7 жизней

5

      «Судьба (или что бы то ни было) снова сжалилась надо мной, и я родился в более чем обеспеченной семье. Отец, сколько я его помню, всё время работал, изредка уделяя время семье, а мать была женщиной крайне избалованной и требовательной, но меня любила больше всего на свете; часто хвалила и заваливала подарками. Я её терпеть не мог.       Всегда она одевалась по моде, читала любовные романы и при любом удобном случае корчила из себя разностороннюю личность, хотя на самом деле была до жути глупа. Верно только благодаря красивому личику и ловкому умению очаровывать мужчин она и вышла замуж, хотя впоследствии, соскучившись по мужскому вниманию к своей персоне, часто изменяла моему отцу.       Никогда не смогу назвать точное число её любовников (в моей голове они остались только тёмными силуэтами). Скажу только, что спала она со всеми без разбору, будто была какой-то портовой шлюхой, а не женщиной «высших кругов», однако все кавалеры были ей под стать — тупые безграмотные свиньи.       В раннем детстве мать часто нахваливала меня, сетуя на мою тонкую душевную организацию и чистое незапятнанное «проблемами взрослого мира» сердце. Она пророчила мне большое будущее и всеми фибрами души желала, чтобы я вырос гением, хоть и, по сути, я вырос в такого же бездарного остолопа, как и все её любовники.       Всегда я учился в лучших школах с величайшими (по утверждениям других богатеньких родителей) преподавателями. К семнадцати годам я якобы начал делать успехи в живописи (хотя на самом деле перекупал незаконченные полотна у бедных студентов и кое-как заканчивал их), что не могло не радовать мою мамашу. Она безбожно тратила деньги, а я развлекался с девчонками. Господи, как же легко их было развести! Стоит брякнуть что-то про Рембрандта или художников Возрождения, как у них отвисали челюсти, а уже через пару минут они сами лезли к тебе в штаны. Ужасная, конечно, пошлость…       Естественно, заметив мою неуспеваемость, меня быстро вытурили. Моя мать не была бы моей матерью, если бы мы ушли без скандала. Она грозилась прикрыть эту шаражкину контору, а всех учителей и директора заведения выставить на мороз. Кричала что-то про адвокатов и суды, но я уже и не вслушивался.       В это же время мать узнала, что отец нашёл новую пассию. Девушка была моей ровесницей и на вид очень схожа с моей матерью. Будь мама на двадцать лет моложе, я бы решил, что они сёстры. Каждое её слово сквозило кокетливой фальшью и лёгкой девичей дуростью. Эта девушка была мне отвратительна.       Вскоре отец пожелал развестись, что стало для матери большим ударом. Отвыкнув от скромной захолустной жизни, она была не готова работать и зарабатывать деньги своим трудом. Она закатывала истерики, где то плакала навзрыд, умоляя отца не бросать её («Если не для меня, то хотя бы для нашего сына!»), то насмехалась над ним. Я и не думал, чем всё может обернуться.       В очередном приступе истерии мать наглоталась сильнодействующего снотворного и запила стаканом виски. Исход сразу ясен, однако нелицеприятная картина — растрёпанная и заплаканная мать с посиневшими губами, полулёжа на кровати, невидящим взглядом смотрит на разбитый стакан и мокрые пятна, оставшиеся от рассыпанных кубиков льда — на всю жизнь (как иронично) осталась у меня в памяти.       Отцу, похоже, всё уже было безразлично. После похорон он быстро выпроводил меня к своим родственникам, а спустя полгода женился (уже на другой пустоголовой красотке, ещё более молодой).       Но его я не винил. Я продолжал жить на его обеспечении и ни в чём не нуждался. Скажу больше, в своей жизни я не работал ни дня! Всю свою юность я растрачивал деньги и менял девчонок как перчатки. Как ни странно, а тактика с напускной разносторонностью работала безотказно. В зрелом возрасте у меня было семь браков, как несложно понять, стремительно развалившихся. Все женщины, которых я встречал, быстро надоедали своей безобразной тупостью, меркантильностью и ложью. Что ж… Подобное к подобному.       Своим детям я никогда не был хорошим отцом; я был безразличен к их судьбам. Я не растрачивался на их образование, не делил наследство, потому что был ужасно скуп. Естественно, весь мой выводок меня ненавидел. Страшно подумать, сколько раз они проклинали меня.       Всё то, что так уверенно строила семья моего отца на протяжении долгих лет, быстро рассыпалось в моих руках. Людям на фабриках было нечем платить и всё что мне оставалось — это распускать народ. Счета всё капали и капали, но банкротом я себя не объявлял вплоть до самой смерти, а умер я жалким ссохшимся старикашкой, оставив детям только бесконечные долги.»              После всех разбирательств и скандалов Хосок будто бы пошёл в наступление. Действовал он решительно и все возражения пропускал мимо ушей.       