Небо между нами

       Следующий день прошёл для Итачи слишком быстро, он даже глазом не успел моргнуть, как около трёх ночи опустил свою тяжёлую больную голову на подушку: с утра работа, к обеду пришлось отпроситься, ведь нужно было подготовить комнату для Саске, убраться в принципе в доме (и не важно, что там и без того было чисто), съездить в магазин за продуктами и там ещё по мелочам, себя привести в порядок и, конечно же, заняться работой. Как-никак статью нужно было закончить в обещанный срок, иначе были бы проблемы. Обито ко всем относится одинаково: не важно насколько отличный и ценный ты работник — поблажек можешь не ждать. Поэтому, только тогда, когда Итачи поставил точку, означающую конец статьи, он смог спокойно выдохнуть и лечь в кровать. Однако, несмотря на то, что уже давно глубокая ночь, медленно приближающаяся к рассвету, сна не было ни в одном глазу. У Итачи и без того часто были бессонные ночи, однако сегодня кое-что особо не давало покоя. Голову никак не хотели покидать мысли об одном человеке.        Саске.        Казалось, это имя уже въелось в мозг брюнета, намертво вцепившись в плоть острыми когтями. Он так часто никогда не думал о ком-то или о чём-то. Это не было характерно для Учихи, но этому тоже было объяснение, ведь отото был для него вроде как и родным человеком, но и в то же время чужим. Эти противоречия заставляли его изрядно, так, нервничать и волноваться. И хоть внешне, он держался, стараясь выглядеть неприступной бесчувственной стеной, не позволяя слабости снова завладеть им, внутри всё же происходил какой-то неописуемый хаос. Словно в его внутреннем мире наступил природный апокалипсис. С каждой минутой тревога разрасталась в его груди всё больше и больше, обжигая всё изнутри. Хотелось перестать всё это испытывать и вновь превратиться в кусок непробиваемого льда или глыбу камня, но мысли наоборот атаковывали всё сильнее и сильнее.        Как поведёт себя Саске, встретившись с ним? Что скажет? А будет ли вообще с ним разговаривать? Будет ли Саске выглядеть печальным и подавленным? Или наоборот в его взгляде будет читаться ненависть и злоба? Позволит ли Саске заботиться о себе? Смогут ли они хотя бы ужиться вместе?        Столько много вопросов, но ответов прямо сейчас никак не получить, поэтому брюнет ещё больше начинает загружаться, ворочаясь с боку на бок. Уже завтра, а точнее сегодня, Саске переступит порог его дома и будет жить с ним под одной крышей. Это так взбудораживало, волновало и беспокоило, что сложно ни то, что заснуть, а даже элементарно закрыть глаза. Как только веки опускались, напротив начинал вырисовываться образ младшего брата. Сначала образ пятилетнего мальчика, затем восьмилетнего — когда Итачи его в последний раз видел, — а затем мозг пытался создать образ семнадцатилетнего Саске.        Интересно, а как он в действительности выглядит? Вероятно, красивый, мужественный и сильный; Итачи уверен, что красивее его самого раз в сто или даже двести. Молодой, светлый, но с учиховскими чёрными глазами и такими же смоляными волосами. Почему-то Итачи был уверен, что у того короткая стрижка, которая придавала ему больше шарма и притягательности. У него одновременно разгорался интерес и поскорее увидеть брата, и страх их первой встречи спустя столько много времени.        Брюнет вздыхает и понимает, что сегодня ночью (утром) заснуть не получится от слова совсем. Он медленно плетётся на кухню и, не включая свет, ставит подогреваться электрический чайник. Вряд ли зелёный чай сейчас чем-нибудь поможет, но всё же. Без света и линз суетиться на кухне достаточно тяжело, однако Итачи уже давно изучил каждый сантиметр своего дома, поэтому быстро разобрался где чай, а где сахар. Заварив зелёный чай с мелиссой, и кинув в чашку дольку лимона, он, накинув на себя тёплый плед, вышел на веранду, усаживаясь в качелю-диван, предназначенную для двух человек. Несмотря на тёплый климат, ночи в Сиднее были прохладными. С каждой минутой тёмное звёздное небо по-тихоньку светлело, становилось синим, пока в конце концов не стало серо-голубым. До восхода солнца не так далеко, а брюнет по прежнему находился на том же месте, думая обо всём и в то же время ни о чём, изрядно так, замерзнув. Заболеть сейчас не лучший вариант, но кого это вообще волнует? Уж явно не Итачи.        