелось бежать от него, но к нему; гнать в шею, но умолять остаться. Что-то такое же яркое, как страх, но в то же время манящее, как ласки.       — На самом деле я хотел вернуть тебе толстовку. — Из-за пазухи он вытащил аккуратно сложенную чёрную вещицу, купленную когда-то по уценке в секонд хенде, и любезно протянул её Юнги.       — Спасибо, — выдавил он из себя.       — И ничего больше не скажешь? — поинтересовался Хо. На лице промелькнула тень болезненной улыбки. — Так и оставишь всё?       — Я…       — У тебя обстоятельства? Обстоятельства поступать как мудак? Исчезать без объяснений на недели, не отвечать ни на одно чёртово сообщение!       — Хо, послушай…       — Будешь оправдываться? В который раз будешь оправдываться! — Хо неприкрыто злился. Его буквально распирало от гнева и обиды. С каждой секундой его хрипловатый полушёпот всё больше переходил на крик. — Всегда у тебя на что-то есть причины. Бесят мои друзья — скажи прямо! Ненавидишь меня — скажи прямо! Не хочешь, чёрт возьми, общаться, так скажи, блять, прямо!       Сорвавшись на мат, он немного остепенился. Юнги и до этого слышал, как Хо лихо вклинивает в обычный разговор какое-нибудь хлёсткое словцо, но никогда они не звучали из его уст так пронзительно и прямо.       Юнги не смел ничем отвечать. Чувство стыда отозвалось в груди ужасающей болью. Он ведь всё прекрасно знал, видел его почти насквозь, в душу влез, всё перерыл и так и оставил. А ведь самому на душе теперь неспокойно, отрезвляюще горько.       Так и не дождавшись ответа, Хосок вздохнул, с усталым сопением потёр переносицу, встал на ноги и собрался было уходить, но вдруг обернулся.       — Ты ведь для меня не пустое место, — слезливо воскликнул он. — И я… А… Я…       Он не сказал больше ни слова, а Юнги и без них всё понял.       Сердце упало в пятки. В голове мелькнул извечный вопрос: «Что делать?». Он не умеет любить по-настоящему. То чувство, что он когда-то мог по ошибке назвать любовью — жалость и никчёмная добродетель. Даже такое простое чувство для него неизведанное, чужеродное, пугающее. Никто не учил его любить. Любви вообще никого не учат. Нет однозначного трактата, нет чётких объяснений, есть лишь чувства, но их никогда не распишешь до мельчайших деталей. И как вообще человеку понять, что он влюблён?       Юнги в любви никчёмен, но Хосок почему-то по нему убивается. Всё пытается убежать, а не может: так и застыл у двери, а в глазах слёзы стоят.       Он любил Юнги сегодня и сейчас, не взирая на всю его зашоренность, забитость и все глупости, что он когда-либо совершил. И если сейчас Юнги с ним простится, то не увидит больше никогда. Нет времени оправдываться, нет времени меняться, нет времени больше ждать.       Юнги загрёб Хосока в свои объятия и не собирался отпускать. Всегда так делала мама в пылу жаркой ссоры, и всегда это спасало. Весь гнев, все слёзы прорывались в них, все обиды безмолвно исчезали. То были самые чистосердечные и честные извинения, не требующие лишних слов.       Даже Хо замолчал. И в тишине было слышно, как беспокойно колотится его сердце. Впервые за долгое время его хрупкая маска наконец треснула и разбилась. Перед Юнги он предстал настоящий, обнажённый, с душой, вывернутой наружу. А та разбита, искалечена. Юнги хотелось залечить эти раны.       — Юнги, — всхлипнул Хосок ему на ухо. — Только не обижай меня больше.       — Не буду, — покачал головой он.       Юнги потянулся к Хо первым, обхватив заплаканное разрумянившееся личико обеими руками. Проведя пальцами по горячим щекам, он прильнул к его губам, мягко ткнувшись носом-кнопкой в медовую кожу. Целовал он аккуратно, дав волю лишь чувствам, а не ощущениям. Не было ни спёртых лёгких, ни бешено колотящегося сердца, ни земли, уходящей из-под ног. Крохотная комнатушка, заваленная книгами так и осталась лишь комнатушкой, вот только теперь своим присутствием её озарил Хосок.       Даже отстранившись, друг друга они не отпускали. Так и стояли посреди комнаты в полнейшей тишине, сомкнувшись лбами. Слова здесь были лишними. Они понимали друг друга лишь по лёгким касаниям, томным взглядам и сбивчивому дыханию. Наконец Хосок даже улыбнулся, но теперь по-настоящему. И глядя на счастливого парня не смог удержаться и Юнги.