Первым делом он разгрёб весь тот бардак, в котором прибывала комната в последние годы. Целыми днями он расставлял книжки по авторам, цвету и первым буквам названия, и вскоре на столе и полочке ровными рядками выстроились целые полчища романов, очерков и просто рассказов, гордо выпячивая красочные переплёты.       А Юнги всё метался от стенки к стенке, приговаривая, что Хосок не обязан разгребать его вещи, что не должен лишний раз дышать пылью и в конце концов просто тратить личное время. Хо на его слова лишь снисходительно усмехался, заколачивая очередной томик «Властелина колец» где-то между «Хоббитом» и другими книгами серии.       И во всём с ним было так: ворвётся аки ураган, всё перероет, свои порядки наведёт и лишь беззлобно улыбнётся. Непривычно, конечно, но Юнги такая внимательность к своей персоне даже нравилась. В глубине души он действительно млел, когда смотрел как Хо заботится о порядке. Действовал он не наотмашь, резко выдёргивая что-то с полки, отшвыривая и перекладывая, а аккуратно и чутко заботился о каждой (даже самой бездарной и глупой) книге.       Иногда Хосок замирал над какой-нибудь из них, задумчиво листал страницы, мило нахмурив лоб, и тогда и время будто бы зависало. Наступала умиротворённая тишина, в солнечном свете дрожали пылинки, переливались позолоченные гравировки на корешках всё того же Толкиена. И в таком всепоглощающем покое хотелось бы сидеть вечно, глядя только на растрёпанного, но всё такого же идеального Хосока, деловито глядящего в книгу.       — Поверить не могу, что ты всё это прочитал! — охнул Хосок, захлопывая какой-то из томиков классики. В сложившейся тишине его голос звучал даже громко.       На самом деле он крайне мало болтал в последнее время, и Юнги всё поражался его несговорчивости. Он оказался куда тише, чем Юнги казалось. Увлечённый любимым делом (например, танцами) или на встрече с друзьями Хосока нельзя было не заметить, потому что он всегда хохотал громче всех, не стеснялся в выражениях и жестикуляции, но в домашней обстановке всегда стихал; бродил себе из угла в угол, копаясь в каком-то хламе и изредка поглядывая на часы, будто бы даже не столько ради интереса («Ого, сколько я уже здесь проторчал!»), сколько для того, чтобы дать глазам немного отдохнуть.       Иногда он засиживался допоздна. Его нисколько не смущал гул с улицы, завал на полу, выстроенный какими-то концентрическими кругами, и общая скука. Всё с той же обворожительной улыбкой он напрашивался на ночёвку, и, конечно, Юнги не мог ему отказать.       — Я отписался Чонгуку, так что волноваться не о чем, — будничным голосом сказал Хосок, сплюнув пену от пасты в тазик. Туалет (он же и ванная комната) всегда был занят, так что Юнги изловчился, храня под кроватью таз и бутылку воды. Умыться в нём можно было, помыть голову — с большим трудом. Полноценно сходить в душ представлялось возможным только у друзей. Вот и ещё один минус проживания на подобной крохотной жилплощади.       — В прошлый раз ты так тоже говорил, вот только затрезвонили тебе в три ночи!       — Я не виноват, что этот засранец не читает сообщения вовремя!       — Да и Чимин хорош, до жути мнительный… Зачем вообще звонить в три ночи?       — Ну, раньше я задерживался в зале, а потом ходил по улицам и пугал прохожих своей заспанной рожей. — Хо коротко хихикнул. — Вот теперь он и носится со мной, как курица с яйцом.       — Мог бы и пораньше позвонить, если уж так волновался, — проворчал Юнги. В разговоре он старался Чимина не затрагивать, а если и говорить о нём, то в максимально нейтральном свете.       Хосок прополоскал рот и выплюнул воду в таз. Бодрым голосом он сказал:       — Да ладно тебе, ты просто чувствуешь конкуренцию, признайся! — и мягко ткнул его в плечо.       — С чего бы?       — Вы все думаете, что мне нужна помощь, опекун — проще говоря — мать-наседка, но я не такая уж израненная душа. Каждому бы самому, — Хосок постучал пальцем по лбу, — в себе разобраться.       Юнги насупился. Он слишком устал, чтобы сейчас выяснять отношения или разбираться в чём-либо.       — Давай спать.              У Юнги было огромное одеяло, так что можно было зарыться с головой, но обычно в нём необходимости не было, — Юнги всегда спал в позе эмбриона под тонкой простынёй. Но теперь порядки наводил Хосок: он перестелил постель, взбил подушку и с глухим звуком упал на старый матрас — в общем, чувствовал себя как дома.       Первые пару раз, когда Хосок оставался с ночёвкой, Юнги ещё упрямился и собирался спать на полу, уступив место гостю, но Хо был непоколебим и за шиворот утаскивал того к себе на кровать.       — Ты очень чутко спишь, — послышался из темноты голос Хосока. Ухо опалило горячим дыханием.       — Не замечал, — пожал плечами Юнги, приоткрыв глаза. Лицо Хо было крайне близко.       — Мне кажется иногда: шелохнёшься — разбудишь. Ты сворачиваешься так и хмуришься, будто боишься, что кто-то ударит.       — А ты что на меня всю ночь пялишься?       — Нет конечно, — рассмеялся Хосок. — Просто иногда просыпаюсь, когда ты прям в грудь дышишь.       Юнги промолчал. Он не назвал бы себя человеком тактильным: терпеть ненавидел все эти дебильные традиции пожимать руки при встрече или обниматься, его тошнило от всех этих парочек на улицах, гуляющих под ручку с блаженными улыбками на лицах. Парень считал, что для любого прикосновения есть своё место, время и правильная обстановка. «Счастье любит тишину, » — отчётливо отпечаталось в его сознании.       — Да ладно тебе, я не возражаю, — заметив, как насупился Юнги, сказал Хо.       Юнги неуверенно примостил руку где-то на талии парня и придвинулся ближе, робко боднув головой Хосокову грудь. Оставив невесомый поцелуй на макушке Юнги, Хоби провалился в сон.              Но не стоит думать, что за всё это время Юнги только в книжках рылся и носился вдоль по коридору туда-сюда, мозоля глаза соседям. Парень продолжил поиски работы и в конце концов устроился в службу доставки. Профессия ничуть не престижная, однако не такая скучная, как работа в офисе. Давно уже Юнги был наслышан от Сокджина, какие начальники мудаки, как сильно болят глаза после целого дня напротив нещадного голубого экрана и к вечеру остаётся только два желания — пожрать и поспать.       Тут Юнги, конечно, тоже не ромашки нюхал. С девяти утра до десяти вечера за исключением выходных он проводил либо на ногах, либо разъезжая на велике. В конце концов он полностью пересел на велосипед и общественный транспорт, потому что уже после одной трудовой недели его ноги покрылись мозолями и кровавыми волдырями, боль от которых стихала только под двумя-тремя пластырями, которыми Хосок, благо, всегда мог поделиться.       Юнги не перерабатывал ни минуты, потому что жутко уставал, но всё равно находил в себе силы доехать до метро. Он знал, что там, вне зависимости от погоды и времени, его ждёт Хосок. Иногда он стоял под дождём совсем уж грустный, иногда измотанный после тренировки, но всегда, только заметив Юнги, улыбался и энергично махал руками.       — Может, пойдём ко мне? — предложил Хосок. Юнги скривился. — Чего? — Хо сделал вид полный недоумения.       — У тебя классные друзья, просто…       — Всего раз он на тебя рявкнул, и ты сразу испугался, да-да, так и поверил.       — Да я не об этом даже. Ну, просто представь, что мне потом от вас тащиться через весь город на ночь глядя. И так уже поздно.       — Так ты оставайся у меня, — просто заявил Хосок, — делов-то. Выспишься на нормальной кровати, в тишине, ну просто прелесть ведь! И соседи твои уже, наверное, на меня ворчат. — Хо завлекающе вскинул брови и качнул головой.       На самом деле не любить Хосока было сложно даже шизанутым соседям Юнги. Несмотря на присущую любому артисту громкость и некоторую нахальность, в обществе неизвестных людей Хоби становился самым тихим и замкнутым: ходил на цыпочках, говорил полушепотом, всегда был вежлив и любезен. В общем, не человек, а сказка.       — Чёрт с тобой, пошли, — буркнул Юнги, подтолкнув Хоби в спину.              Пинками Хо загнал Юнги в ванную («Потом воняешь — за километр слышно!»), а сам ускакал на кухню. По расписанию сегодня на нём было приготовление ужина, а после него парню предстояла и перемыть тонну посуды. Юнги иногда задавался вопросом, как компашка оболтусов могла грамотно распланировать свою жизнь чуть ли не поминутно. Он-то со своим плавающим графиком и сбитым напрочь режимом и рядом не стоял, потому и чувствовал себя у Хоби дома слегка растерянно.       — Ой, ты уже вышел? — крикнул Хо из кухни, помешивая овощи на сковородке, и ухмыльнулся, когда увидел на Юнги свои огромные оверсайзные шмотки, которые до этого одолжил. — Не голодный?       — Хочется только спать, — накинув полотенце на голову, вздохнул Юнги.       — Можешь вздремнуть у меня в комнате, пока ребята не придут.       — Они приходят позже тебя?       — Нет, просто сегодня хотели выпить, пятница же.       — Уже? — ахнул Юнги, вытаращив глаза на календарь. — Боже, я скоро свихнусь.       — Ой, да ладно тебе.       — А ты чего с ними не пошёл? — поинтересовался Юнги со скучающим видом.       — Да ну их, им уже не нужен старшенький, чтобы покупать пивко. К тому же, я не могу много пить. — Звучало это так, будто Хосок уворачивался от ответа, но Юнги не стал ничего говорить. Мельком он глянул на холодильник, на котором уже появились новые фото. Тэхён, Чонгук и Чимин стояли там только втроём, и, если честно, отсутствие Хоби на них воспринималось сравни сквозной дырке, прожжённой спичкой.       