К моменту выхода из дома, голова невозможно сильно раскалывалась, отчего брюнету пришлось закинуть в себя сразу две обезболивающих таблетки. Он настолько нервничал, что забыл надеть линзы, поэтому не успел он сесть в машину, как пришлось снова возвращаться домой. Такого с ним ещё никогда не было. Можно было бы такую рассеянность, свалить на бессонную ночь и невероятно сильный поток мыслей, но не в случае с Итачи. Он никогда не позволял себе быть таким невнимательным, даже будучи в плохом физическом и моральном состоянии. Разрушить свой образ он никому и ничему не позволял, но видимо перед младшим братцем устоять будет труднее, чем перед кем-либо и чем-либо другим.        Солнце, уже который день, по прежнему своими огненными языками обжигало всё на своём пути, поэтому брюнету пришлось накинуть на себя кожаную куртку, дабы не повредить свою тонкую чувствительную кожу. До аэропорта ехать полтора часа, и Итачи мысленно молился за то, чтобы не попасть в какую-нибудь пробку. Свариться в собственной машине и опоздать в аэропорт — хотелось меньше всего. Но благо, всё обошлось. По прибытию на место, он зашёл в магазин и купил холодной воды, которая вряд ли его спасёт. До прилёта самолёта, в котором, по идее, должен быть Саске — ровно 20 минут. С того раза братья так и не списывались, поэтому старший нервничал: а вдруг самолёта и вовсе не должно быть? Или вдруг Саске не будет на этом самолёте? Вот что тогда делать? Снова писать отото? И что он ему скажет?        Как же сложно. Саске ещё не прилетел, а уже сводит с ума Итачи.        Но всё же на один вопрос ему удалось найти ответ: в 12:40 действительно должен прилететь самолёт с Токио. Уже лучше, чем ничего. Людей — целая толпа, как и подобает в таких местах. Запах настолько удушающий и отвратительный, что хочется разучиться дышать. Учиха всё сидел в зале ожидания, нервно крутя в своих руках несчастную бутылку с водой, которая, вероятно, уже нагрелась. Время тянулось так медленно, словно было резиной, или, если давать сравнение в стиле Итачи — словно тягучая сладкая карамель, от которой становилось тошно, если съесть слишком много. Итачи до ужаса любил сладкое, да вот как раз карамель не переносил. От одного только вида воротит.        Постоянно поглядывая на огромные аэропортные часы, он думал, что время и вовсе остановилось в какой-то момент, словно у прибора села батарейка или сломался какой-нибудь механизм, отвечающий за движение стрелок, и стоило женскому компьютерному голосу оповестить о прибытии самолёта "Токио — Сидней", как брюнет подскочил с места, хотя по идее ждать Саске придётся ещё какое-то время.        Отчего-то сердце отбивало барабанную дробь — и это до невозможности не нравилось Итачи. С каких пор он такой чувствительный?        С тех самых пор, когда услышал, что является единственным опекуном Саске.        Брюнета совсем не волновал тот факт, что он не знает как выглядит Саске — он уверен, что точно узнает его. Просто отчего-то было не по себе. Волновало то, что брата могло и не быть на том самолёте. И нет, чтобы написать ему и спросить что да как — уж лучше нервничать и переживать, прибывая в неизвестности, чем снова запихнуть свою гордость куда по-глубже. И как хорошо, что Саске, кажется, не таким принципиальным и вредным, потому что буквально через десять минут на телефон Итачи пришло сообщение. (12:52) саске: я в очереди за багажом. надеюсь же ты не забыл обо мне? (12:53) итачи: я жду тебя.        