Dragons descendants

      Неверие — одна из стадий принятия информации, когда мы настолько поражены полученными сведениями, что просто не можем их принять. Наш мозг делает это для разных целей, но самой распространенной остается именно желание уберечь индивида от расслоения, от тяжелой душевной травмы, ведь чаще всего факт нежелание принимать определенную информацию возникает тогда, когда она нас глубоко ранит. Да, радость или любовь тоже могут повлечь такую реакцию, но именно негативная позиция имеет отвратительное свойство — губить душу, самого человека. Оттого в нашем мозгу столько способов защиты от тревожных, порой злонамеренных слов, действий, поступков, взглядов. От всего, что нами воспринимается как вербальная или невербальная информация.       Чонгук не верит, он просто не желает верить в то, что говорит ему Чимин, который продолжает в вечерних сумерках всматриваться в фигуру, медленно удаляющуюся, пятого принца. Пак и сам своим глазам, честно, не верит, ему все кажется, что это свет уличных фонарей на торговых палатках так зло с ним играет, что все на самом деле не так, и это вовсе не тот, кого Чимин увидел тогда, это вовсе не повелитель драконов, не человек, уничтоживший однажды почти весь город. Но Юнги оборачивается всего раз, быстро так, а Паку не легче от этого, ошибки просто быть не может!       — Ты шутишь?! — над ухом раздается звереющий голос Чонгука, который в услышанное не может поверить даже больше самого омеги, потому что… да, потому что это самый настоящий бред! — Скажи мне, черт подери, что ты шутишь, Чимин!? — рычит альфа и встряхивает омегу, разворачивая его лицом к себе, заглядывая в карие глаза, но встречая там ответное недопонимание.       — Это он, — шепчет Пак и снова голову поворачивает, глядя на удаляющегося в сторону городских ворот Юнги, — я видел тогда именно его. — Ошибки не может быть, просто не может! Эти глаза, эти черты лица ни с чем не спутаешь! Да, Чимин тогда был маленьким ребенком, и многое могло повлиять на его восприятие тех событий, включая, что тогда они буквально попали в ад. Но Пак точно знает, что не мог сейчас ошибаться.       — Ему тогда было всего десять! — Чонгук не понимает вдруг, что происходит, как так вышло, что Юнги был замешан в том пожаре, а не ЧинХен. Это невозможно! Здраво помыслить и такое произойти не могло! — Ты сказал, что видел тогда императора, так почему сейчас говоришь, что там был Юнги?! Ты пьян?! — в бешенстве рычит Чонгук и снова грубо к себе разворачивает Чимина, в душу ему глядя, желая узнать ответы на все свои вопросы.       Пак не боится Чона, никогда не боялся и сейчас не боится. Он видит именно то, что видит, сам понимает, что его показания расходятся, сам не может себе и половины объяснить того, что творится вокруг, но в своей правоте уверен.       — Я никогда не видел ЧинХена лично, — поясняет Чимин, он же рос в борделе! Куда ему, ничтожному омеге, увидеть императорскую семью, а в особенности самого императора собственными глазами?! — Никогда с ним не встречался, — Пак в черные, злые глаза смотрит, — а вы сказали, что белые волосы в Коре только у покойного императора, вот я и решил, что это был он.       Когда они тогда спаслись, когда все-таки выжили в том пожаре, Чонгук после отыскал Чимина и много, и долго расспрашивал его о том, что тот видел. Сам альфа помнит только глаза в огне, черные глаза, в которых полыхало пламя. Чон видел однажды ЧинХена лично и знал, что такие дьявольские глаза в Коре были только у одного человека. Но ему нужно было убедиться, его сердце, тогда еще живое, жаждало узнать имя того, кого оно будет ненавидеть, чью смерть будет в сладких мечтах представлять каждый день. А Чимин тогда многое поведал, он же видел больше, он же тогда смотрел через маленькое окошко на полыхающую площадь, он же видел того, кто отобрал у них абсолютно все. И Пак рассказал это Чонгуку, ни одну деталь не упустил, он сам не знал, кем был тот альфа, который привел дракона, зато вот Чон знал. По описанию все понял и до сегодняшнего дня мечтал отомстить всему семейству Безумного Императора, который славился своей жестокостью, которого и следовало подозревать в этом безумном кошмаре, но вот выходит, что Чонгук ошибался, выходит, что все это время мечтал он отомстить не тому. Хотя с другой стороны все равно этому проклятому роду драконов!       — Тогда, — Чон продолжает крепко держать Чимина в объятиях, словно боясь, что он упорхнет и все его вопросы останутся без ответов, — сколько было тому альфе, которого ты увидел? — Чонгук все никак не может понять эту, вроде бы, маленькую, совсем незначительную, но очень весомую деталь. — Юнги было десять, как он, вообще, смог справиться с драконом? — Чон мало что знает про этих сказочных созданий, но даже так не уверен, что ребенок может себе подчинить такого могучего зверя. — Как ты, вообще, мог спутать его с императором, — Чонгук снова звереет, — ребенка!?       У Чимина в глазах карих ни капли страха, там только ответное желание понять, что тогда произошло, кого он сам видел. Ведь он точно видел Юнги, и сомнений быть не могло, он видел его. Дракон склонил голову перед этим альфой, сам огонь словно склонил перед ним голову. Высокие языки пламени лизали его лицо, пробирались в эти черные глаза, словно оттуда и вырывались на свободу, а на губах тонких цвела улыбка. Безумная, жуткая улыбка, когда Юнги, а Чимин просто железно уверен, что это он, говорил: «Дракарис!», наблюдая, как все вокруг горит. Не было только шрама на глазу, а так присутствовали все черты сходства того дьявола и этого принца, который сейчас так беспечно ехал по городу, который сжег его десять лет назад.       — Все горело! — Отвечает Чимин, а в глазах карих ясно читается — он не здесь, снова там, восстанавливает каждое событие до мельчайших деталей. Но уже знает, что не ошибся, не мог он ошибиться, просто не мог. И сейчас, все сопоставляя, приходил к одному и тому же — альфа с белыми волосами и черными, огненными глазами это Юнги, только он. — Все просто полыхало, помните?! — Ох, как хорошо все это Чонгук помнил, в каждой гребаной детали, никогда не забудет такое. Никогда не забудет, как в этом пламени сгорала его душа, кричала, корчилась от боли и сгорала, у нее не было ни шанса спастись. — Столб огня стоял такой, что сам воздух вибрировал, — продолжает Чимин, — я помню четко, что видел альфу, он был достаточно высоким, — да, высокий, и огонь был высокий, все так полыхало, что в такой, уничтожающей все живое, температуре контуры размывались, сама картинка становилась насмешливой, меняя свой прежний облик. Чонгук это знает, он помнит это, помнит, как огонь все уничтожал, как менял саму реальность, подбрасывая картинки, которых просто не существовало. Чон не думал об этом тогда, он был слишком зол, взбешен и обижен абсолютно всем миром, предан, чтобы брать во внимание такие детали. Но сейчас он вдруг понимает, что самые маленькие нюансы могут сыграть самую большую и важную роль. Ведь если все именно так, если, и правда, тогда произошла ошибка, Чимин увидел именно Юнги, а не ЧинХена, то и сейчас все сходилось. Пак не видел никогда императора, но сразу признал пятого принца, сразу его узнал, словно уже встречал. И… Чонгук никому в этом мире не верит, а Чимину верит, они вместе прошли через ад, он должен кому-то верить, иначе окончательно в своем безумии сойдет с ума. — И я помню его глаза, и лицо помню. — Пак жует губу, продолжая кипеть в своих воспоминаниях по сотому кругу, но приходить к одному и тому же: того, кого он принял за ЧинХена, был Юнги. — Может, из-за температуры тогда, из-за дыма и огня я и подумал, что это император, уже взрослый альфа. — Чонгук слушает молча, а сам мысленно кивает, это все могло произойти. Раньше они не вдавались в эти подробности, потому что ЧинХен не выходил почти из дворца, а потом и вовсе почил; они оба думали, что альфа, приведший дракона — император и никогда не брали в расчет пятого принца, про которого в народе много говорили. А ведь дядя Югем предупреждал Чонгука — Юнги не просто так кликали истинным сыном дракона! Надо было тогда все тщательно выяснить, нужно было каждую деталь проанализировать, все сопоставить! — Но я не могу ошибаться, это он! Это точно он! — Уверенно кивает Чимин и впервые его глаза ясно сосредотачиваются на черных омутах Чонгука, когда он выдает контрольное: — От него пахнет горьким шоколадом, топленным шоколадом.       Альфа застывает. Чимин не может знать такой подробности, просто не может, ведь он с Юнги никогда не встречался, а значит, и аромат его ощутить не мог. Когда они маленькими детьми в том подвале прятались Чонгук мало что замечал и запоминал, он почти отрывками помнит все произошедшее, особенно после того, как вспыхнул их дом. А вот Чимин все те события помнит детально, он даже аромат Чона запомнил тогда, и ясно, что аромат убийцы тоже знал. Теперь не могло быть никаких сомнений — огненный демон не ЧинХен, а Юнги! Проклятый пятый принц отнял у Чонгука все в этом мире, превратил его в монстра, а теперь и смотрел на него как на монстра, делая вид, что ничего не произошло, что он один хороший, а Чон безжалостный психопат! Как отвратительна и лжива внешность!       — Что ты говоришь? — шепчет Чонгук и моргает часто-часто, глядя на Чимина.       — От него пахнет горьким шоколадом. — Повторяет Пак уверенно. — Я знаю, что это он, — вздыхает Чимин, продолжая кусать себя за губу, — не могу объяснить как, но знаю, что это он. У него не было тогда этого шрама на глазу, но пальцы тонкие, которые дракона трогали и черты лица одновременно мягкие и острые. А главное глаза — черные, а на их глубине пламя, там дракон живет. — Да, Чонгук уже имел честь видеть этого дракона, сегодня в саду, когда Чон с Тэхеном гулял, Юнги по-настоящему разозлился, полыхал в ярости, благодаря этому альфа и смог увидеть этого проклятого дракона в глазах черных! А крылья-то у него, похоже, не отрезаны совсем; Юнги не понятно, почему себя сдерживает в силе, просто до отвратительного играет добродетель, и сам прячется за этой маской, скрывая свою дьявольскую натуру. — Может дым, может температура высокая или я тогда был сильно напуган и решил, что он старше, но я не могу ошибаться, это он тогда привел дракона в город. — Чимин кивает сам себе. Омега не лжет, ему ни к чему сейчас пускать Чонгука по ложному следу, ведь они оба хотят мести, им обоим нужно расквитаться с тем, кто превратил их жизнь в кошмар. У Чимина просто, как он и говорил, не было средств, ресурсов, чтобы свою месть привести в исполнение, но это не значит, что он не хотел бы воткнуть нож в гнилое сердце своего врага, в сладость прокрутив его пару раз, наслаждаясь чужой болью. Чимину было за что мстить, не просто за то, что лишился папы и других омег, которые заменяли ему семью, все-таки потом же он поднялся, Чонгук ему помог, отплатил за спасение его жизни. Но еще до того, как Чон его нашел после пожара, с Чимином столько всего произошло… об этом даже вспоминать не хотелось! Поэтому Пак не лжет и не ошибается, на площади десять лет назад он видел именно Юнги, он четко запомнил тогда этого альфу, но до этого момента и не думал, что увидит его живым, ведь считал, что это ЧинХен. Не ЧинХен, теперь они оба знают, что дракона в город привел не ЧинХен. Это был Юнги.       Чонгук покрывается новой коркой льда, новой ужасающей коркой ненависти и злости, под которой уже нет ни одного живого, светлого огонька, все исчезло, все сгорело в этом проклятом драконьем пламени. Он даже выпускает Чимина из своих рук, глядя куда-то, в точку пространства, которую никому было не видать.       Они ошиблись в своих выводах тогда с Паком, «поймали» не того убийцу, но все равно от истины ушли не так-то уж и далеко, потому что виновный все равно располагался прямо в дьявольском роде драконов! Чонгук собирался убить всех потомков ЧинХена, сделать им настолько больно, насколько они сделали ему! Чтобы своя рана в груди, пустота, завывающая ледяными ветрами затянулась, следовало ее воссоздать в другой душе, другим сделать так же больно, как было самому Чонгуку! Он имеет право на это, он потерял все, что у него было, потому сейчас требует за это плату, а плата не мала — жизнь его врагов!       