Незаметно Юнги прошаркал к белой двери, обклеенной пёстрыми наклейками, оставляя на полу мокрые следы. Навалился на неё, и очутился в комнатке чуть больше его «берлоги». Атмосфера в ней царила такая же живая и светлая, как и общий настрой хозяина этой комнаты. Всё гротескное, сумбурное, но сдержанное и в меру беспорядочное. В уголке Юнги приметил синтезатор.       Юнги бы и не подумал, что Хосок занимается музыкой. Конечно, он имел к ней непосредственное отношение, ведь для того чтобы танцевать нужно иметь хорошее чувство ритма, но не производил впечатление музыканта. С его непостоянством и жизненными ориентирами, нацеленными именно на уличную культуру, навряд ли Юнги мог представить парня слушающим на досуге Моцарта или «Сонаты для фортепиано с оркестром».       Недолго думая, Юнги уселся за инструмент и внимательным взглядом окинул клавиши и обилие кнопочек на вытянутой панели. Похожий синтезатор как-то приносил к ним в школу молодой учитель музыки (отработал он от силы месяца три, а потом нашёл работу куда более престижную и высокооплачиваемую) и с незабвенным видом рассказывал, что куда и зачем нажимать. Все одноклассники Юнги столпились вокруг инструмента и как дети малые тыкали всё подряд, восхищённо разинув рты, а сам Юнги оставался в стороне. Он через несколько лет сам себе похожий купил (причём покупка была скорее импульсивной), но вот никак не мог с этой шайтан-машиной сдружиться.       «Он не будет против,» — успокоил себя Юнги, разложив растопыренные пальцы на холодных пластиковых клавишах и попробовав нажать. Звук получился неживой и пресный, Юнги аж нахмурился. Всё-таки никогда пластиковая приблуда со встроенной колонкой не заменит настоящего пианино. На синтезаторе играть скучно, тоскливо, а стоит лишь взглянуть на настоящий инструмент, как руки сами тянутся к заветным деревянным клавишам, и мелодия льётся сама собой! Неисчерпаемым источником света она кружит и кружит, пока перед глазами не предстанут её чарующие черты из плоти и крови, столь родные и любимые, что в груди ноет.       Но, как сказал однажды Юнги тот молоденький учитель, иногда и на кастрюле можно сыграть симфонию, и Юнги играл, окрылённый воспоминаниями и томным вдохновением. Обращался он с инструментом небрежно, будто играючи щекотал его клавиши, в то же время наигрывая тягучую и сладостную мелодию, передающую все чувства куда лучше слов.       Вдруг Юнги растерялся, рука соскочила, и чистейший звук превратился в визгливое треньканье. Парень шумно выдохнул.       — Нет, продолжай, — послышался за спиной голос Хосока. Юнги аж подпрыгнул. Как долго он стоял здесь?       — Нет-нет, не стесняйся! — подбодрил Хо, дружески хлопнув парня по спине. — У тебя отлично получается.       — Не… — покачал головой Юнги, чувствуя, как багровеют его щёки. — Я просто…       — Да ладно тебе, всё равно я так никогда не сыграю, а у тебя чудно выходит! — Не любил Юнги слово «чудно», но из уст Хосока оно звучало не так жеманно.       — Ну нет, Хоба…       Хосок с почти артистичным вздохом отступил.       — А давно ты играешь? — поинтересовался Юнги, коротко глянув на синтезатор.       — Ни разу не играл, если честно.       — Как так?       — Да вот… Хотел как-то научиться, но забросил. Денег жалко, отдавать тоже не хочется, вот и стоит, пылится.       Юнги хотел ещё что-то спросить, но в голову ничего не приходило. Разговор не клеился.       — Не думал поступить куда-нибудь? В консерваторию, например.       — Больно похож я на консерву.       — Ой, ну не глупи! Ты парень вроде башковитый, да и не привязан ни к чему особо. Вольная птица.       — Это слишком нереалистично.       — Заливай ещё…       — Я в целом о профессии. Вот даже если я и поступил бы в какую-нибудь консерваторию, — что дальше? Буду «Собачий вальс» в каком-нибудь третьесортном кабаке тренькать? Тем более способности у меня весьма посредственные.       — Если бы все мыслили в твоём ключе, то ни одного актёра, режиссёра, художника и композитора свет бы не увидел! Не всем быть Бетховенами и Паганини, не всем петь, как Селин Дион или танцевать, как Майкл Джексон, и что с того? Отказываться от своей мечты?       — Хоба…       — Ты должен хотя бы попытаться! — парировал Хосок, и в глазах у него горела неугасимая вера. — Не нужно надрываться, из кожи вон лезть, но хотя бы попытаться стоит. А если будешь бить копытом, — так твоя жизнь впустую и пройдёт.       Юнги с безнадёжным видом посмотрел на Хо и улыбнулся уголками губ. Всегда его речи звучали грандиозно и громко, но в то же время до жути инфантильно. Очень часто мысль Хосока была слишком радикальной, а предполагаемые последствия балансировали на грани безумия. Он и сам, наверное, понимал, что иногда вёл себя глупо, но Юнги он и таким нравился.       