Как гора с плеч. Он облегчённо вздохнул и, убрав телефон в карман чёрных джинс, снова сел на лавочку. И вроде как переживать не за что, а сердце отчего-то всё равно не спокойно стучало в груди. Чувство предвкушения разрезало душу, словно острыми осколками стекла.        В этот раз время прошло незаметно, потому что Итачи снова погрузился в собственные мысли, пытаясь понять что в этой жизни он сделал не так. Или что не так сделал в прошлой жизни, что в этой так приходится страдать.        Увидев в толпе парня в белой рубашке, на размер больше положенного, и синих джинсах, Итачи сразу понял, что это никто иной как Саске. У него были такие же тёмные глаза, какие обычно были у членов их семьи, и чёрные волосы — не послушные, торчащие в разные стороны, но делающие младшего Учиху по-особенному привлекательным. Отросшие густые "собачки" красиво обрамляли худое подростковое лицо с чистой ухоженной кожей и острыми скулами. Итачи невольно засмотрелся на, медленно приближающегося к нему, брата, что пришлось напомнить себе о необходимости дышать. Кажется, примерно таким он себе и представлял отото. — Итачи? — вырвал его из прострации приятный молодой голос. В одной руке он держал ручку чёрного чемодана с маленькими колёсиками, а в другой — свой телефон. — Привет, Саске. — пришлось собрать в себе все силы, чтобы улыбнуться, хотя бы так слабо, однако равнодушие и холод так и проскальзывали в голосе брюнета. — Я ожидал более эффектного воссоединения двух братьев, но ладно. — младший говорил на японском и на самом деле был совсем не приветлив, как и предполагал Итачи. Недоброжелательность буквально читалась на его лице. Сразу было понятно, что он не горел желанием вообще видеть брата.        А считает ли он вообще Итачи своим братом?        Старший молча взял с рук брата тёплую ручку чемодана, и так же без слов развернулся и направился к выходу из огромного, но до одури душного здания, надеясь на то, что Саске в состоянии догадаться, что нужно идти за ним. На удивление младший молчал, кажется осматривая всё вокруг. Итачи невольно вспомнил, как впервые прилетел в Сидней. Тогда ему было всего-лишь 18, у него не было ни друзей, ни знакомых в этом городе, а из денег только собственные сбережения, которых хватит не на долго. Тогда он думал, что ему будет тяжело справляться со взрослой жизнью, однако будучи способным и умным юношей, Итачи смог быстро найти и жильё и работу, а к концу лета смог без проблем поступить в хороший университет на желаемый факультет, поэтому он действительно не жалеет о том, что принял решение покинуть родительских дом, да и свою родную страну в принципе. Жалеет лишь о том, что тогда не поговорил об этом со своими родителями и буквально отказался от семьи.        Саске сел на заднее сиденье машины старшего брата. Пока тот осторожно скрадывал его багаж в багажник — тот самый чемодан и рюкзак, что всё это время был на его плечах, — он рассматривал салон автомобиля, отмечая про себя, что брат, кажется, не плохо живёт. Итачи тяжело вздохнул, садясь за руль и чувствуя усталость и нескончаемую боль в висках, которая с каждой минутой только усиливалась. Бессонная ночь, жаркая погода и душное помещение сказалось на его самочувствии. Причём как моральном, так и физическом. Саске, же казалось не выглядел уставшим. Он с интересом смотрел в окно, наблюдая за мелькающими магазинами, торговыми центрами и кафетериями с броскими красивыми вывесками.        Завернув в район, где находились лишь частные дома и небольшие мини-маркеты, Итачи посмотрел в зеркальце и тут же встретился взглядом с тёмными глазами. — Сильно устал? — вопрос вылетел сам по себе, и Итачи уже пожалел о том, что вообще задал его, когда ответа не услышал.        