Чону раньше очень хотелось лично отомстить ЧинХену, лично у него на глазах вырезать всю его семью, чтобы он ничего не мог сделать, а потом уже смилостивиться и убить его. Но он не успел, СонХва оказался куда быстрее тогда еще маленького альфы. Но вот теперь с новыми открывшимися горизонтами выходило так, что Чонгук мог осуществить свою месть в самых отвратительных ее проявлениях; он имел возможность лично перерезать этому дракону горло, а потом смотреть, как тухнет жизнь в черных глазах. И хохотать, хохотать, так же, как и он, отнявший у Чонгука саму душу.       Юнги здесь, при дворе, живой, Чон сможет во всех красках передать ему каждый оттенок боли, которую нес все это время в себе, он сможет вырезать род драконов, как и хотел, занять трон и больше никогда не допустить того, чтобы такой кошмар произошёл снова. Он сам станет монстром, кошмаром, только, чтобы освободить людей от другого кошмара. Того, который власть имеет над самой огненной стихией, который одним проклятым словом «Дракарис» может уничтожить абсолютно все вокруг! Чонгук этого не допустит второй раз, он отрежет огнедышащую голову до того, как она будет представлять опасность. Он уже выяснил, что крылья у дракона по-прежнему были на месте, дальше дело только времени. Времени и фантазии Чонгука, в которой он мечтал сделать Юнги так больно, чтобы он орал, моля о милости, моля о смерти! Вот когда ему будет так плохо, что он будет на коленях ползать, прося, чтобы Чон его убил, месть можно будет считать оконченной! Теперь главная цель — Юнги. Да, Чонгук уничтожит весь род Мин и каждого, кто его будет поддерживать, но пятый принц — это приз, это награда, которая ждет в конце пути!       — Срочно организуй новое восстание на севере, мне нужна эта свадьба как можно скорее! — бросает Чимину Чонгук, поспешно покидая балкон, загоревшись новой, ужасающей идеей.       *****       Так уж устроен наш мозг, что не думать о плохом мы просто не можем, чем больше от этого бежим, тем ближе подбираемся к самым неприятным своим воспоминаниям или проблемам, о которых изначально даже не хотели вспоминать. Это действие противоположное защите нашего мозга, и все-таки свою часть этой самой защиты оно все равно несет, когда дает нам толчок к действию, новые взгляды на проблемы, новое видение горизонтов будущего. В противном случае, если бы мы могли постоянно в себе подавлять все плохие моменты жизни, то, как индивида человека бы просто не стало, стерлась бы очень важная наша черта, которая тянется к нам из прошлого — опыт. Есть выражение — учиться на своих ошибках, то есть мы достигаем подобной способности именно посредством уже полученного опыта, будь то положительный или же отрицательный.       И именно опыт подсказывал сейчас Юнги не верить ни одному слову Намджуна, не вестись на его змеиные предложения, как бы заманчиво они не звучали, как бы ни хотелось, и правда, пойти по такому легкому пути решения всех проблем. Казалось бы, и цена у второго принца не такая уж высокая, да, ужасная, отвратительная цена, в которой погибли бы многие невинные или же виновные, но ведь Намджун просит только присоединиться к нему, просит признать его императором, помочь ему взойти на трон. Но даже это звучит более чем ужасно; у Юнги стойкое ощущение, что после воцарения второго принца вся страна окончательно падет. Ей нужен новый диктатор, нужен новый ЧинХен, который сможет, пусть даже силой, заставить власть заткнуть свои голодные рты, а врагов снова забиться в грязные ямы и дрожать от страха, в надежде, что их там не заметят. ЧинХен как-то сказал Юнги, что когда тот станет старше, то поймет, что мир, в принципе, несправедлив, приходится идти на ужасное, чтобы сохранить целое. Сейчас пятый принц очень хорошо понимал, что отец его был прав; взрослый мир несправедлив и жесток, здесь всюду таятся опасности, каждый ждет твоего провала, возможности посмотреть на него, заливаясь раскатистым хохотом.       И все-таки, какую бы темную подноготную не имело предложение Намджуна помочь Юнги с Тэхеном получить свободу, а кое-что пятый принц отлично знал — он не врет, второй принц не врал, не пытался обмануть своим предложением Юнги, точно бы выполнил свою часть сделки. И все равно где-то здесь крылся подвох, очень жирный такой подвох, который пятый принц, как ни глядел, а увидеть не мог. Намджун родил в Юнги интерес своим предложением, принц теперь точно отыщет второго наследника, чтобы выведать у него подробности их контракта, на то и был расчет, удочка заброшена, а рыбка сама вешается на крючок. Юнги не нравилось быть мелкой рыбкой, не нравилось, что Намджун что-то втайне затевает, ведет свои игры, ему даже не нравилось, что он знает о них с Тэхеном. Но вот именно ради Тэхена, именно ради желания его защитить от всех и вся, Юнги все-таки думает, что выяснить у Намджуна полные условия их сделки необходимо. Нельзя упускать ни одного шанса. В Чонгуке есть что-то темное, что-то отвратительно темное, отчего Тэхена нужно немедленно отгородить.       — Вы думаете о его предложении? — Хосок едет молча по торговой площади, где сотня любопытных ушей мечтала бы услышать хоть отрывок дворцовых сплетен, да хоть что-то. Но когда они минуют городские ворота, направляясь к внешнему охранному посту, когда выдвигаются на дорогу, где только несколько крестьян с фонарями спешили в свои дома, Хосок вопрос свой задает. Ему не нравился Намджун, главным образом потому, что капитан его знал, да и все его шпионские навыки, все его тайны и интриги за спинами абсолютно всех, включая его же папу, были более чем неспокойными. От них не несло ничем хорошим, Намджун никогда не делает ничего, что не пошло бы ему на пользу. А Юнги крепко задумался после его небольшого, размытого предложения о помощи, понятного обоим принцам, только не Хосоку, который в эти дела не был посвящен, но даже если и так, то не желал отпускать просто пятого принца, не дав ему совет, хотя бы не попробовав его отговорить.       — Думаю, — честно отвечает Юнги и тяжело выдыхает прохладный воздух приближающейся ночи, — не могу не думать.       — Это, конечно, совсем не мое дело, но я бы вам не рекомендовал принимать ни одного его предложения. — Хосок смотрит прямо в глаза черные Юнги, не боится такое говорить принцу, совсем не боится. Капитан уже давно в одиночку пытается вытащить Коре из той трясины, в которую оно попало, понимает, что проигрывает, с каждым днем проигрывает, но все-таки надеется на лучшее будущее, надеется, что все наладится, что однажды к трону придет тот, кто достоин. В глазах Хосока достоин был Юнги, которому трон был не нужен. И не только потому он ему помогал сейчас, давал совет, хотя мог и головы за такую дерзость лишиться. Он хотел просто помочь Юнги, с которым они стали друзьями, не потому что тот принц, не потому что может стать императором, потому что друг. Это слово такое редкое теперь, эти отношения теперь вымершие, Хосок ими очень дорожит. — Если у вас что-то случилось и срочно нужна помощь, можете обратиться ко мне, я помогу, чем смогу.       Юнги долгим-долгим взглядом смотрит в черные глаза альфы, он ему очень благодарен, если честно и ответно ценит их дружбу. Хосок ведь мог быть как все — ему могло быть просто что-то нужно от принца, как тем омегам, которые за Юнги толпами бегали. А капитан не такой, он даже не стал спрашивать, на что Намджун намекал, в чем у принца проблема с Тэхеном. Просто взял и предложил свою помощь, не боясь страшных последствий, не боясь, что Юнги может втянуть его в непоправимые неприятности. Принцу-то ничего не будет, а вот капитан, обычный рядовой гражданин Коре, его могут казнить, если действия посчитают изменой.       — Спасибо, Хосок, — тянет улыбку горькую Юнги, тяжело выдыхая, — я, правда, очень благодарен, что ты хочешь мне помочь, но лучше не надо, — качает головой принц, устремляя свой взор вперед, на чернеющие вдали стены городских ворот, украшенные, словно самим звездами, горящими фонарями, — это темное дело, я не хочу тебя в него впутывать.       Хосок просто кивает, он понимает опасения Юнги, все понимает, и все-таки просто не может допустить того, чтобы принц ввязался в темный план Намджуна. Да капитан просто не хочет еще к тому же, чтобы второй принц занял трон, к которому так рвался. Кажется, если это произойдет, то случится что-то ужасное. Ни у одного Хосока было это ощущение грядущей опасности, все в Коре это ощущали: в воздухе полыхала борьба и смерть, война кровожадная, крики боли, не спокойствие и тревога уничтожающая. Капитан считал, что все рухнет ровно в тот момент, как Намджун займет трон, который удержать не сможет. Даже если попросит Юнги ему помочь, убрать его врагов, не сможет долго продержаться, север во власти Чонов, он не склониться перед новым императором никогда, и если бунт коснется столицы — все будет уничтожено. Хосок не хотел видеть свою страну в руинах, не хотел видеть, как людей уводят в рабство, как умирают дорогие ему люди, сам Юнги, Тэхен и многие, кого он не знает лично.       — Я не смею спрашивать, что у вас произошло, и почему Намджун предлагает вам помощь взамен на вашу, но надеюсь, что вы примете верное решение, — Хосоку вдруг становится слишком неспокойно от всего этого. Уже давно в воздухе витало напряжение, которое только усилилось, когда ссыльные принцы вернулись в Коре, словно две борющиеся стороны стянули свои войска, чтобы начать войну. С одной Чоны, которые так неожиданно покинули северное поместье, перебравшись ближе к дворцу, с другой императорская семья, не желающая отступать от трона. А страдать будут другие, невинные, которые просто нужны для запугивания, нужны как козлы отпущения в этой битве. Ужасный исход!       — Мне нужно уйти, — шепчет Юнги, у которого и у самого теперь внутри все было не на месте, полыхало и тянуло, как в боли, словно пыталось ему о чем-то докричаться, что-то сказать, подтолкнуть к верному решению, — я должен покинуть дворец как можно скорее вместе с Тэхеном.       «Я обещаю тебе свободу» — сказал Намджун, и Хосоку до сих пор не понятно, что он имел в виду, но капитан знает, что выбраться из дворца не так-то уж и просто. Гораздо легче войти, а наружу только мертвым в грязном мешке. Но Юнги стремится уйти не один, с Тэхеном, и вот тут Хосок припоминает все слухи, что дошли сюда с Чеджу. Он в них никогда не верил, но…       — Вы не хотите свадьбы Тэхена, в этом дело? — капитан смотрит на бледный профиль Юнги, сияющий даже в сумерках. — Не хотите пускать Чонов ко двору?       Пятый принц голову поворачивает, и Хосок ясно видит в черных глазах яркое пламя, скрытое хорошо, но пламя, в котором что-то живо двигалось, мечтая выбраться, мечтая обрести свободу. Хосок знает, что Юнги сын дракона, но не знает, способен ли он на те фокусы, что часто проворачивал ЧинХен, будучи сильно пьяным. В любом случае, в принце капитан видел порой схожесть с покойным императором, не только внешнюю, еще и внутреннюю. Схожесть их давящей ауры, их силой неукротимой и, несомненно, их негласным влиянием. Да у Юнги его вроде бы, как и не было, но, кажется, если он захочет, то добиться сможет всего этого и трона заодно тоже.       — Я люблю Тэхена и не могу просто отдать его в руки другого альфы, — ровным голосом вещает Юнги, глядя, как округляются в неверии глаза Хосока. Ну, уж лучше пусть он узнает обо всем от принца, чем кто-то другой ему доложит. — Никому не отдам, — добавляет Юнги, — дело не только в том, что это Чонгук; я люблю Тэхена и никому его не отдам.       Хосок словно из реальности выпадает, ему даже вначале кажется, словно принц так не смешно шутит, но он дважды на полном серьезе говорит капитану о своих чувствах к собственному брату, и он понимает — слухи слухами-то и не были вовсе. Злые языки может и специально рассеяли сплетни о связи двух братьев, но так получилось, что они оказались правдой. Теперь было понятно, на что намекал Намджун, который, похоже, тоже все знает, и было понятно, почему предлагал взамен свободу Юнги и Тэхену, почему принц просто брата не послал, а задумался над его предложением. Сын дракона сейчас был никем при дворце, он не мог отменить свадьбу, не мог помешать СонХва с его планами, но Тэхена-то любил, и отпускать его не собирался, отдавать Чонгуку не собирался; оттого ему и нужна была свобода, оттого он и хотел покинуть дворец, в котором каждый собирался отнять у него омегу. Хосоку все понятно, он очень смышлёный, а еще ему ни капли не противно, когда он вдруг узнал, что двое братьев были вместе совсем ни как братья, и капитан отчего-то уверен, что и Тэхен Юнги любил. Вдвоем на острове, конечно, у них вспыхнули эти чувства, да, если так подумать, то у пятого принца они были давно, он же постоянно с Тэхеном ходил по дворцу, постоянно о нем заботился. Все было очевидно и совсем не мерзко.       — Я могу помочь вам сбежать, — говорит Хосок и отвечает за каждое сказанное слово, потому что не просто произносит такое, дабы доказать Юнги, что он только за него. Он, и правда, за него, потому и не боится оказать помощь другу, даже грозясь потерять свой пост, а то и жизнь. Да, он по-прежнему не видит просвета для страны, для ее развития, но хотя бы кто-то должен быть счастлив. Насильно Юнги все равно не заставить быть императором, но раз даже не так, то хотя бы Чоны не смогут войти во дворец с помощью Тэхена. Везде надо искать малюсенькие плюсы.       Теперь Юнги округляет в неверии глаза. Он не ожидал, конечно, что Хосок будет плеваться ядом, когда узнает о неправильных отношениях принцев, но все-таки альфа впервые кому-то такое рассказывает и, честно, не жалеет об этом. Капитан не станет никому болтать, Юнги в нем уверен. Но поражает его даже не это, а то, с какой легкостью Хосок предлагает им помощь, понимая, что даром такое для него не пройдет. И вот здесь Юнги себя останавливает от радостных криков, ведь выход из положения он почти нашел, но вредить Хосоку, желания нет никакого. Все-таки только пятый принц и должен нести за все ответственность и не вмешивать третьих лиц.       — Я знаю, что вы не согласитесь, — капитан в саму глубину черных огненных глаз зрит и все видит там прекрасно, но в своем предложении уверен. Все-таки под его властью находится вся охрана дворца, кто как ни он может помочь Юнги и Тэхену с побегом?! А последствия… что ж, о них он подумает после. Эта та бескорыстная помощь, которой не нужны лишние объяснения. — Но все-таки подумайте о моем предложении. Намджуну не спроста нужна ваша помощь в чем-то, да, он не хочет пускать Чонов во дворец, но это далеко не все. — А Юнги и сам это знает, понимает и все же… все же. — Я ничего у вас в замен не попрошу, просто помогу и все. — Хосок дарит принцу легкую улыбку. — Я бы принял вашу сторону, если бы вы захотели отвоевать трон, но вам он не нужен, а настаивать я не могу и не буду. — Капитан тяжело выдыхает. — Может, Намджун и сможет удержать власть в своих руках, если и дальше будет идти против решений СонХва, может стать любимчиком в народе. Но раз вы с Тэхеном не хотите власти и трона, то я помогу вам сбежать, не просто выйти за территорию дворца, у меня есть знакомые купцы, которые плавают в западные страны, они перевозят много контрабанды, и вас точно согласятся тайно провезти на борту. — Юнги удивляется с каждым новым словом все больше и больше. Хосок полон загадок, это уж точно! — Только, пожалуйста, не ведитесь на предложения Намджуна, у меня такое ощущение, что он попросит у вас нечто большее, нежели смерть неугодных ему людей. Он словно боится вас, словно делает все это только для того, чтобы обезопасить себя от вас.       *****       Красные, бордовые, оранжевые и желтые и все эти оттенки проносятся мимо снежным облаком, переплетаются мягко и как-то до тоски, щемящей в груди, красиво. У этого парада красок ярких и нежных одновременно свой собственный танец, незабываемый, очаровательный и все равно тоскливый. Вначале каждый оттенок огненный показывает свою самую глубинную, самую неземную красоту, трепетно вьется, опускаясь в сырую землю, а потом они все бесконечным снегопадом исполняют свой групповой, прощальный танец, навсегда умирая, но словно говоря этой красотой: «Все нормально, это совсем не страшно!». Так падают листья осенью, так природа оповещает о приходе холодов, дарит последние яркие эмоции, прежде чем погрузить все в сплошной мрак и мороз кусачий.       Тэхену нравится осень, нравится эта чарующая природная красота, которой никогда уже не повторится в мире. Вот этот момент, он будет один такой, второго такого больше нигде и никогда не найти, он не воспроизведется вновь, потому что природа создаст новый, она не копирует, никогда не копирует свои состояния. Тэхен ненавидит осень, потому что именно в эту пору у него внутри все переворачивается и словно умирает вместе с этими листьями по ковру из которых он идет и идет абсолютно один к высокой пирамидке из камней, к единственному, что осталось у него от папы. А больше ничего и нет, даже воспоминаний нет. Жестокая судьба распорядилась так, чтобы у Тэхена никого не осталось в этом мире, чтобы он был сиротой, да, принцем, но сиротой, брошенным и ненужным никому абсолютно. Собственный отец кричит на него, приказывает ему умереть, просто пойти и умереть. Здесь, в осеннем лесу это сделать очень легко, можно замерзнуть ночью насмерть, как отец того и желает, можно дождаться голодного зверя, который не оставит ни кусочка от маленького омеги, вариантов ведь много. А Тэхену только шесть лет, а он так одинок, что это чувство у него внутри его убивает, режет сердце, выгрызает его, чтобы было больнее, чтобы боль ядом забилась в каждую клеточку тела, постоянно напоминая о себе.       Тэхен не понимает, за что провинился, не понимает, почему его все вокруг так ненавидят, ведь он не сделал ничего плохого! Он со всеми был вежлив и добр, так почему на него косо смотрят? Почему ненавидят? Почему собственные братья смеются и предлагают ему послушаться приказа отца и пойти и «сдохнуть в ближайшей канаве»?!       Принцу сегодня особенно плохо, особенно больно одному в огромном дворце, где он ни с кем не мог разделить своих чувств, не мог никому о них даже рассказать. Над ним снова бы посмеялись и сделали только вдвойне больно, потому он снова убежал в лес, снова к папе, снова к тому, что у него было этой призрачной надеждой — может там, на небесах, его слышит его родитель?! Это все, что у Тэхена было.       Омега рукавом широким белого пхо стирает дорожки слез с бледных щек и садится прямо под каменную пирамидку на холодную и сырую землю. Близится ночь, солнце почти уже ушло за горизонт, ветер тонкий и кусачий плывет по лесу, сдирая остатки листьев с деревьев. Тэхен не пойдет обратно во дворец, как и приказал ему ЧинХен, он умрет здесь, замерзнет насмерть или зверь его сожрет, но обратно он не пойдет. Он просто не может, у него внутри — пустота, она его живьем съедает и больше маленький омега выдержать явно не сможет. Он был не желанен и не нужен никому при дворе, даже няньки за ним не пошли, после сегодняшней вспышки гнева ЧинХена, всё и все просто говорили Тэхену умереть. И он бы может и боролся, да, вот только он всего лишь шестилетний ребенок, у которого нет никого, кто бы его защитил, он не может бороться, у него нет для этого ни сил, ни смысла.       Тэхен подтягивает ноги в коленях к груди и новые кристально-чистые слезинки падают на белую ткань паджи, ему больно, больно, грустно и тоскливо до такой степени, что хочется ровно, как тем волкам вдали выть тонко и протяжно, чтобы хоть как-то выплеснуть свою боль, потому что с этой задачей даже слезы больше не справлялись.       А затем глаза, десятки оранжевых глаз в темноте и тихий, утробный рык. Тэхен всеми силами цепляется за эти отрывки сна, но упускает его, он как вода, просачивается сквозь пальцы — не удержать, никак не удержать! И голоса на поверхность тянут, не дают сосредоточиться, не дают ни за что зацепиться, во тьме густой, клубящейся хоронят ожившие отрывки воспоминаний Тэхена, не открывают ему правды.       — Ваше Высочество? Ваше Высочество, вы слышите меня? Как вы? — над ухом, здесь, на поверхности, раздается мягкий, обеспокоенный голос, который принца и заставляет очнуться, заставляет выплыть на поверхность, но все же часть воспоминаний принести с собой. Голос звучащий отсюда такой мягкий и такой теплый, родной. Тэхен сам не понимает почему, но вдруг шепчет:       — Папа. — И глаза медленно разлепляет, встречаясь расфокусированным отчасти взглядом с красивыми лисьими глазами. Омега не сразу понимает, где он, не сразу осознает, что больше не в том осеннем лесу, что рядом вовсе не его папа, что он, в общем-то, лежит у себя в покоях, закутанный в одеяло очень крепко, потому что слуги, испугавшись его обморока, вдруг обнаружили, что у принца очень низкая температура, он был почти ледяной. Да все это даже и не важно, кроме того, что человек, которого Тэхен принял за папу, был СонХва, а карие глаза были, по-настоящему, обеспокоены, в них не было ни капли лживого притворства.       — Как вы, принц? — вдовствующий супруг смотрит на Тэхена внимательно, изучающе, у него красиво в ушах колышутся золотые серьги массивные, отвлекают отчасти этим омегу, а может, и помогают поскорее в себя прийти — не понятно даже в такой ситуации. СонХва тянет к Тэхену свои красивые руки, мягко щек касается и улыбается тому, что ощущает, декларируя: — Снова теплые!       А омега до конца никак в себя не может прийти, просто хлопает длинными ресницами, радуясь уже просто тому, что картинка перед глазами не размывается, что он четко все видит. И понимает, что надо что-то сказать, но вопросы в голове сами тают, потому что Тэхен на них дает ответы быстро, а больше и ничего на ум не приходит, кроме того, что он был ведь в библиотеке, когда тот голос… тот голос… Тэхен вздрагивает крупно, и СонХва сразу это замечает, брови хмурит и через плечо кидает:       — Осмотрите его еще раз, он слишком бледный!       — Конечно, Ваше Высочество! — раздается голос уже пожилого альфы и аккуратные, но все же шаркающие шаги, оповещающие принца о приближении лекаря к его кровати. А Тэхен был уверен, что шел к нему именно лекарь, просто было некого еще звать к принцу после того, как он потерял сознание. Тэхен шевелится впервые, ему жарко под несколькими слоями пушистых одеял, он хочет немного на подушке подняться и хотя бы с плеч стянуть лишнюю ткань, чтобы не было так душно, чтобы не выглядеть таким жалким и сломанным. А он просто уверен, что выглядит он сейчас еще хуже, чем обычно. На внешность ему наплевать, он просто не желает, чтобы его считали слабым. Но Тэхен даже на несколько сантиметров не успевает сдвинуться, как понимает один факт — он раздет полностью, на нем нет ни клочка одежды.       — Это я вас раздел, — поясняет СонХва, который, увидев, что принц собирается скинуть одеяло, тут же схватился за его край, не давая Тэхену этого сделать, словно его честь защищая. Очень странно, хотя странно ли? Омега может только и очнулся, может еще и не очень хорошо понимал все, что вокруг него происходило, но помнил, что СонХва собирается отдать его Чонгуку. Конечно, он пекся о Тэхене, опозоренный и испорченный товар было уже не продать. — Вы сильно замерзли, потому мне пришлось вас раздеть, чтобы натереть согревающим маслом и укутать в одеяло, — с улыбкой поясняет СонХва, и выглядит очень заботливым, обеспокоенным, но все это такая отвратительная ложь!       — Ваше Высочество, позвольте руку, — к Тэхену с поклоном подходит старый альфа-лекарь, покрытый морщинами с длинной седой бородой, но очень яркими черными глазами, которые смотрели на принца, — я только проверю ваш пульс.       