Не обронив и слова, Хосок обнял Юнги со спины, клюнув поцелуем куда-то в скулу. С тех пор как они признались друг другу сдерживаться уже не имело смысла, но у Юнги всё равно от внезапных ласк по телу проносились мурашки. Не привык он к долгим объятиям, коротким чмокам в щёку, сплетённым пальцам, однако им и не противился. Наоборот, всё существо его к этому теплу тянулось, ластилось.       Хо собирался что-то сказать. Юнги предвидел какую-то отчасти типичную для него фразу по типу «Ой, я такой дурачок» или чего-то подобного и услышал бы её, если бы кто-то не позвонил в дверь.              Несмотря на поздний час, компания громко смеялась и переговаривалась ещё в коридоре. Хоби, вытаращив глаза и прижав палец к губам, то и дело шикал на неё.       Первым буквально внесли Чимина. Перекинув руку через плечо Тэхёна, он передвигался на обмякших ногах. А судя по его осоловелому взгляду, на присутствие Юнги ему было по барабану. Тэхён немного успокоился и только хихикал себе под нос, прижав приятеля покрепче, чтобы тот не сполз с его плеча. Завершал эту процессию распухший и всё такой же немногословный Чонгук.       — Чимин, ты же пить не умеешь! — причитал Хо, закрывая за ними дверь. Он метался между друзьями, как какая-то нянька. — А завтра опять с кровати не встанешь!       Чимин попытался расправить плечи и сделать присущее ему надменное лицо, но выглядел он скорее нелепо.       — Только ты в нашей компании не можешь много пить, а я ещё как могу!       Тэхён прыснул смехом, Хосок покачал головой.       — Забей, Тэ им займётся, — обнадёжил Чонгук приятеля и просочился в свою комнату, коротко кивнув Юнги в знак приветствия.       Тэ втащил Чимина в кухню. Юнги вопрошающе уставился на Хосока.       — У этих двоих вечеринка только начинается, — вздохнул Хо, устало потирая переносицу. — Я попрошу их быть потише.       — Нет, всё в порядке, — успокоил его Юнги. — Пошли спать, может?              Чимин с Тэхёном о чём-то очень горячо разговаривали, но через стены доносился лишь невнятный бубнёж. Хосок к такому, видимо, привык, да и Юнги он особо не мешал. И дома, и в его комнатушке ему приходилось и не под такое засыпать.       Хосок уснул сразу, а вот у Мина сна ни в одном глазу. Не было желания ни читать, ни спать, ни говорить о чём-то. Усталость придавила его к кровати тяжёлым прессом, и Юнги ничего не оставалось, кроме как тупо изучать потолок.       В той квартире, где он жил раньше с пародией на семью, потолки были невысокие, бетонные, коряво выкрашенные в грязно-белый цвет трясущимися руками отца. Всякий раз когда Юнги прилетало кулаком в нос или в грудь, он падал на пол и наблюдал, как белый потолок испещряется чёрными кругами, кроваво-красными по ореолу.       В его каморке потолки были ещё ниже, чем дома (во многом это объяснялось его положением). Юнги ещё кое-как просачивался к себе, а вот Намджуну, крайне редкому гостю, всегда приходилось пригибаться, чтобы не чиркнуть макушкой по дверному косяку или ещё чему. Тут потолки были бесцветные, покрытые лишь небрежными шлепками штукатурки. Глубокой ночью Юнги иногда вглядывался в верхний угол, где покачивалась серебристая паутина, переливающаяся в свете ночника. У Юнги с паучком, считай, отношения чисто деловые — Юнги не рушит его дом, а паук на глаза лишний раз не попадается. Только один раз Мин позволил себе нарушить уговор: тогда к нему случайно запорхнула бабочка.       У Хосока всё по-другому, аж завидно. Потолок светлый, ровный, чистый. На него смотришь, да и не думаешь ни о чём — пусто. Юнги вообще полезно не думать, потому что если он начинает размышлять, то самому страшно становится.       Недавно он задумывался: а достаточно ли он благодарен? Не то чтобы он верил в высшие силы и прочее, но во многом он винил себя. Рационально он понимал, что никогда не сможет повлиять на некоторые вещи. Пытаться помешать чему-то необратимому — всё равно что пытаться остановить торнадо, маячащее где-то на горизонте. Однако закон ли это подлости или мгновенная карма, но когда Юнги был недостаточно благодарен, судьба резво отбирала у него всё. По крайней мере, он так считал.       Прошло уже много времени, а Юнги так ни разу и не сказал Хосоку, что по-настоящему любит его. Раньше Юнги убеждал себя, что такие слова слишком банальны, и повторяются настолько часто, что само понятие тех светлых чувств, что человек неуклюже обозвал «любовью», опошлились и стали до жути банальным. На любви зарабатывают — пишут о ней романы, снимают фильмы, записывают песни, — отчего ещё сложнее. Само слово «любовь» обесценивается, становится настолько просторечным и обиходным, что уже не кажется чем-то заветным. Но, наверное, сейчас даже такая простая фраза как «Я люблю тебя» будет хотя бы малой благодарностью Хо просто за то, что он есть.       Завтра Юнги обязательно скажет ему об этом. Обязательно.       