Саске продолжал смотреть в глаза брата через несчастное зеркало, как будто пытался там хоть что-нибудь прочитать, поэтому старшему пришлось первому отвести взгляд, отвлекаясь на дорогу. Ещё минута и младший всё же подаёт голос: — Можешь не утруждаться. Мне твоя забота и нахер не сдалась. — Я просто поинтересовался состоянием брата. — вздёрнув бровь и завернув в этот момент на другую улицу, выдал Итачи.        Саске демонстративно цыкнул и сложил руки на груди, усмехаясь. — Состоянием брата? Вспомнил о том, что у тебя есть брат только тогда, когда мама умерла? Я тебе не брат, Итачи.        Очень даже ожидаемо. Саске такой предсказуемый, что эта фраза и этот тон, ни на грамм не удивили брюнета. Если Итачи был похож на закрытую и запретную книгу, что всякий раз когда кто-то хотел её прочитать не хило получал по рукам, то младший был вечно открытой книгой, страницы которой может прочитать кто угодно. И старший понял, что отото по характеру остался всё тем же привередливым, вредным и до тошноты эмоциональным. И хоть внешне братья были похожи друг на друга, внутренне были полностью противоположны друг другу.        Итачи ничего не ответил, лишь кивнул, соглашаясь со словами брата. Он не достоин быть братом Саске. Он это понимал. Саске не заслуживает такого отвратительного брата, как он, но брюнет не откажется от своих слов: он твёрдо решил показать, что может заслужить звание хорошего старшего брата. И пусть это будет не легко, возможно, практически невозможно, но чтобы добиться чего-то нужно действовать, даже если совсем нет надежды. И вообще, в этом мире нет ничего невозможного, ведь так? Если чего-то действительно хочешь, то всё получится, главное не опускать руки и не сдаваться.        Остановив машину и приглушив мотор, Итачи молча вышел из салона, обходя автомобиль и открывая багажник. На несколько секунд он завис, сверля взглядом чемодан Саске. Справиться с братом и наладить хоть какие-нибудь отношения будет очень проблематично, особенно если второй этого не желает. — Ты всегда такой тормоз что ли? — Саске как-то грубо оттолкнул брата, хватаясь за ручки своего рюкзака и вытаскивая его из багажника.        Итачи в своей манере проигнорировал и грубость брата, и сам вопрос. Он лишь молча достал чемодан, захлопнул багажник и направился к двери собственного дома. Он кожей чувствовал прожигающий взгляд Саске на своей спине, и другой бы на его месте упал бы уже под этим взглядом, но у него даже руки не дрожали, когда он вставлял ключ в замочную скважину.        В доме Итачи пахло чем-то свежим и приятным. Большие окна закрыты прозрачными занавесками, украшенными сложными орнаментами и узорами, из-за чего в комнатах было светло и просторно. Саске, стянув с себя обувь, без приглашения и как-то даже по-хозяйски прошёл в гостинную, сразу же осматриваясь. Итачи — человек, любящий строгость и минимализм, поэтому комнаты в его доме выполнены в его стиле и вкусе, что, кажется ни капли не впечатлило младшего. Тот лишь фыркнул и уставился на брата, который вошел в гостинную следом за ним. — Пойдём я покажу тебе твою комнату. — спокойно и однотонно проговорил Итачи, в который раз разворачиваясь к Саске спиной, махнув толстым хвостом.        Благо тот возражать не стал, а молча поплёлся по пустому коридору следом за старшим. Раскрыв одной рукой белую широкую дверь, Итачи повернулся к Саске, бросив на него холодный взгляд. — Здесь. Если что-нибудь понадобится сообщи мне об этом. — интересно как он собирается строить тёплые братские отношения, когда ведёт себя так холодно и равнодушно? Но об этом сейчас он совсем не думал. Он лишь молча прошёл мимо брата, услышав сзади в уже привычном тоне его голос: — Высокомерия у тебя, хоть отбавляй. — Если захочешь есть, то в холодильнике можешь что-нибудь найти. — и красивый хвост, мягко лежащий вдоль прямой спины, исчез за поворотом.        Войдя в свою комнату, Итачи тихо прикрыл за собой двери, а после, прислонившись к ней спиной, устало вздохнул, закрывая глаза. Он прекрасно понимал, что встреча с братом тяжело отразится на его состоянии, но он и не предполагал, что настолько сильно. Ему бы лечь отдохнуть и поспать хотя бы пару часов, но кто такой Итачи, чтобы тратить время на такие бессмысленные дела. Он, осмотрев взглядом свою комнату, ещё раз глубоко вздохнул и подошёл к своему рабочему столу, садясь за него и тут же открывая ноутбук и сразу же запуская его. Статья сама не напишется, поэтому ничего не остаётся. И на удивление изначально у него всё неплохо получалось. Брюнет практически без остановки написал три больших абзаца, умело раскрывая, как он и умеет, суть заданной темы. В какое-то время телефон стал разрываться от уведомлений — в рабочей беседе Дейдара снова спорит с Сасори на какую-то идиотскую тему. Итачи переодически бросал взгляд на мелькающий экран, глазами выхватывая отрывки предложений. В какой-то момент к ним присоединилась Конан, пытаясь утихомирить спорящих парней, но видимо всё было безтолку. Итачи всегда это выводило из себя, но, сказать честно, он и жизни своей не представляет без этих порой шумных, неугомонных, до одури раздражающих и непослушных ребят, которые в серьёзной ситуации без проблем могут из детей превратиться во взрослых людей, адекватно умеющих оценивать ситуацию и приходить к правильному решению. Итачи считал, что именно такие люди должны быть у каждого человека. Немного не о том задумавшись, брюнет потерял то вдохновение и необходимые мысли, которые были несколькими минутами ранее. Он устало потёр глаза, что неприятно покалывали и слезились от перенапряжения, а после сложил руки на столе и осторожно положил на них голову. Он пытался думать над темой статьи, прикрыв до ужаса больные глаза, но ничего не получалось. В мыслях снова мелькнул образ Саске. Его надменное лицо, приятный голос, который произносил далеко неприятные грубые вещи... Саске может и мало отличался от своих сверстников — такой же вспыльчивый, эмоциональный, грубый и что там ещё по списку, — но Итачи был уверен, что его брат особенный, не такой как все. Словно его отото белый ворон в стае чёрных. Он точно не мог сказать почему так в этом уверен, возможно дело в том, что он просто напросто его родной человек. Ведь близкие, родные и важные люди для нас всегда будут самыми особенными и самыми лучшими. Всегда самыми-самыми среди целых миллионов. Люди, которых мы любим — всегда для нас являются единственными и неповторимыми. Это необъяснимое чувство. Медленно открыв глаза, брюнет резко поднял голову. В комнате уже давно потемнело, экран ноутбука тоже потух, а спина недовольно ныла, прибывая в таком неудобном положении непонятно сколько времени. Итачи закрыл глаза только на пару минут, но кто бы мог подумать, что эти несчастные минуты перерастут в целые часы. Оказалось проспал он не хилых четыре часа. Брюнет за считанные секунды чувство умиротворения превратил в чувства злости и радражения на самого себя. Ему нужно было работать, а не отдыхать. И плевать, что у него в запасе ещё пару дней для написания статьи - свою работу он принципиально выполняет сразу. Прислушавшись к себе, он не почувствовал того ощущения, словно действительно отдохнул. Наоборот, чувствовалась ещё большая усталость: голова ещё сильнее разболелась, глаза тоже, да и моральное сосояние на пару с настроением оставляли желать лучшего. Потратил целых четыре часа впустую. Превосходно. Как можно было догадаться с такими успехами сосредоточиться на работе ни в какую не получалось. Поэтому, проверив телефон на наличие уведомлений, он выключил ноутбук и решил зайти к Саске, дабы кое-что обговорить с ним. Он понимал, что разговор снова выйдет напряжённым и тяжёлым, но ничего не оставалось. Он, подойдя к двери теперь уже комнаты Саске, тихо постучал в неё костяшками