Почти провалившись в сон, Юнги почему-то вспомнил Чимина, и в груди заклокотало щекочущее беспокойство. Дело было даже не в их натянутых отношениях, а почему-то именно в его лице. Что-то было в нём такое, отчего накатывала тоска. Странно, наверное.              Утром Юнги разбудила громкая бодрящая мелодия, доносящаяся от телефона Хосока, а тому хоть бы хны. Спит себе и только к стене ближе жмётся.       — Хоба, — тормошил его Юнги, легко дёргая за плечо. — Хоба, это твой, вставай.       Хосок тяжело что-то просипел и неторопливо направился к столу. Стоило ему взять телефон в руки, как глаза его вдруг округлились.       В полусне Юнги слышал бесконечную череду междометий и возгласов: «Да! Да, конечно, нет проблем. Хорошо… Обязательно!» Наконец Хосок положил трубку и стал носиться по комнате, выхватывая со стульев и из шкафа разные шмотки.       — Куда это ты? — в недоумении спросил Юнги. Свет резал ему глаза, заставляя жмуриться, поэтому видел он только цветные пятна.       — Ах, Юнни, у нас одна официантка лодыжку подвернула, я за неё пока, — бросил Хо через плечо, оглядываясь по сторонам в поисках глаженной рубашки.       Юнги потребовалась минутка, чтобы понять смысл сказанных слов. А когда понял, то даже как-то грустно стало.       — Юнги-я, всего пару часиков! Деньги лишними точно не будут.       — Я понимаю, — ответил Юнги, потирая усталые глаза.       — Не обижайся, — умоляюще простонал Хосок, плюхаясь рядом с Юнги и обвивая руками его шею. — Вечером пойдём к тебе?       — Зачем? — удивился Юнги.       — Просто, — пожал плечами Хо, лукаво улыбаясь. Юнги с напущенной недоверием глянул на парня.       Хоби оставил невесомый поцелуй на загривке Юнги, резво вскочил и продолжил собираться. А Юнги такая тоска мучила, что внутри всё в узел завязывалось. Нужно было поблагодарить Хо, передать всю его важность, но слова застряли в горле вязким инородным комком.       — Люблю тебя, — сказал Хосок в знак прощания и тут же исчез за дверью. Юнги и ответить не успел.              Возвращаясь к своему дому, Юнги проходил мимо пирса. Оттуда открылся угнетающе-серый пейзаж. Облака хмуро наплывали на белые клочки небосвода. Море будто бы билось в истерике: волны то с всплеском врезались в волнорезы, то всё убывали и убывали, оставляя за собой лишь слегка дрожащую водную гладь. Скоро осень. Холодно. Потому море и содрогается в агонии перед долгим зимним сном.       Юнги так и стоял там, нахохлившись как воробей. Ветер бил ему в лицо и трепал спутанные волосы. Неопределённое чувство беспокойства снова напомнило о себе.       Юнги редко плакал. Всегда он либо работал на износ, либо уходил в затяжной запой, не давая себе свободной минутки на то, чтобы просто проплакаться.       Когда он был маленьким, отца очень раздражали его слёзы, а потому он наотмашь метелил сына по щекам или по темени. Если рёв подымался совсем уж громкий, то отец беспощадно хлестал Юнги проводом. Сейчас всё наладилось, но Юнги так и не отучился глотать всю боль, как какую-то горькую пилюлю. Гнетущее чувство раздирало его изнутри. Он точно знал, что так будет продолжаться до тех пор, пока не выльется в истерику. Когда-то, когда каждый день парень проводил в обороне, она служила универсальным выходом из любой ситуации: слёзы текли градом по лицу, голос срывался, парень бесстрашно кидался в драку. Когда Юнги били, он орал благим матом, и было не так больно.       Юнги вспомнил, как однажды свернулся клубком посреди своей комнаты, закрыв голову руками, и с ужасом ожидал удар по хребту. Всё обошлось, но Юнги так и заснул на полу, обливаясь слезами. Проснулся посреди ночи и сразу подумал: «Легче».       Отвратная привычка скандалить увязалась за ним на всю жизнь: раз в два-три месяца (иногда и в полгода) у него случался срыв. Весь день он проводил как на иголках, огрызался на всех и не успокаивался ровно до того момента, пока всё не превращалось в хаос. «С такими замашками тебе к мозгоправу. Я знаю хорошего психотерапевта,» — как бы невзначай говорил Джун (он повидал много врачей из-за излишней обеспокоенности родителей) и каждый раз когда Юнги уходил, якобы сжигая все мосты, не злился и только с сострадальческим видом предполагал, что Юнги просто выстраивает вокруг себя ту картину, в которой жил сам. Ха, может в чём-то он и прав…       Но на этот раз всё будет по-другому. Юнги точно сдержится и не позволит озлобленности вылезти наружу. Если уж Сокджин и Намджун стерпели его, то вот Хосок не сможет. Смотреть на его слёзы — невыносимое зрелище.       Плакал он громко, почти надрывно. Громко дышал, всхлипывал и суетливо бегал из стороны в сторону, пытаясь сделать вид бурной деятельности. В такие моменты он выглядел настолько неоправданно виноватым, что Юнги чувствовал себя ужасным подлецом. Но он не подлец. Для Хосока им не будет. Решено.       