бледных пальцев. За дверью сначала была лишь одна тишина, словно за ней и никого не было, но через пару секунд послушался раздражённый вздох и приглушённое "Входи.". Итачи осторожно приоткрыл двери и вошёл в комнату, оставаясь около прохода. Саске лежал на кровати, уставившись в свой телефон. Кажется вещи, которые он привёз с собой, были уже разложены по местам. Комнату освещала лишь тусклая лампа, стоящая на прикроватной тумбочке. Младший даже не удосужился поднять глаза на вошедшего. Он вел себя так, словно Итачи здесь и вовсе не было. Это, конечно, раздражало самого Итачи, но показывать свои эмоции было не в его правилах, особенно в присутствии отото. Собравшись с силами, он решил пойти издалека: — Ты поел? В ответ, конечно же, полное игнорирование. Младший всегда был упрям, и это, кажется, совсем неисправимо. Итачи прекрасно понимал, что отото не хочет с ним ни то, что бы говорить, а и вовсе видеть его. Но он действительно беспокоился, ведь младший, возможно, не ел практически весь день, да и ему всё ещё нужно было сказать кое-какую важную, как он считал, вещь. Саске всё так же молчал, продолжая водить пальцем по экрану телефона, как если бы он листал, к примеру, ленту в социальной сети. И только когда старший хотел было повторно задать вопрос, отото, не отрываясь от экрана, всё же выдавил из себя, вкладывая в свой голос как можно больше грубости и твёрдости: — Слушай, мне твоя забота нахер не сдалась. Оставь меня в покое. Итачи сдержанно выдохнул, плотно прикрывая глаза и сразу же их открывая. В своей голове он старался подобрать правильные слова, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то. Очень не хочется нервничать, когда и без того чувствуешь себя, мягко говоря, отвратительно. Ему нужно всего лишь сказать пару важных слов, пускай даже Саске не хочет их слышать. — Саске. — медленно разделив имя на слоги, он спокойно выдохнул, а после так же спокойно продолжил, — послушай. Я понимаю, что у тебя нет желания находиться рядом со мной, слушать меня, видеть меня, жить со мной, но, понимаешь, я не хочу, чтобы ты из-за своей вредности умер с голода. Мне этого не нужно. В этот момент Саске, наконец, оторвал взгляд от экрана. Он пару секунд смотрел на старшего, а после отложил телефон и, немного приподнявшись, принял сидячее положение и, усмехнувшись, проговорил настолько чётко, насколько это вообще было возможно: — А какая тебе вообще разница умру я или нет, м? Только не нужно сейчас играть роль заботливого старшего брата. Мне это нахуй не нужно. Мы друг другу никто. Мы и никогда не были братьями, если ты забыл. Так что оставь меня в покое. От твоего лицемерия только тошнит. — Может, я для тебя и никто, но ты, Саске, для меня по прежнему остаёшься младшим братом, и всегда им будешь. — сразу же и так же спокойно ответил Итачи, смотря прямо в глаза своему отото. Он буквально почувствовал, как Саске накрыла волна глубокого раздражения. Тот сжал руки в кулаки, и в отличии от своего брата, который был настолько бледным, что его можно было сосчитать за мертвеца, он краснел всё сильнее и сильнее с каждой секундой, как если бы был чайником и начинал закипать. — Мне плевать что ты там говоришь. Думаешь, я поверю в эти слова? Ты самовлюблённый, эгоистичный, высокомерный урод, оставивший свою семью. И, знаешь, ладно я, ведь у нас даже тогда отношения были отвратительными, но что такого сделала тебе мама, что ты, её любименький сыночек, не был даже на её похоронах. Знала бы мама... что тебя не было там... что ты не пришёл её проводить. — его голос начинал дрожать. Он прожигал Итачи разъярённым взглядом, и казалось, будто он в любую секунду может сорваться с места и наброситься на брата, — думаешь, я поверю в твои слова, когда ты даже о собственной матери забыл? Саске всё смотрел в глаза старшего, ни на секунду не сводя взгляда, словно пытался в них что-нибудь прочитать, хотя бы на мгновение что-то увидеть. Уловить нотки вины, грусти, печали, тоски, ну хоть чего-нибудь, но ничего кроме нечитаемого холодного взгляда он не видел, из-за чего по телу пробежалась волна мурашек. Неужели его брат настолько бесчувственный? От этих мыслей злость вмиг испарилась, а к ней на замену пришло нечто, что напоминает страх и оцепенение, ошеломление и озадаченность. Он хотел своими словами задеть брата, или услышать какие-нибудь оправдания, но вместо этого увидел лишь глухое безразличие. На лице его брата не дрогнул ни один мускул, пока он сам чуть ли не взрывался от переполняемых эмоций. Его так сильно волновала вся эта ситуация, в то время как старшему, кажется, и вовсе было плевать. Итачи лишь устало вздохнул. Он наблюдал за тем, как его отото меняется в лице, и когда понял, что тот больше ничего не скажет, спокойно проговорил: — Я пришёл не за этим. Мне нужно тебе сказать, что пока ты живёшь со мной, ты должен придерживаться нескольких правил: тишина, чистота, быть дома не позже десяти, не приводить сюда никого, слушаться меня и не нарушать эти правила. Это единственное о чём я тебя прошу. Саске продолжал смотреть прямо на брата, снова чувствуя как его накрывает волна злости. Удивительно, как быстро могут меняться его эмоции, в то время как Итачи перед ним по прежнему оставался каменной статуей. И это раздражало. Раздражало, что он так равнодушно отнёсся к его словам, ведь это могло означать только то, что Саске действительно прав. Ведь так? Стало так обидно и гнусно, ведь он в глубине души надеялся, что Итачи объяснит ему всё — начиная от его переезда ни то, что в другой дом или город, а в другую страну, и заканчивая тем почему так редко созванивался с мамой, ни разу не приезжал в гости, и почему, в конце концов, не соизволил приехать хотя бы на её похороны. От раздирающей его злости он сжал зубы. Сейчас хотелось наброситься на брата и въехать ему пару раз кулаком по красивому личику, дабы выбить всю дурь из его головы, дабы хоть одну эмоцию пробудить, но вместо этого он грубо бросил, снова падая спиной на подушку и хватая свой телефон: — Иди нахуй, Итачи. Тот лишь еле заметно кивнул и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вышел из комнаты, осторожно прикрывая за собой двери. Ничего другого, впрочем, он и не ожидал, но оправдываться перед глупым отото, как он считал, было бессмысленно — вряд ли тот поймёт его. Потирая затёкшую шею, он медленно поплёлся на кухню, только сейчас ощущая как пальцы на холодных руках мелко подрагивают. Привычные звуки, издаваемые электрическим чайником, звон металлической ложки о стелянную чашку и ничего не выражающий взгляд в никуда. Итачи только сейчас действительно почувствовал всю ту тяжесть проблем, которые камнем упали на его плечи, что были готовы сломаться в любую минуту. Справится ли он с этой ношей? Сможет ли он пройти через всё это? Как бы тяжело не было, но поддаваться эмоциям сейчас категорически нельзя. Он сильный, поэтому дожен справиться с этим даже если в итоге умрёт. Сейчас он единственный, кто остался у Саске, и он должен сделать всё, чтобы он принял его, хотя бы просто как человека. Но пока он не понимал, что для этого нужно сделать. Заварив зелёный чай с лимоном в двух кружках, он одну из них поставил на поднос, рядом с ней тарелку с лёгким овощным салатом и тарелку с разогретым тамагояки, который приготовил специально для Саске ещё сегодня утром, ведь прекрасно помнит, что отото до безумия обожает это блюдо (по крайней мере в детстве младший был без ума от него, он буквально был готов всю жизнь только им и питаться). Взяв поднос в руки, он снова пошёл в сторону комнаты младшего брата, и постучавшись вошёл в неё, сразу же проходя во внутрь и ставя поднос на письменный стол. Повернувшись к Саске, он посмотрел ему в глаза. Тот выглядел уже спокойным. В