Примерно в это же время Юнги позвонил хозяин его комнатки. Очевидно, им предстоял долгий разговор, поскольку Мин в который раз задерживал аренду. Конечно же, парень принял звонок. Сначала голос мужчины звучал строго, грозно и в какой-то степени истерично:       — Ты даже не представляешь, какой спрос на два квадрата может быть в этом чёртовом городе! А ты занимаешь их почти бесплатно!        Юнги беспомощно молчал.       — Ты же понимаешь, что комнатка должна приносить мне деньги, которых я не вижу. Знай я, как безответственно ты поступаешь, то не пустил бы тебя даже на порог! — голос его слегка смягчился, но звучал всё также горячечно. — Ты же понимаешь, что живёшь там лишь по моей доброй воле. Я старался войти в твоё положение, но подобная наглость уже продолжаться не может!       — Я обещаю…       — Если бы твои обещания хоть что-то значили! Джин клялся и божился мне, что ты будешь стараться, а тут соседи жалуются, что ты мало того, что не работаешь, так ещё и пьянствуешь! Как это понимать?       — Я устроился на работу, я вам клянусь! — говорил Юнги почти надрывно. Его словно к стенке прижали. — Мне скоро заплатят, и я всё выплачу, всё до копейки! Дайте мне только немного времени… — В это же время Юнги перекидывал в голове варианты, как он будет жить если все деньги уйдут на чёртову аренду. Возможно, Хосок поймёт, но Юнги будет стыдно до невозможности выпрашивать у него.       — Я даю тебе последний шанс. Если я не увижу денег, — собирай манатки.       На такой неприятной ноте их разговор и завершился. Юнги чувствовал себя полностью опустошённым.              Вечером Хосок вернулся с цветочным горшком в руках и лучезарной улыбкой на лице. Юнги удивлённо спросил, стоило гостю переступить порог:       — Что это?       — Розы, — коротко ответил Хо непоколебимым голосом. Протиснувшись мимо Юнги, он поставил горшок на стол, не так далеко от ночника. — Они пока зелёные, но в мае–июне зацветут.       — Ой, мне кажется, я не готов, — отшутился Юнги. — Ты же понимаешь, совместный цветок — такая ответственность! Мы же ещё так молоды…       — Дурак, — махнул Хосок рукой. — Пусть хоть как-то разбавят твою тухлятину. Всё в пыли, и ни одной живой души — ужас! Как в склепе живёшь, честное слово.       — Не знаю, я не умею ухаживать за растениями. Они у меня завянут, тем более розы — очень прихотливые цветы, я как-то слышал.       — Не придумывай, — бросил Хо, поправляя сердцевидный резной листик.       — Вы даже похожи, — заявил он после недолгой паузы.       — Чем же это?       — Вы красивые, но своенравные. Нежные, но колючие. Понимаешь, о чём я? Умеете сочетать в себе две крайности.       — Знаешь, Экзюпери сравнивал женщин с розами, — начал Юнги чересчур неловко. Когда он говорил о книгах, то всегда чувствовал себя зазнайкой, хоть мысль всегда шла от сердца. — Ты ведь читал «Маленького принца»?       — Читал когда-то. Хорошая сказка.       — Я перечитывал её недавно. На самом деле это как раз то произведение, которое нужно перечитывать. Раньше я видел во всём этом лишь обычную сказку, но сейчас каждая деталь воспринимается иначе.       Хосок молчал. Он был не таким ярым любителем книг, хотя Юнги видел в его комнате какие-то грузные стопки иностранных романов.       — Я отошёл от темы, — осёкся Юнги на мгновение. — Экзюпери передал в образе розы с планеты принца свою жену. Она была также прихотлива и несколько эгоистична, однако он её очень любил.       — Любовь вообще штука странная, — ободрил его Хосок. — Бывает, встречаешь человека — и красавец, и умный, — но тебя от него тошнит. А бывает встретишь какого-то дурачка из клуба, а потом влюбляешься в него до беспамятства.       — Поцелуй меня, — попросил Юнги, как в бреду. И снова пространные касания, мягкие губы, горящие щёки, но всё по-своему невообразимое.              Есть какая-то подростково-молодёжная эстетика в том, чтобы долго целоваться до онемевших губ и колючих мурашек, бегущих по всему телу.       Конечно, они не лизались в дёсны весь вечер. Хоби притащил с собой планшет, и они смотрели какую-то тупую романтическую драму, вся трагедия которой заключалась в бесконечных изменах, ссорах и взаимном эмоциональном насилии героев. Юнги от этого идиотизма аж свербило. Самое смешное (хотя, вероятнее, самое грустное) так это то, что автор позиционировал этот ужас как невиданной силы любовь со «своими странностями», но когда пара в конце рассталась, Юнги не испытал ни капли сочувствия ни к одному из персонажей.       Звучит очень уж просто, но нормальные отношения — это когда всё хорошо всегда (по крайней мере чисто логически Юнги это понимал). Конечно, не обходится без обид и ссор, но когда вся твоя жизнь превращается в порочный круг, где вы грызётесь день ото дня, ненавидите друг друга за каждый вздох, но остаётесь вместе просто потому что «трудные времена» или «тяжёлый характер» — это нездорово.       