его глазах читалось лишь что-то вроде удивления или негодования. Итачи прошёл обратно к двери и, обернувшись, сказал как можно мягче, пытаясь выглядеть более дружелюбно: — Саске, поешь пожалуйста. И не ложись слишком поздно, нам завтра рано вставать. И, не дождавшись хоть какого-нибудь ответа, вышел с комнаты, надеясь, что брат не станет глупить и вредничать. Ему действительно стоит поесть и лечь отдыхать. Итачи, вообще-то, не хотел выводить Саске из себя, просто Саске не умеет по-другому. Он не умеет молчать, не умеет сдерживать эмоции. Он всё ещё ребёнок, всё ещё глуп, но старший его понимал. И он хочет быть рядом хотя бы сейчас, когда он в этом нуждается больше всего. Он точно не может знать что у младшего в мыслях, но он прекрасно понимает, что Саске сейчас очень тяжело и одиноко. И ему правда хочется наладить с ним хоть какие-нибудь отношения. Ему правда не хочется, чтобы Саске кричал, злился. Он не хочет, чтобы они постоянно ссорились. Но он не знает как это сделать. Он не знает своего отото, а тот в свою очередь не знает о нём и это только сильнее пугало и загоняло в угол. Им просто нужно узнать друг друга, открыться друг другу. Но Итачи в этом действительно очень плох. Вернувшись за своей кружкой, брюнет отправился в свою комнату, стараясь больше не думать об этом всём, особенно о словах, которые сказал Саске. Но как это обычно происходит — опустошить голову от навязчивых мыслей никак не получается. Почему-то всегда так: чем больше стараешься не думать о чём-то, тем назойливее становятся мысли. Они словно захватывают наш мозг, всё больше и больше атаковывая нас изнутри. И если Итачи искусно умел контролировать свои эмоции, то против собственных мыслей ему не выстоять. Они ни в какую не соглашаются ему подчиниться. Оставив чашку на прикроватной тумбочке, он медленно опустился на свою кровать, снова и снова прокручивая в своих мыслях слова Саске. Нет, он никогда не забывал свою родную мать. Да, он звонил ей раз в месяц, или реже, думал о ней редко, не приезжал, но никогда не забывал. И он, правда, если бы знал о её смерти, то неприменно приехал на похороны, чтобы проститься, последний раз увидеть, пускай бледную и холодную. Но кто бы ему об этом сообщил? Со всеми родственниками он прервал общение, как только покинул стены родительского дома. О каких родственниках могла идти речь, когда с отцом за всё это время он ни разу не созванивался — вообще-то тот сам с тех пор сказал, что больше не считает его своим сыном, а у Итачи твёрдая гордость, поэтому первый на примерение идти не собирался, — а матери звонил так редко, потому что не видел обходимости созваниваться каждый день и говорить ни о чём. И возможно именно в этом всём его самая большая ошибка. Возможно именно из-за этого Саске теперь ещё больше его ненавидит. Но Саске многого не знает, а оправдываться перед ним он не видит смысла: тот его и слушать не станет, а если и станет, то не поверит ни единому слову. Вновь назовёт эгоистом. Хотя бы потому, что мать для Саске была нечто вроде ангела: самая светлая, самая чистая, самая искренняя и самая добрая. Но таких людей в нашем мире не существует, даже если это твоя мама. Итачи провёл рукой по уставшему лицу, словно хотел стереть разочарование. Даже тёплый зелёный чай с мятой и лимоном не спасает ситуацию. Он чувствовал себя настолько выжатым, словно был самым сочным лимоном, которого поместили в соковыжималку и не вытаскивали до тех пор, пока сок окончательно не перестал капать. Ему нужно отдохнуть, но он чувствовал себя настолько уставшим, что даже это сделать был не способен. Он лишь забрался под холодное одеяло и уставился в окно, через которое виднелось чёрное звёздное небо. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал отголоски ненависти к себе за свою беспомощность и слабость, которую так и не смог никак в себе подавить.