Конечно, о здоровых отношениях не пишут в книгах, не снимают околодраматичные сопливые фильмы, просто потому что это скучно, но со временем идиотическая манера поведения двух смазливых индивидов, чёрт знает как ставших парой, становится почти нормальной для восприятия. Мерзость.       Хосок кое-как дотерпел до титров и сразу же отложил планшет.       — Шлак, — прыснул он, потирая переносицу(смотреть фильмы в полумраке оказалось очень непростой задачей).       — Согласен, — поддержал его Юнги. — Только зря время потратили.       Хоби встал с кровати, разминая затёкшие плечи и шею. Лёгким движением руки он включил ночник, чтобы хоть немного развеять темноту в комнате. Рядом с ним он заметил фотографию и стал с интересом её рассматривать.       — Это твоя мама? — спросил Хосок с теплотой в голосе. Юнги стало даже неловко.       — Да.       — Вы очень похожи.       — Я знаю.       — Скучаешь по ней?       — Она умерла пару лет назад, — выдавил Юнги спёрто. — Да, я очень сильно скучаю.       — Прости, — сказал Хосок, и Юнги уловил в его голосе искренность, будто бы Хо сам не понаслышке знал, что такое лишиться матери.       Хосок, будто бы уходя от грядущий вопросов, снова полез ластиться: упал прямо на Юнги и зарылся носом в безразмерную домашнюю футболку, пропахшую подвальной сыростью. Юнги почувствовал, как на груди пятачком расползается тепло, и сомкнул руки на чужой спине.       — А ты..? — Юнги не пришлось договаривать.       — Моя мать бросила меня, когда мне было четыре. Меня воспитывали двоюродные дядька и тётка.       Юнги посетило чувство дежавю.       — Мама никогда не улыбалась, знаешь… Она всегда говорила со мной холодно, всегда отталкивала, а я и не понимал, в чём дело, — всё с той же болезненной улыбкой говорил Хо. — А в тот день она улыбалась. Я это помню, она улыбалась прямо мне в лицо, пока я уплетал конфеты. Я думал, что это что-то вроде праздника, а она просто нашла лазейку, чтоб уйти.       Юнги в монолог не встревал, а только внимательно слушал. Он безвольно смотрел на Хосока, не пытаясь корчить сочувствующее лицо — навряд ли оно бы что-то изменило. Поступки всегда будут куда важнее.       — Представь: ты закрываешь глаза всего на десять секундочек, а когда открываешь — мамы нет. Только большая такая толпа, где все огромные и страшные… И очередь на карусели. Красиво она всё обставила, хоть кино снимай! — Хосок рассмеялся, но как-то сухо. Очевидно, он был очень обижен на мать, но старался этого не показывать.       Юнги бы стоило что-то сказать, но в голову приходил лишь заученный бред «я сожалею» или «не думай о прошлом».       — Я понимаю, что у всех есть свои причины, но нет безвыходных ситуаций… — прохрипел Хосок себе под нос, и вдруг Юнги осенило:       — То, что она поступила так с тобой — просто эгоизм и неоправданная жестокость, раз она не ощущала всей той ответственности, которая падает на её плечи после рождения ребёнка. Не стоит искать ей оправдания — просто потратишь время зря.       Хосок пару секунд смотрел на Юнги с некоторым непониманием, будто тот говорил на непонятном ему языке, но потом смешливо улыбнулся и прошептал что-то, что Юнги не расслышал.       Отчего-то он ужаснулся. За последнее время воспоминания о прошлых жизнях почти не беспокоили его, но сейчас снова нависли дрожащим призраком, обретая ясные очертания в лице Хосока.       — Что случилось? — только голос Хо не дал провалиться в долгие бесцельные размышления. Юнги не смог ничего сказать, а потому только молча покачал головой. — Ты устал? Я слишком много болтаю?       — Нет! — почти горячечно воскликнул Юнги. Поймав себя на крике, он повторил уже тише: — Нет, всё хорошо. Ты всегда говоришь достаточно.       Юнги постарался обнадёживающе улыбнуться, но вышло совсем уж криво. Следовало бы сказать что-то, чтобы уйти с прицела зорких лукавых глаз. Внезапно он вспомнил:       — А как… Как ты нашёл меня?       — Не догоняю…       — Ну, тогда, когда я сбежал. Как ты нашёл меня?       — Твой облезлый велик. Конечно, никто не гарантировал, что ты действительно здесь живёшь, поэтому я проверял.       — Ты видел меня?       — Да, было крайне неловко. Я чувствовал себя каким-то маньяком! Хотя, я правда не намеревался искать тебя по всему городу. Это всего лишь удачное совпадение.       — Ты так и не ответил прямо, — напомнил Юнги.       — Я видел, как ты возвращаешься из аптеки. Ты выглядел таким уставшим.       — Почему ты не подошёл ко мне тогда? Я знаю, что поступил глупо, но…       — Юнги, — прервал его Хосок, — мне тоже нужно было время.       На этой странной ноте разговор и завершился. Хосок уставился куда-то в стену, Юнги — в потолок.