Омега молча вытягивает из-под одеяла запястье, протягивая его лекарю, а сам смотрит куда угодно, только не на СонХва. И как он мог только подумать, так ошибиться, назвав этого человека папой, как мог! Он же его за кусок мяса считает, просто продает как товар, и Тэхен всегда должен это помнить, никогда не должен забывать, даже если в обморок упал, это не повод так ошибаться! Но ладно, проехали, принца сейчас терзают проблемы куда важнее, куда темнее такой небольшой ошибки. А именно вдруг всплывшие воспоминания, а именно тот факт, после чего они всплыли. Сейчас в голове Тэхена тихо и пусто, этого его детского голоса, молящего о помощи нет, нет голоса, который буквально своей силой смог вырубить на время омегу, смог пробить всю его, выстроенную за годы, защиту, снова напоминая ему, что он жалкий и беспомощный, не способный ничего предпринять принц! Он ведь, и правда, абсолютно беспомощный, ничего предпринять не может, ничего не может изменить; но как бы ни было, Тэхен с этим мириться был не намерен, он будет бороться до конца даже с неожиданно возникшим в голове безумным голосом, который чего-то отчаянно добивался от принца. Может быть, если бы Тэхен понял что, то смог бы унять этого призрака из прошлого, поселившегося у него в мозгу, но он не знал, он отчаянно не знал, что хотел этот его детский голос. Как и не знал, почему вдруг далекие детские воспоминания приснились ему. Тэхен не помнил тот день, честно, он часто ходил к папе на могилу, но вот именно тот день, этот листопад, он не помнил. Он, вообще, не помнил ничего, что с ним было до семи лет, и это ведь нормально, многие дети не помнят этот период. Да вот только во сне, коим было воспоминание, он помнил все ужасающе детально, настолько детально, что это и было первым толчком, говорящим о том, что увиденное, вовсе не сон. Но чьи это были глаза, горящие желтые? Что там произошло, что случилось?! Мозг штука загадочная, но он не стал бы подбрасывать именно это воспоминание, если бы оно что-то не значило! Он не стал бы делать этого сразу после того, как Тэхена довел этот дьявольский голос в голове. И вот тут омегу вдруг осенило, кажется, что это воспоминание и голос, молящий о помощи, чем-то связаны. Да вот только чем?! И как?! Вопросы-вопросы-вопросы!       — Пульс восстановился, — говорит лекарь и заставляет этим Тэхена выплыть на поверхность из своих мыслей. — Я думаю, что если принц какое-то время полежит в постели и попринимает настойку, которую я ему пришлю, то все придет в норму.       — Спасибо! — улыбается СонХва лекарю, отходящему в сторону с поклоном низким, адресованным обоим омегам. — Вы заставили нас поволноваться! — вдовствующий супруг смотрит на Тэхена со снисходительной улыбкой, снова плотно запаковывает его в одеяло, чтобы накопленная маслами и самим телом температура не выветрилась, ведет себя очень заботливо. А принцу приходится терпеть это притворство, это лживое, колющее сердце притворство. СонХва ведь, и правда, мог заменить ему папу, но как-то это по-детски наивно. Тэхену на свою глупость хочется смеяться, из головы никак не идет, что назвал его папой, дурак! У него нет папы и отца, как такового, не было, никого, как в воспоминаниях — никого! Тэхен кусает себя за губу, контролируя так эмоции, не желая им поддаваться и быть хоть сколько-нибудь слабым. Но вдруг кое-что понимает отчетливо, он вроде бы и был один, да, вот только у него был его альфа и брат Юнги, а тогда, тогда, в воспоминаниях у него не было никого, у него не было Юнги отчего-то, он был совершенно один, словно… словно…       — Ваше Высочество, — из-за двери раздается голос евнуха СонХва, — пятый принц просит, чтобы его пустили к Его Высочеству Тэхену.       Старший омега снисходительно улыбается, а в глазах карих, лисьих слишком много чего-то отвратительного прячется, чего-то пугающего и слишком уж темного, чтобы это можно было отнести к светлой эмоции. Тэхену все это не нравится, ему все это очень не нравится. Но сердце в груди бьется бешено, когда слышит знакомое имя, любимое имя; омега очень хочет увидеть брата, он ему нужен, эти объятия горячие и аромат шоколада, нужен!       — Что ж, — улыбается СонХва, глядя на Тэхена, — все-таки вы братья и много времени раньше проводили вместе, я не могу отказать вам, ведь принц наверняка очень сильно о вас волнуется! — Старший омега делает неожиданное снисхождение, собираясь пустить альфу не просто на территорию омег, собираясь пустить его ночью к омеге. И Тэхена даже это напрягает, хотя он ни одной мускулой на лице этого не выдает. — Конечно, если вы не против, — добавляет с заботливой улыбкой СонХва, а принцу, честно, хочется отвернуться и не видеть этих лживых взглядов, этой показушной мягкой ненужности, скорее даже, жестокости.       — Не против, — только тихо отвечает Тэхен, и собственный голос ему кажется чужим, хриплым, почти потухшим. Он явно выглядел хуже, чем ощущал себя; он все только надеялся, что в постели долго валяться ему не придется, иначе он с ума сойдет!       — Пустите пятого принца в павильон, — говорит ровным голосом, с ярко скрытой желчью СонХва, поднимаясь на ноги, еще раз заботливо подтягивая одеяло к лицу Тэхена, — оставлю вас! — улыбается вдовствующий омега. — Только не забудьте выпить настойку, которую вам принесут!       — Конечно, — кивает Тэхен сдержанно и радуется, что СонХва уходит и не будет над душой у них с Юнги сидеть, потому что со своим альфой хочется побыть наедине, хочется его обнимать и трогать, не думая, что это могут как-то не так растолковать. Сам СонХва разрешил Юнги войти в павильон, а он главный на территории омег, значит, сегодня у Тэхена была невероятная возможность вернуться в те времена, когда можно было быть хоть иллюзорно, но свободными.       Юнги влетает в покои омеги как ураган, у него горят черные глаза огнем, кажется, даже воздух вокруг него горит и искры золотистые то тут, то там от напряжения вспыхивают. Он смотрит только вперед, только на бледного, болезненно бледного Тэхена, и сердце в груди больно сжимается и колет и ноет, он, словно снова попал в тот день на Чеджу, снова не доглядел, не был рядом, не уберег! И из-за этого сам на себя злится, себя ненавидит за это!       — Что с ним?       СонХва сдержанно кланяется принцу, складывая величественно руки на животе, даже пропускает тот момент, что сам Юнги не выказывает ему никаких признаков почтения. Не важно, совсем неважно все это.       — Его Высочество потерял сознание, — поясняет СонХва, — лекарь прописал ему постельный режим и укрепляющую тело настойку, ничего страшного! Но попытайтесь сильно ему не докучать, Ваше Высочество, — напоследок добавляет старший омега, выходя из покоев, — принц должен отдохнуть и набраться сил! — А Тэхену на эти слова хочется зарычать, потому что ясно для кого он должен оставаться здоровым и красивым, и это бесит, это ножом по сердцу! Но омега только на Юнги смотрит, заставляет себя не думать о плохом, дожидается, когда все слуги выйдут, чтобы прошептать едва слышимо:       — Иди ко мне.       Юнги идет, идет только к Тэхену, к своей душе, к тому единственному, кого навсегда и навеки. Драконы однолюбы. Альфе хочется сейчас сорваться, бежать к своему омеге, а не идти, но так опасно, кто-нибудь может нагрянуть в любой момент, к тому же, Тэхен выглядит не слишком хорошо, ясно, что в обморок упал не как все эти разнеженные омеги, которые даже от вида маленькой пчелы играли хрупкую утонченность. Юнги в таких играх не видел ничего хорошего, но Тэхен не играл, был бледным с запавшими отчасти глазами масляными словно, выдававшими его плохое состояние. Юнги знает, что у омеги плохое здоровье, он очень слабым родился и даже сейчас, продолжая тренировать себя и закалять, не мог избавиться от того, что было заложено в генах. Его хрупкость не наигранная, он, и правда, маленький нежный цветок хлопка, за ним нужен постоянный уход и нужна любовь чистая, чтобы он продолжал цвести. А Юнги, как обычно, всегда оказывается где-то далеко, когда Тэхену нужна помощь, неподходящий из него альфа!       — Как ты, малыш? — пятый принц на коленях у кровати омеги присаживается, в черных глазах плещется тревога. Юнги только надеется, что плохо Тэхену стало не из-за этого проклятого Чонгука, не потому что он его довел, в таком случае у альфы просто лопнет не такое уж и крепкое терпение ко всей этой ситуации!       — Я просто упал в обморок, ничего страшного, — улыбается Тэхен и руку из-под одеяла высовывает, желая к Юнги прикоснуться, видя, что тот отчего-то злится. Омега умеет унять пожар, бушующий в сердце дракона, он только один и умеет. Юнги его руку сам ловит и сжимает несильно в своих горячих пальцах, целует сильно выпирающие костяшки, прикрыв глаза и выдыхает:       — Что случилось? — А рука бледно-медовая предательски в этот момент вздрагивает. Альфа глаза открывает и смотрит прямо в карие небесной красоты глаза, которые отчаянно смотрят куда угодно, только не на Юнги. Ну, как Тэхен может сказать о том, что с ума, похоже, сходит?! Как он, вообще, может подобное объяснить даже собственному альфе?! Чужому может было и не страшно о таком поведать, но тому, кто дорог, невыносимо больно. Он же будет переживать, снова гореть в своем желании Тэхена защитить от всего вокруг, снова будет удаляться во тьму. А омега этого не хочет, он Юнги не хочет терять просто потому что у самого поехала крыша!       — Ничего… — шепчет Тэхен невнятно, жуя губу при этом.       — Малыш, — вздыхает альфа, не сводя своих черных глаз с бледного лица, — мы же оба знаем, что это неправда. Снова Чонгук, снова он, да?! — а голос каким бы ровным ни старался сохранить, никак не получается. Тэхен это сразу замечает, сжимает своими холодными пальчиками руку Юнги, беспокоится не хуже чем сам альфа об омеге.       — Нет, это не он, — качает головой отрицательно Тэхен, не имея просто понятия, как поведать своему брату об этом проклятом голосе, который теперь не просто звучит у него в голове, он с ним теперь и общается. Новый уровень сумасшествия, не иначе! Может это дух ЧинХена сводит Тэхена с ума, сам покойный император часто разговаривал сам с собой, слоняясь по двору. — Я его больше не видел, — честно признается омега, надеясь, что этого альфу и не увидит дальше никогда, но, как известно, — лучше ни на что не надеяться.       Юнги скрипит зубами, но сдерживает себя, дышит мягким хлопком, родным и самым любимым ароматом, но понимает, что лучше на Тэхена не давить сейчас, если он не хочет говорить о причине, по которой упал в обморок. Омега выглядит плохо, пусть отдохнет, пусть наберется сил, может тогда и сам решится обо всем поведать. Но и оставлять Тэхена снова одного Юнги не хочет, постоянно с принцем что-то странное происходит, стоит ему отлучиться! На самом деле, альфа бы и не замечал всего этого, если бы омега не был ему дорог. Но он был, и потому Юнги всеми правдами и неправдами мечтал сберечь его ото всех опасностей, но проигрывал в этом. Власть — это сила. У принца же не было ничего из этого, а все, чего он желал — защитить любимого человека. И у него для этого было три пути — побег, как самый легкий и одновременно отчаянный шаг; сделка с Намджуном, темная, ужасная сделка, от которой не несет ничем хорошим; и в завершении еще более отвратительный вариант, в котором Юнги бы сам стал императором, утонув в своей же собственной силе. А выбор нужно было делать как можно скорее, потому что здесь оставаться им долго было просто нельзя, если еще на Чеджу у Тэхена и крепло здоровье, то здесь под действием всего этого давления, всех жадных к нему мотивов, оно совсем подкосилось. Тянуть было плохим решением, чем дальше зайдет вся эта ситуация, тем меньше у Юнги останется вариантов ее решения. Ему сразу хотят двое помочь, и может Хосок совсем безвозмездно, только вот не Намджун; да и втягивать во все это капитана очень не хотелось, Юнги с каждым новым кругом прокручивания в голове всей этой ситуации приходил к одному и тому же — поговорить с Намджуном, узнать, что он предлагает.       — Юнги, а ты помнишь, как я уходил в лес на могилу к папе? — через несколько минут в полной тишине решается задать вопрос Тэхен шепотом, боясь, как бы их за дверьми кто-нибудь не подслушивал. У омеги все никак не идет из головы осознание, что тогда, в шесть лет, он считал себя одиноким, абсолютно и полностью одиноким, он даже не задумывался о Юнги, а это значит, что его рядом тогда с Тэхеном тоже не было. Только сам омега почти и не помнит этого, все его воспоминания до этого были связаны только и только с пятым принцем, он же благодаря ему смог пережить ад этого места, не поддаться приказам отца умереть. Но тогда в лесу он был окончательно раздавлен и обессилен, один.       Юнги честно удивляется такому вопросу, но кивает положительно, он помнил, что если девятого принца не было нигде во дворце, то он, скорее всего, сбегал в императорский лес на могилу к своему папе. Юнги его часто там находил, почти в ста процентах случаев.       — А ты помнишь, чтобы я оставался там на ночь?       Альфа хмурится, поглаживая мягкую ладонь чисто на автомате:       — К чему такие вопросы, малыш? — не понимает пятый принц. — Я всегда забирал тебя оттуда, помнишь? — Да, Тэхен это помнил очень отчетливо, ведь Юнги, и правда, всегда его находил на могиле папы, всегда забирал с собой, прижимал к груди теплой, пока они верхом на его коне ехали обратно во дворец. Но тот день из сегодняшних воспоминаний был чужим, был незнакомым и потому и рождал кучу вопросов.       — А не было такого, чтобы я там остался? — Тэхен отчаянно смотрит в черные глаза напротив, но Юнги и сам не понимает, что вдруг на омегу нашло, что он хочет от альфы услышать. Он просто не мог оставить маленького Тэхена в лесу одного, это же… это же верная смерть для него!       — Малыш, тебе кто-то что-то сказал? — Юнги все ищет корень проблемы, никак не понимая этого неожиданного интереса омеги к прошлому, настолько давнему, что даже сам альфа его едва помнит.       — Нет, конечно, — отрицательно качает головой Тэхен, продолжая терзать свою губу, которая даже покраснела от этого. Он не знал, как сказать все Юнги, чтобы не выглядеть еще большим психом, чем до этого с голосом внутри собственного мозга. — Я просто кое-что вспомнил, — наконец, выдыхает Тэхен, понимая, что хоть что-то сказать ему все равно придется.       Юнги хмурит брови и даже его шрам на правом глазу несколько неправильно от этого разделяется, хотя остается по-прежнему единым целым. Он подсознательно понимает, что Тэхен не мог вспомнить ничего хорошего, потому что «хорошего» в его детстве не было ничего.       — И что же? — задает альфа вопрос, не желая, чтобы омега варился в этой каше один. Пусть поделится, пусть расскажет, так точно должно полегчать.       Тэхен выдыхает еще раз тяжело, отчасти потому что от присутствия Юнги и нескольких одеял было очень жарко, но он мечтал поскорее выздороветь, потому терпел, просто оставаясь в постели, не стремясь с себя скинуть хотя бы одно одеяло, не боясь оголиться перед Юнги. Они были вместе в самых интимных моментах, стесняться сейчас было глупостью.       — Я был один, — подает голос омега, глядя в потолок над кроватью, в белый гладкий потолок без излишеств, чтобы не отвлекал, позволяя быстрее заснуть, — мне было шесть и я убежал на могилу к папе и остался там на ночь. Я был один, — повторяет Тэхен, не зная, как еще донести до Юнги тот факт, что пятого принца тогда рядом с омегой не было. А альфа неожиданно все понимает быстро, понимает и эти вопросы странные Тэхена, и его нежелание сразу все выдавать Юнги как на духу, он просто боялся своего альфу этими вопросами обидеть. Они ведь в детстве всегда были вместе, даже пятый принц это отчетливо помнит, но вот не помнит того, чтобы бросал хоть раз Тэхена в лесу, чтобы не шел за ним. Не помнит он такого. Все воспоминания Юнги еще с детства связаны с омегой, в каждом есть этот обладатель самых красивых в мире карих глаз.       — Такого я не помню, малыш, — качает отрицательно головой альфа, смотря в обращенное на него в жажде узнать правду прекрасное, хоть и бледное лицо омеги, — мне, кажется, мы всегда были вместе.       Тэхен просто кивает, он и сам так думал раньше, сам даже не мог предположить, что когда-то они были порознь. Но эти воспоминания были не сном, они были настоящими и уж точно не галлюцинациями, Тэхен никогда, правда, их не видел и не мог точно сказать что да как, но сейчас был уверен как никогда, что видел он свои, отчего-то забытые, воспоминания. А еще омега знает, что, как правило, люди забывают самые травмирующие их моменты. Но разве не странно то, что ни он, ни сам Юнги этого прошлого не помнят, не помнят того, что когда-то они не были вместе?! Вопросов становилось все больше и больше, а ответы на них блуждали совсем рядом, только таяли скорее, чем их успевали схватить.       — А звери с желтыми глазами? — Тэхен предпринимает вторую попытку узнать хоть что-то, хоть по кусочкам восстановить то, что так его манило, дразнило почти. — Какие бывают звери с желтыми глазами?       Юнги хмурится сильнее, все это ему так незнакомо на самом деле и явно несет в себе гораздо больше бед, нежели он думает. В проклятом дворце ничего просто так не происходит, и уж точно Тэхен все это вспомнил не просто так! Но звери с желтыми глазами…       «Смотри, у них желтые глаза, видишь?!» — словно из-за пелены прошлого, из далеких и забытых воспоминаний раздается голос. Юнги отчаянно за него хватается, пытается к нему дотянуться, но у него такая же пустота, как и у Тэхена. Ничего просто, только…       «Желтые глаза», — снова голос в голове раздается, — «как огонь вокруг, смотри!». И столб пламени и густая пустота за ним, звенящая, хохочущая. Юнги тянется, тянется, чтобы ухватиться хоть за что-то, но там, на этом месте, только его зверье и остается, жаждуще тихо ждет, когда альфа его освободит, когда они станут одним целым, когда парад ярких огненных красок начнется вдруг.       Тэхен на Юнги в упор смотрит, знает, что принц что-то вспоминает, знает, что что-то у него на уме есть, а в глазах черных пламя. Но ждет, не торопит совсем, боится спугнуть. Ведь там ответы на вопросы не только Юнги, а еще и Тэхена, которому так отчаянно нужно было хоть что-то, хоть что-то.       — Нет, малыш, — альфа головой трясет, и белые пряди волос хаотично на плечи широкие падают, — не знаю точно, кто это может быть, — печально выдыхает Юнги, — желтые глаза во тьме бывают у многих животных.       — И у дракона? — Тэхен спрашивает все-таки, потому что не может держать этот вопрос в себе. Он знает, что в тех воспоминаниях что-то ужасное произошло, что-то, из-за чего он не помнит совсем тех далеких лет своей жизни.       Юнги смотрит в карие глаза, ему бы хотелось ответить «нет», хотелось бы успокоить Тэхена. Да вот только его вряд ли взбудоражил какой-нибудь глупый сон, альфа и сам признает тот факт, что девятый принц увидел тогда что-то, что-то с ним произошло тогда, иначе бы не стал он так искать концы этой истории. А еще Юнги слишком хорошо понимает, что ЧинХен в своей ненависти к Тэхену мог показать ему живого дракона, мог его запугать, конечно же, маленький омега бы получил после такого неизгладимую травму, забывая все произошедшее.       — Да, — кивает Юнги, крепко держа в руке холодные пальцы, — и зрачки вертикальные узкие, — добавляет альфа, видя, как меняется в лице Тэхен. Потому что… потому что в самую точку, именно эти глаза он видел в том воспоминании, именно их, прежде чем вокруг образовалась сплошная пустота. — Малыш, не переживай, — Юнги слегка на коленях приподнимается и аккуратно касается холодной щеки губами, дает Тэхену понять, что он не один, у него свой дракон есть, и он никогда его в обиду не даст, — они вымерли, последний погиб тогда.       — А если нет? — шепчет омега. — Я знаю, что ты слышишь их зов, что если ты его слышишь, потому что где-то есть живой дракон?! — Юнги замирает и носом утыкается в шею омеги, вдыхая аромат его успокаивающий. Тэхен сейчас говорил то, о чем альфа никогда не задумывался прежде. Что если это правда?! Что если этот голос у него в голове, и правда, жив, потому что где-то жив дракон?! Юнги никогда больше не пытался его призвать, но если… если…       А около туалетного столика Тэхена тихо покоятся три прекрасных драконьих яйца.       *****       С новым днем начинаются новые свершения, есть возможность постичь новые горизонты, добиться чего-то неожиданного и важного, стать кем-то другим, пасть или восстать из пепла. Для каждого новый день несет что-то свое, у кого-то он проходит обычно и рутинно, а кто-то стремится его раскрасить, подчинить себе, своим желаниям, вылепить новую желанную форму. День может быть совершенно разным, и он абсолютно точно зависит только от человека, от его характера целей и желаний и, конечно же, от того, кто или что может повлиять на целый моток судьбы.       Для Чонгука каждый день был способом показать самому себе, в первую очередь, что он не жалкий и беспомощный альфа, коим когда-то был, он прекрасный молодой юноша, который может абсолютно все, перед которым сгибаются в поклоне сами боги, не смея идти наперекор его желаниям. Он теперь сам бог, он здесь власть! А когда наденет на голову корону и все падут перед ним ниц, когда расправится с ненавистными драконами, станет даже выше богов, выше всех в этом мире, могущественнее. Не будет никогда и никого равного ему!       С подобными, очень приятными мыслями Чонгук выдвигается из своего дома в сторону дворца верхом на коне, не смея больше ни секунды медлить в своем желании расправиться со своими врагами, которые так неожиданно обрели ненавистное ему лицо. Чону, даже плевать, если они с Чимином ошибаются насчет Юнги, в конечном итоге, во всем Коре был лишь один род, способный управлять драконами! Как никак, а все дороги вели к семье Мин, с которыми Чонгук намеревался расквитаться в самое ближайшее время, никого не оставит в живых! В земле закопает живьем, чтобы мучились, гнили долго, как псы поганые, чтобы даже огонь им не помог — земля ведь не горит! У Чонгука грандиозные планы, у него месть в жилах кипит, рождая в нем все самое плохое, что только в нем есть. Он с улыбкой на губах представляет каждую секунду расправы над родом драконов, а в особенности над Юнги. Его он просто так не убьет уж точно, не отпустит, пока всласть над ним не поиздевается, выедая его душу, показывая, каким монстром он же и сделал его. Его творение принца и убьет! И снова не так уж и быстро, Юнги будет молить о смерти сам, он будет страдать, будет мучиться, увидит смерть всего своего рода, прежде чем Чонгук ему глаза вырвет, выпотрошит и псам скормит! У него вместо сердца уже давно только тьма и живет, и на свет он не рвется, не рвется становится хорошим, в этом мире этого не нужно, в этом мире в жестокости хранится куда больше силы, нежели в милости или добродетели!       Он едет через торговую площадь, не угасающую жизнью ни днем, ни ночью, гордо едет, всем демонстрирует свою красоту и власть, которая от него аурой подавляющей расходится в стороны. Им, несомненно, любуются, глаз не могут оторвать, и Чонгуку это нравится, он любит внимание, любит, когда им восхищаются, ему это необходимо так же, как кислород! Он специально волосы в высокий хвост приказал слугам собрать, и челку не убрал под повязку, позволяя ей свободно падать на глаз, создавая эффект загадочности и, пожалуй, несколько даже убийственной холодности. На нем сегодня ханбок богатого темно-синего, почти черного цвета, на поясе туго перетянут, подчеркивает красивое тело, за которым Чонгук следил, каждый день проводя много времени на корте в тренировках. Он завидный жених для многих здесь омег, которые сейчас стайками вздыхают от его эффектного, как всегда, появления на площади, затмевающего всех остальных альф здесь. Чонгук один такой неповторимый, один самый желанный, но у него в сердце тьма, ему не нужны все эти бесконечно трепетные омежьи тела, ему не нужна ни любовь, ни иные чувства. Все, что жаждет зверь внутри него — мести. И именно к ней он сейчас идет, именно для того идет снова к тому одному и единственному омеге, который поможет ему выполнить все его ужасные желания, а потом умрет, как и все семейство драконов.       Стражи у ворот дворца его без лишних вопросов внутрь пропускают. Такое ощущение, что все двери ему уже открыты. В каком же отчаянии императорская семья, раз так недальновидно желает породниться с Чонами?! Или они думают, что Чонгук прекратит мутить воду на севере, когда только получит доступ к дворцу? Глупо, глупо, глупо, потому что альфа этим только протопчет себе прямой путь к трону, а дальше этот пожар будет уже не остановить даже драконам. Народ не доволен их правлением, а у Чонгука много рычагов давления на крестьян, много способов перетянуть их на свою сторону, хотя они уже там, ему стоит только заикнуться, что желает стать императором, как его тут же поддержат, Юань поддержит, чиновники поддержат, а драконы падут! Месть всегда доходит до финального штриха кровавой кистью.       — Господин Чон, вы так неожиданно к нам приехали! — из центральных ворот по высоким ступеням белоснежным к Чонгуку спускается СонХва в сопровождении слуг, с располагающей улыбкой на губах. Конечно же, ему уже доложили, что Чон приехал, конечно же, его на самом деле теперь всегда здесь будут ждать. Он ведь для них очень важен, смертельно — сказал бы сам Чонгук.       Альфа с лошади спрыгивает и дарит СонХва низкий поклон, не забывая перед ним отыгрывать свою роль прекрасного и доброго юноши, который искренне желает взять замуж девятого принца. И пусть даже вдовствующий супруг понимал цели истинные Чонгука, хоть и не до конца истинные, но роль эту альфы принимал, не стремясь его разоблачить, как это буквально вчера сделал Тэхена, доведя Чона до белого каления.       — Ваше Высочество, — у Чонгука на губах легкая улыбка, и сам он весь очаровательный и прекрасный, разбивает сердца даже слуг-омег, которые на него украдкой поглядывают, — не мог не заехать и не справиться о вашем здоровье!       СонХва улыбку тянет на пухлых губах, и глаза лисьи улыбаются, а что там, за ними, секрет для всех душ, даже Чонгук не может понять планов омеги, который одновременно донельзя недальновидный и чертовски хитроумный. Отчасти даже было понятно, почему СонХва смог выжить при дворе даже будучи омегой.       — К счастью, боги даруют мне хорошую жизнь, — вдовствующий супруг улыбку тушит и тяжело вздыхает, продолжая: — А вот Его Высочество девятый принц захворал.       — Как? — Чонгук идеально отыгрывает святую невинность своего удивления, почти даже волнения. Хотя честно, ему абсолютно наплевать, что там с Тэхеном, умер он или заболел, его все это не трогало и не волновало. Здесь его враги и не более. — А я хотел позвать вас на охоту.       СонХва рукой красивой зовет Чонгука за собой во дворец, ведя себя как гостеприимный и очень заботливый хозяин. Только в глазах у него как будто настоящее волнение, как будто ему на самом деле тоже не все равно, что с Тэхеном. Конечно, он же хочет поскорее свадьбу сыграть, оно, в общем-то, и понятно, почему так все.       — К сожалению, я уже отправиться на охоту не смогу, возраст не позволяет, — Чонгук просто кивает, медленно идя рядом с омегой, который величественно плывет к воротам, ведущим во внутреннюю часть дворца. — Но, я думаю, когда Его Высочество поправится, вы можете позвать его, — СонХва дарит хитрую улыбку Чонгуку, а тому нравится, что его так рьяно пытаются женить на Тэхене, это к лучшему, сам он при всем при том не будет вызывать подозрений. — И многие принцы любят охоту, если хотите большую компанию, можете позвать их.       — Спасибо за заботу, — Чонгук слегка кланяется, даря омеге свою фирменную улыбку наигранной добродетели, только глаза его черные все выдают, но СонХва, словно ничего и не видит. — И за то, что так радушно приняли меня у себя!       Омега коротко хохочет, очень красиво на самом деле, словно ему не под пятьдесят лет, а намного меньше. Да и не выглядит он на пятьдесят, Чонгук бы с натяжкой дал ему хотя бы тридцать. Идеально сохранившаяся красота.       — Ну, что вы! — отмахивается СонХва. — Вы спасли принца, мы всегда будем вам за это благодарны!       — Я надеюсь, с Его Высочеством все в порядке? — Чонгук незаинтересованным взглядом проводит стайку слуг, которые с поклоном низким тут же упархивают в неизвестном направлении, исподтишка поглядывая на альфу.       — В их роду у всех слабое здоровье, — отвечает СонХва, ведя Чонгука в свою беседку, где собирался не просто с ним позавтракать, он собирался его расколоть, понять, насколько стоит опасаться Чонов, и, конечно же, лишний раз провести церемонию сватовства, хотя в этом не было нужды. Чонгук явно был настроен решительно в отношении Тэхена. — Но, в общем, не стоит беспокоиться, ему уже гораздо лучше.       — Я ведь не смогу его увидеть? — альфа даже глазки строит до удивительного невинные, глядя на СонХва. Ему, в общем-то, необязательно видеться с Тэхеном сегодня, это никак на план мести не повлияет, но самому Чонгуку хочется увидеть снова эти карие глаза, эту красоту трепетную, неземную, очень обворожительную, воздушно-нереальную. Ему нужен аромат хлопка, колкие фразы и ледяные взгляды. Кажется, он становится от этого зависимым.       СонХва снисходительно улыбается Чонгуку, видит куда глубже, чем всем показывает, загадочно хлопает длинными ресницами и решение принимает в долю секунды, даже не боясь нисколько ошибиться:       — Конечно, можете, я думаю, он будет рад, что вы о нем волнуетесь, — и они оба знают, что это не так, но все равно друг другу при этом улыбаются. — Евнух Чан, — обращается СонХва к своему слуге, — проводите, пожалуйста, господина Чона в покои Его Высочества девятого принца.       Евнух-бета позади омеги сразу склоняет голову, давая понять, что приказ выполнит. И снова исключение, и снова СонХва пускает альфу на территорию омег, и могли бы даже пойти слухи, да, вот только никто не решится оспаривать или обсуждать приказ вдовствующего супруга СонХва, у которого в подчинении был весь двор.       — Только не задерживайтесь у него слишком долго, — улыбается омега Чонгуку, — ему следует побольше отдыхать.       — Конечно, Ваше Высочество! — кланяется Чон, а у самого черная радость внутри кипит. — Спасибо! — дарит еще один поклон и за евнухом СонХва идет глубже во внутреннюю часть дворца, где еще ни разу не был, куда просто так и не пускали никого. У Чонгука пустота внутри бьется, приятное терпкое желание по венам распространяет, намного сильнее, чем вино и слаще, чем мед. Это ощущение почти победы, когда все идет по накатанной, когда ты напрямую идешь к желаемому. А Чонгук желает отомстить, а еще желает омегу редкостно-прекрасного. И он сейчас почти оба этих желания претворяет в жизнь, но, конечно же, самое сладкое, самое запретное и дает о себе знать этой смертельной дозой удовольствия в крови. Да, Тэхен враг, да, его Чонгук тоже убьет, поиграет и убьет, но для начала возьмет все от прекрасного тела, душу высосет и сердце, вдоволь наиграется, чтобы потом счастливо хохотать, довольно в насыщении облизывая губы.       Чон минует небольшие ворота в форме арки, переходит на территорию омег и сразу замечает императорских наложников, которые веселой группкой отправлялись, видимо, тоже завтракать, но резко замерли при виде альфы на своей территории. Да еще какого альфы! Чонгук только тянет ухмылку, видя, какими взглядами его поедают омеги, он желанный красавчик, даже для самых богатых и заевшихся вниманием. Плохиши нравятся многим, а Чонгук абсолютно всем, никто не может перед ним устоять, никто, кроме маленького омеги, к которому он сейчас и шел в самый огромный и богатый павильон, просто кричащий, что его хозяин не меньше, чем принц. Чону нравится внимание, которое ему уделяют, но не более, его гнилая натура стремится к тому, чего никак не могла заполучить.       У входа в павильон Тэхена стоят его слуги — самые низшие, придворные омеги, как правило, всегда находятся внутри, на случай если принцу хоть что-то может понадобиться. Здесь же и охрана стоит, они подозрительно косятся на Чонгука, но тот идет с евнухом СонХва, потому его без вопросов запускают внутрь. А для Чона это словно еще одна маленькая победа, скоро он будет здесь хозяином, скоро все будут слушаться только его.       — Господин Чон прибыл, чтобы увидеться с Его Высочеством! — евнух Чан кланяется главному евнуху Тэхена, докладывая о прибывшем госте, который даже не разглядывал обстановку вокруг, глядя только на огромные плотные задвинутые двери, за которыми едва-едва слышался аромат хлопка. Он так близко, а без разрешения все равно не достать!       — Его Высочество не очень хорошо себя чувствует, — в ответ Чонгуку кланяется евнух Тэхена, хоть и продажный, а все равно в первую очередь заботится о своем хозяине. Первые с плеч всегда летят головы слуг, если они допускают промашку.       — У меня разрешение от Его Высочества СонХва, — у Чонгука терпения на самом деле не так уж и много, а аромат сладкий хлопка слишком манит к себе.       Евнух просто Чону кланяется, в такой ситуации уже ничего не поделать. СонХва главный на территории омег, его слово здесь значит абсолютно все. Да он, в общем-то, самый главный просто во всем дворце, потому его слушают здесь беспрекословно, потому евнух просто докладывает Тэхену, что прибыл Чонгук, и даже не стремится услышать его ответ, впуская альфу внутрь. Мнение омеги ничего не значит, даже если он принц, всем понятно, что Чон в будущем примкнет к дворцу, мешать в этом СонХва никто не станет.       Чонгук вплывает внутрь буквально, сразу встречается взглядом с полыхающими сердито карими самыми обворожительными глазами. Тэхен в постели, бледен сильно, это не может не бросаться в глаза, у него около кровати поднос с какими-то снадобьями стоит, в руке книга закрытая, которую он, видимо, читал. И весь такой мягкий и пушистый, колючий только для Чонгука, сразу начал щипы раскидывать в него словно дикобраз. А Чону эта не приручённость, дикость нравится. Ему нравится эта чистая душа, которой хочется обладать, которую хочется порвать на части и испить до дна!       — Ваше Высочество! — кланяется Чонгук. Ему наплевать, что Тэхен, и правда, болен, он пришел, чтобы взять свое, и он это получит — дозу сладкой боли, которую он каждый раз приносит этому омеге. А когда они станут ближе, то доза увеличится, так, что Тэхена под ней просто сломает без шанса на восстановление!       Омега очень холодно смотрит на Чонгука, тот был последним, кого принц хотел бы увидеть, валяясь без силы в постели. Но, конечно же, его желания никого не волновали, СонХва нужна была свадьба, чтобы посадить Намджуна на трон, ему не было никакого дела до желаний Тэхена, вся его забота была только игрой на публику. И принц к такому уже привык, но было все равно очень неприятно, почти даже обидно. Хотя вот нежелание сейчас видеть Чонгука было намного сильнее, Тэхен отчетливо помнит, как альфа рычал и злился, предупреждая и омегу и Юнги, что девятый принц будет его. Это вселяло в Тэхена еще большую неприязнь к Чону, может быть и ненависть, если бы он хоть немного был такой же сволочью, как альфа. Но омежье сердце мягче, оно не может просто вот так начать ненавидеть.       — Что вы здесь делаете? — Тэхен задает вопрос крайне холодно, сразу показывает Чону, что не оттаял к нему ни капли, и что даже состояние омеги не повод, чтобы вдруг стать мягким и добрым по отношению к настоящему монстру, в чьих глазах неприкрытым горело желание обладать омегой во что бы то ни стало. Жутко!       Чонгук тянет кривую ухмылку, у него волосы черные застряли на плечах красивым водопадом, челка создает на глазах тень, делая альфу загадочнее, притягательнее для кого угодно, только не для Тэхена, который смотрел на него с неприязнью открытой. Чону эта игра нравится, так он ощущает на языке аромат хлопка, так он ощущает себя хищником, который скоро настигнет такую желанную, нежную добычу. Альфа заинтересованным взглядом скользит по тонкой омежьей шее, по теплому пхо белому, в которое он был закутан, по ткани одеяла, натянутому до груди и, Чонгуку очень хочется узнать, а такое ли это тело хрупкое, каким кажется на первый взгляд?!       — Так неприветливо, — отвечает Чон и проходит дальше в комнату, ближе к Тэхену, только даже на помост к его кровати не сможет подняться, какой бы властью не обладал, каким бы сильным себя не считал. Тэхен принц, Чонгук не может к нему приблизиться сейчас, не может опорочить. Этот цветок редкий и так достанется альфе, так что он готов потерпеть временно такие неудобства. — А я ведь хотел справиться о вашем здоровье.       — Не хотели, — резко отвечает Тэхен, ледяными пальцами сжимая книгу. Он не боится говорить то, что думает, между ними не может быть масок, Чонгук в прошлый раз свою сорвал, а омега даже не надевал, сразу давая Чону понять, что тот ему не интересен. К сожалению, альфа слова «нет» не знал. — Вы просто пришли, потому что хотели, вам наплевать на мое самочувствие.       Чонгук на этот только улыбается, ему нравится этот омега и может, не будь он врагом, у них бы что-нибудь и получилось, а так, Чон может только восхищаться несгибаемым характером, прямотой и откровенностью, идущей от Тэхена и ненавидеть его. Его род, Юнги, отобрали у Чонгука абсолютно все вместе с душой, сердцем и даже здравым рассудком.       — Да, так и есть, — кивает Чон, и взгляд его скользит на драконьи яйца у туалетного столика омеги, — вижу, подарок мой все же пришелся вам по вкусу.       — Я просто не могу его выбросить, — кидает Тэхен, ощущая в висках легкую пульсирующую боль. Ну, нет! Он-то считал, что уже идет на поправку, нет! Чертов Чонгук только приносил с собой неприятности!       — Неужели, они вам ни капли не нравятся? — вкрадчиво интересуется альфа, сцепляя руки позади себя в замок, смотря в упор на омегу, желая его, но, не имея возможности к нему даже прикоснуться. А хлопок манит, очаровывает, отравляет! Тэхен сам альфу отравляет и сам играет невинность неприкосновенную!       Омега в черные глаза смотрит, у него сердце снова в ледяные тиски попадает, хочет этим холодом и альфу лизнуть, чтобы узнать так ли стоек этот аромат первого снега к низкой температуре или рассыплется в ту же минуту. Но Тэхен не дает себе углубиться во тьму, в которую ступил сам Чонгук, омега к ней стоек, в основном именно потому что он омега, а не взрывной на каждый толчок альфа. Это их удел, всех омег, молчать и терпеть.       — Они красивы, — честно произносит Тэхен, а Чон на это довольно улыбается, — но не более того, как я уже и говорил.       — С вашей красотой они все равно не сравнятся, — Чонгук обольстительно улыбается и тут же лижет губы с ароматом хлопка, к которому, оказалось очень легко привыкнуть. Такого наркотика поискать следовало, потому что во всем мире второго такого точно не было. Второго такого Тэхена не было, и того жадное сердце собиралось уничтожить, только чтобы унять свою вечно полыхающую боль.       — Не вы ли мне говорили, что омеги никто?! — скептически приподнимает бровь Тэхен, надеясь, что Чонгук уйдет быстрее, что не станет в который раз оставлять глубокую рану на омеге, словно намеренно это делая, получая от этого порцию сладкого наслаждения. Но, конечно же, сам Чон никуда уходить не собирался, он еще не наигрался, он еще не получил Тэхена, а потому и не мог его просто покинуть.       — Так и есть, — кивает Чонгук с улыбкой больше похожей на оскал. Он смотрит в глаза карие и видит там какую-то тонкую ниточку боли, и от этого его ведет только сильнее, уже даже остановиться невозможно. — Вы просто товар, — скалится альфа, глядя, как Тэхен мрачнеет все больше и больше, — а я покупатель. И вот сделка почти состоялась, скоро вы будете принадлежать только мне, и я буду делать с вами все, что захочу, а вы и пикнуть мне не посмеете.       Тэхен держится, молчит и держится, хотя сказать Чонгуку многое хочется, но эти черные глаза именно что и жаждут, когда омега начнет препираться, когда начнется самая интересная часть, начнется буквально словесная война. А принц слишком хорошо помнит, что Чонгук ему тогда говорил, при первой их встрече: «Надеюсь, ты будешь продолжать брыкаться, потому что если станешь милым и покладистым, то ты мне быстро надоешь!». Тэхен хочет, чтобы он уже надоел Чону, и тот от него просто отстал, к сожалению, кажется, это мечта неосуществимая, потому что альфа видит, что даже если внешне омега не огрызается, то внутри все просто от холода трещит, мечтая под ним Чонгука и похоронить.       «Убей его!» — неожиданно предлагает мальчишеский голос в голове Тэхена, заставивший омегу замереть неожиданно, забывая даже о пульсирующей боли в висках. Началось! Это снова началось! Правда, принц и не думал, что все так легко закончится, что после вчерашней вспышки своего собственного безумия все прекратится! Но боже, почему именно сейчас?! — «Потому что ты и сам не хочешь его видеть!».       Тэхен игнорирует, всеми силами делает вид, что с ним все в порядке, только Чонгук-то видит, что это не так, он видит, как вдруг изменился омега, словно в себя неожиданно ушел, и альфа это принимает только на свой счет, ни о чем не догадываясь. Он победно усмехается и в который раз уже слизывает с губ аромат чарующий, чтобы на весь день хватило, но, конечно же, будет мало. Такой наркотик надо запрещать, он убийственен в своем желании связать в жажде к себе по рукам и ногам.       — Нелегко признавать такую правду? — Чонгук расцепляет свои руки и изящным движением смахивает с лица челку, которая уж слишком щекотала щеки.       «Давай, у тебя на столике лежит нож для писем, а в цель ты попадаешь и с большего расстояния!» — подзуживает в голове голос, заставляя Тэхена только сильнее вцепиться в книгу, потому что нож, и правда, вдруг начал маячить на периферии, маня к себе прикоснуться. Ведь это тоже выход, да, омегу будут судить за такое, но снова, скорее всего, сошлют на Чеджу, он же принц, в конце концов, зато больше никакой свадьбы, никакого Чонгука — никаких проблем. И клеймо убийцы на всю жизнь.       — Мы сосватаны и скоро станем одной… семьей, — альфа успокоиться никак не может, раз ощутил себя хозяином положения, и понеслось это намного дальше и глубже. Он видит, что карие глаза в каком-то замешательстве внутреннем и словно в борьбе, но ему все это так нравится, что он принимает абсолютно все только на свой счет и никак иначе. — Как там предписано омегам? — Чонгук делает вид, что задумывается, хотя помнит все очень хорошо. — Сначала вы подчиняетесь своему отцу, а уже потом мужу, который становится вашим хозяином! — с улыбкой довольной растягивает слова альфа, поглощая все больше и больше аромата нежного хлопка, становясь от него зависимым все больше и больше. Прекрасно, невыносимо прекрасно ломать другую душу прямо под себя.       А Тэхен Чонгука слышит сквозь призму, потому что голос в голове неожиданно очень сильный, детский, его, но сильный, почти даже доминирующий, включая, что руки у омеги тряслись и зудели от желания схватиться за нож. Он точно сходит с ума, у него никогда не было проблем со своим альтер-эго, но неожиданно оно очень ярко дало о себе знать вот таким ужасным способом. Способом, в котором пыталось сделать из Тэхена убийцу.       «Ты уже однажды убил» — шипит голос, — «тебе всего-то надо сделать это еще раз! Во благо! Ты избавишься от него во благо!». — Тэхен не ведется, всеми силами себя сдерживает и не ведется! — «И сможешь быть с Юнги, свободным и счастливым!» — искушает еще больше, ужаснее, хочется даже уши руками закрыть, да вот только это не помогает ни капли.       — Уходите! — все, что может сказать Чонгуку Тэхен, пока ситуация не приняла более плачевный оборот.       Альфа довольно скалиться продолжает. Он вывел омегу, добился своего, сегодня именно он в выигрыше, как и хотел изначально. А это ведь только начало, дальше будет намного-намного хуже, сейчас он только изводит, а потом будет душу пить и тело рвать руками! Вот тогда они по-настоящему повеселятся!       — А вот это не вам решать, — Чонгук с не скрытой усмешкой смотрит в карие глаза, которые неожиданно вспыхивают огромной силой, только альфа этого не замечает. Ему важен только он и желание заставить весь род драконов страдать. — Я уйду тогда, когда захочу!       — Евнух Чан, проводите, пожалуйста, господина Чона, мне стало нехорошо! — Тэхен почти с вызовом смотрит в черные глаза, доказывает, что даже если он омега, а власть у него при дворе хоть небольшая, но есть. По крайней мере, избавиться от Чонгука он может.       Альфа рычит тихо, вдыхает аромат его пленяющий, у самого руки горят в желании прикоснуться к омеге, потрогать снова это прекрасное и мягкое тело. И нельзя, сам дразнит себя этими мыслями, потому что нельзя, черт подери!       — Сейчас вам этот трюк помог, — шипит Чонгук, смотря на холодного, воинственно настроенного выгнать из своих покоев альфу омегу, — но, как я и сказал, когда вы будете моим, то только я и буду решать, когда мне уходить и что с вами делать!       *****       Ощущать себя победителем — определенно одно из самых приятных чувств, которое даже гнилую душу не может оставить равнодушной, рождая в ней проблески яркие радостные, от которых хочется прыгать, кричать громко и вести себя очень странно для кого-то, только не для себя. И пусть победа была эта очень сомнительной и несла в себе очень темное, почти злое начало, от этого обладатель этого чувства не ощущал себя ни капли хуже, пожалуй, что даже намного, намного лучше. Он опустил своего врага на колени, показал ему его законное место, а дальше ведь будет только больше, только хуже. В ненависти своей, в жажде мести душа Чонгука горела на том самом драконьем пламени, которое унесло у него абсолютно все.       Альфа в приподнятом настроении идет через императорский сад к СонХва, который терпеливо дожидался его в своей беседке, точно зная, что Чонгук придет. Игра продолжалась, они все были друг с другом донельзя милыми и прелестными, обходительными, но у каждого за глазами была своя игра, своя адская, покрытая слоем мрака игра.       Чонгук голову поворачивает в сторону ручья, красиво оплетающего императорский сад, цепляет взглядом богатый мост, полумесяцем стоящий над спокойной водой, мягко журчащей в одном ей известном направлении, и сразу понимает, что привлекло вдруг его внимание к красотам природы. Чонгук никогда не любуется видами, он считает себя центром мира, потому такие мелочи никогда его не привлекают. Но и не в них дело, гнилое сердце уводило его взгляд в нужном направлении, чтобы враг никогда не смог ударить в спину повторно, чтобы не смог сжечь в огне, уничтожить и убить, нет, больше никогда!       Юнги — убийца безжалостный, идет через мост, прямо в направлении Чонгука. Весь в черном, как смерть, воистину, как смерть, которую он только и нес в себе. У принца на лице от одного только взгляда на Чона отражается, сжигающая все на своем пути, неприязнь, он сразу весь собирается, и глаза черные вспыхивают пламенем, и там, на их дне, дракон просыпается. Ой, как хорошо теперь Чон его видел, почти детально, только языки пламени не давали четко его рассмотреть, понять, есть ли у него крылья, способен ли он повторить тот кошмар снова?! Конечно, способен, только строит из себя добродетель, глядя на Чонгука, как на главного злодея. Чон может и не герой, но точно не антагонист этого романа.       — Ваше Высочество! — почти выплевывает альфа, даря едва заметный поклон принцу, который на приличном расстоянии от него замер, рукой приказывая своим слугам близко не подходить. Назревало явно продолжение того столкновения, которое Тэхен тогда умело предотвратил.       — Ступайте, я приду сам, — бросает евнуху Чану Чонгук, отпуская его, чтобы этот разговор между двумя теперь-то уж точно кровными врагами прошел без лишних глаз и ушей. Чонгук бы, может, хотел даже Юнги прямо здесь уничтожить, убить, шкуру содрать, да, только нужно было держать себя пока в руках. Враг так просто не умрет! Он ощутит все оттенки боли прежде!       — Что вы здесь делаете? — Юнги уже бесит каждый гребаный день встречать этого альфу во дворце, бесит видеть его поползновения в сторону Тэхена. Многое бесит, а в особенности то, что Чонгук все это делает намеренно, он специально выводит Юнги. У него за черными, покрытыми мраком глазами, страшное прячется, то, что постоянно на всех скалится, сидит на толстой цепи привязанное и только и ждет, когда Чонгук даст свободу. Юнги не может этого чувства толком объяснить, но Чон нес угрозу, не просто угрозу Тэхену этой свадьбой, не просто желанием приблизиться к трону, какую-то другую, отвратительно-уничтожающую угрозу, которую Юнги пока никак не мог расшифровать.       — У вас, видимо, в роду принято не здороваться, а сразу в лоб лупить вопросами, — усмехается криво Чонгук, складывая на груди руки. У него было отличное настроение, и даже его враг не мог его испортить. Чон пока выигрывает и будет продолжать это делать, даже если зубами придется вцепиться для этого в долгожданную победу. — Я был у Его Высочества Тэхена, — просто отвечает альфа, но вдруг видит, как у Юнги от этих слов вспыхивает пламя в черных глазах, а температура воздуха, и так теплая, до невероятной отметки подскакивает. У дракона были крылья, он их просто не показывал, но они были.       — Ему нездоровится, как вы смели к нему прийти?! — рычит Юнги, которого голос подзуживал просто в пепел растереть наглого альфу. Ох, принц может, они оба с этим голосом знают, что может! Но держит себя на цепи ровно, как и сам Чонгук. Тэхен просто предположил, что Юнги слышит этот голос, потому что где-то жив дракон, но что если он прав?! Что если так?! Принцу стоит только позвать, и новая опасность снова воспарит над городом. Какой соблазн!       Чонгук довольно лижет губы, он видит, что Юнги злится, и ему это нравится. Он уже давно понял, что маленький омега — больная тема для принца и давить на нее снова и снова было просто наилучшей идеей, которая только посещала Чона. Юнги бесился, рвал и метал! А Чонгуку было нужно, чтобы он вышел из себя окончательно, чтобы все снова вспыхнуло, чтобы каждый в Коре понял, какой монстр живет прямо рядом с ними! Но и сам Чон пока не готов к такому, ему нужно давление на Юнги, нужно точно знать, что сможет его усмирить, сможет при случае глаза выдавить и язык отрезать, кости переломать, чтобы дракон остался беспомощной скотиной в грязи!       — Его Высочество СонХва разрешил мне, — тянет оскал Чонгук довольный, видя, как рядом с Юнги клочьями вспыхивают искры. Опасная ситуация, но такая манящая к продолжению, к лишнему убеждению, что альфа впервые встал на истинный путь, выследив своего врага. — Только он имеет власть над внутренним двором, над омежьей территорией.       — С вашей стороны было более чем недостойно тревожить больного принца, — Юнги себя держит как может, старается слушать голос разума, а не тот, который предлагал сплошную власть, величие, силу. И может принц справился бы лучше, будь здесь Тэхен, но именно из-за него и бесился все больше и больше.       — Он мой будущий жених, — Чонгук мечтательно растягивает эту фразу, толкая язык за щеку, не может остановиться в желании растоптать Юнги полностью, доказать ему, кто теперь будет главный во дворце, перед кем даже принц склонит голову. — И я буду приходить к нему, когда захочу, а скоро и делать с ним все, что захочу.       Чонгук ярко пропускает тот момент, когда Юнги резко сокращает расстояние между ними, хватая альфу за грудки, обжигая невероятным жаром, идущим словно изнутри самого дракона, ненавистью обжигая, злостью, желанием просто сейчас разорвать на части, выпотрошить, в пепел стереть! Чон видит в черных глазах настоящего дракона, того самого, конечно, не того, но для него и неважно это сейчас. Самое главное, что он понимает одну вещь очень хорошо — Юнги опасен, его нужно как можно быстрее обезоружить, как можно скорее посадить на цепь, уничтожить в нем последние остатки силы. Чонгук должен отомстить этому монстру, должен весь его род вырезать!       — Закрой свой рот! — рычит Юнги, не смея больше себя сдерживать, от него в стороны разлетаются искры, кусают Чона, но тухнут довольно быстро, потому что принц все еще не дает себе на полную катушку насладиться безграничной силой, текущей в собственных жилах. — Не смей так о нем говорить, даже смотреть на него не смей!       Чонгук хохочет врагу прямо в лицо, заливисто, радостно, безумно в такой ситуации. Он не боится Юнги ни капли, не боится, что тот может с ним сделать — ничего не боится! Он рад, что принц из себя вышел, рад, что ситуация вдруг приняла такой кусачий оборот, только вот надо было быть внимательнее, не позволять считать дракону себя сильнее, не позволять ему врасплох себя застать.       — Тебе-то какое дело?! — рычит Чонгук, а у самого в глазах столько тьмы, что она с пламенем драконьим соперничает сейчас. Это битва почти равных противников, почти! — Сам на нем женишься? — смеется Чон. — Сам брата трахнешь?!       Юнги рычит, не сдерживает себя и резко бьет Чонгука кулаком по лицу. Альфу от силы удара в сторону отбрасывает, только он все равно на ногах продолжает стоять, продолжает наслаждаться этой битвой, своим сумасшествием, которое съедает всю его здравость до конца. Хохочет заливисто и резко голову поднимает, глядя на Юнги, который кулаки сжимает, чтобы только не продолжить драку, чтобы не выбить из Чонгука все вместе с гнилой душой! У Чона бровь рассечена, принц бил не в пол силу, но и не приложил альфу так, чтобы тот даже с грязной земли не смог подняться.       — Он вас так волнует?! — сквозь хохот свой вопрос задает Чонгук, пальцами стирает дорожку крови, бегущую вниз через скулу, смотрит на нее алую и густую на подушечках пальцев и окончательно прощается со своим здравым смыслом.       Юнги ничего не отвечает, молчит, только грудь у него бешено вздымается, а глаза горят, только желание едкое Чонгука убить по крови распространяется очень быстро, так, что уже и не остановить. А голос этот темный в голове власть себе быстро отбирает и шепчет тихо: «Дракарис! Дракарис!», подначивает принца эту фразу прорычать и выяснить, что она все-таки означает, что может принести ему.       — Разве вам, вообще, должно быть хоть какое-то дело до него? — Чонгук провоцирует, злит Юнги еще больше, хочет битвы, хочет погрызться с принцем, нащупать у дракона слабые места, потому даже останавливать себя не намеревается. — Он же простой омега, что вам в нем так интересно… что вас в нем волнует?! — Чонгук щурит глаза, глядя на Юнги и вдруг ярко все понимает, все быстро осознает и новым потоком дикого хохота заливается, ощущая, как в груди все приятно от этого трепещет, как там рождается новое доселе неизведанное чувство — жажды сделать больно самыми изощренными способами. — Вы его любите? — Чонгук резко прекращает смеяться и смотрит в упор на Юнги, а ответ уже знает.       Принц молчит, он готов крикнуть это чертово «да», да, вот только на языке крутится «Дракарис!», и это явно не принесет ничего хорошего им обоим! Да, он убьет Чонгука, чокнутого психа, будет спокойно жить, наслаждаться смертью дикого ублюдка, но обратно больше не вернется, обратно больше никогда. У него в сжатых кулаках кипит пламя, кажется, разожми он сейчас пальцы, и все вокруг узрят, какой силой владеет принц. Но он держится, на последних ниточках держится.       — Я прав! — радостно произносит Чонгук, и оскал его становится еще шире, угрожающе шире. — Трахаете своего брата, да?! Испортили мой товар?! — а остановить себя все никак не может, у Чонгука нет тормозов, и никогда не было. — Или он о ваших чувствах не знает? — Чон цокает громко и небрежно смахивает с лица очередную дорожку крови, одергивает полы пхо, полной грудью вздыхает невероятно горячий, тошнотворный воздух, наполненный ароматом шоколада, и продолжает: — Но я думаю, что знает. — Чонгук отлично помнит, как омега обнимал Юнги тогда, успокаивая его. Многое становилось на свои места теперь. — И как вы только до такого докатились?! Хотя ясно, у вас в семье все разрешено, вы же считаете себя центром мира. — Юнги молчит, терпит, он не должен позволять себе злиться еще больше, только Чонгук искусно давит на самые больные точки. — Сами играете добродетель, справедливых монархов, но мы-то с вами знаем, кто вы — убийцы! — рычит Чонгук, а реакции не получает, потому продолжает: — Так вы трахаетесь с Тэхеном, мне интересно узнать? Хотя не важно, — с кривым оскалом отмахивается Чон, — я сам все узнаю, когда буду пользоваться его телом так, как захочу!       Юнги очень взрывной, эту черту он от ЧинХена унаследовал, просто больше не может Чонгука слушать, потому с низким рыком выбрасывает вперед правую руку и длинный, тонкий язык пламени, словно плеть, лижет сам воздух рядом с Чоном, показывая ему открыто — дракон может летать и не только.       — Не смейте о нем говорить даже! — рычит Юнги и совсем перестает понимать, что творит, когда тихо шепчет: — Драк…       — Что тут происходит?! — СонХва вмешивается очень кстати, останавливая возможно самое непоправимое, что могло произойти. Омега не верящими, удивленными глазами скользит с одного лица альфы на другое, хочет разобраться, честно, но быстро принимает ту сторону, которую выгоднее, сурово произнося: — Принц, это уже слишком! — в конечном итоге, бровь была рассечена только у Чонгука, Юнги же был цел и невредим. — Господин Чон, пройдемте со мной, боже, как не хорошо получилось, лекарь вас осмотрит!       Альфа в последний раз с усмешкой смотрит на Юнги и уходит с СонХва, в конечном счете, кто бы тут не был ранен, а выиграл явно Чонгук. Узнать такое! Да он даже предположить не мог, что когда-нибудь у него будет такой шанс отомстить! Не просто отомстить, а отомстить с особой жестокостью! Юнги любит Тэхена, глупый принц позволил себе испытывать такие чувства в этом прогнившем мире! Да, еще и к кому, к собственному брату! Чонгука это, честно, очень злит, он хотел первым прикоснуться к девственному телу, хотел первым его испить! Но снова проиграл в этом чертовым драконам. Однако все к лучшему, все к лучшему. Кое-что Чон очень хорошо выяснил — Тэхен слабое место Юнги; Тэхен, в принципе, слабый омега, который ничего не сможет сделать Чонгуку. Альфа будет мучать вовсе не пятого принца, он будет издеваться над Тэхеном, будет жестоко выдирать его душу, смаковать ее, а страдать сразу будут двое: сам омега и Юнги, который сделать не сможет абсолютно ничего!       *****       Тихие всхлипывания, мольбы о пощаде, молитвы долгие трепещущие раскрашивают одинокую холодную ночь; в небо улетают искры от костра высокого, дарящего хоть какое-то тепло в одиноком лесу, полном страшных длинных теней и зверья голодного дикого. Но хуже этого монстра здесь все равно никого и никогда не будет, он голоден, ненасытен, он так близко подобрался, что теперь-то уж точно не станет отступать ни перед чем.       Холодные руки Чимина скользят по крепкой груди Чонгука, трогают, хотя омеге совсем не разрешено этого делать, исследуют, ловко края пхо находят, под них скользят, почти раздевают альфу, вот только ему нет до этого абсолютно никакого дела. Перед ним на коленях, на голой земле сидят двое: альфа и омега, оба в грязной крестьянской одежде, растрепанные, головы склонены к земле, но Чонгуку даже глаз не надо видеть, чтобы знать, что там отображается. Их страх он ощущает и, честно, не стал бы их связывать и бросать в лесу, просто бы поговорил, но они сразу деру дали, как только Чонгук со своими людьми подъехал к их дому. Жажда охоты, охотничий инстинкт дали о себе знать, потому Чон и не отпустил их просто, хотя у него были на примете и другие. Но он ведь не слабак, чтобы вот так просто сдаваться.       — Господин, пожалуйста, отпустите нас! — просит омега и тут же затыкается, когда Чонгук недовольно на это шипит сквозь стиснутые зубы. У него в глазах отражается костер, пламя ужасное, почти как у Юнги, и его это злит отчасти. Но душу гнилую согревает другое — осознание, как он близко подобрался к своему врагу, как он ловко выведал его слабые точки и собирался на все понажимать, чтобы выяснить силу, с которой придет боль.       — Вы довольны? — шепчет Чимин на ухо Чону, интимно близко прижимаясь к альфе со спины. — Я сделал, как вы просили и даже лучше. — Пак лижет языком мочку уха Чонгуку, играет с маленькой сережкой, изводит и дразнит, точно зная, что все это просто так не пройдет. Чон всегда ненасытен, а уж после возвращения из дворца просто диким тигром носился, то хохотал безумно, то что-то шептал про смерть. Чимин часто видел, как альфа буквально сходил с ума, но каждый раз, как новый.       — А на севере, что, золотко? — Чонгук резко разворачивается и хватает Пака за плечи глядя в карие глаза и все равно не в те самые, которые ночью ядом в кровь, в сам сон проникали. — Я просил позаботиться о том, чтобы там все в крови потонуло. — И смотрит бешеными глазами на омегу, ожидая ответа.       Чимин не боится, он знает, что Чонгук псих, но не боится его ни капли. Губы свои пухлые лижет, продолжает играть стервозную соблазнительность почти кричащую, недоступную и упоительно сладкую. Никогда из образа не выходит, никогда не показывает, что спрятано за всеми этими бесконечными масками.       — Не так все это быстро, господин, — отвечает омега, — мы готовимся очень тщательно, прежде чем начать каждое такое восстание. — Чимин улыбается лукаво. Да, под внешностью обычной шлюхи скрывалось куда большее, намного большее и сильное. Воин, руководитель операций, которые сотрясали каждый раз всю страну; Чимин по приказу Чонгука поднимал восстания, людей собирал, прочищал им знатной дозой наркотиков мозги, золотом подкупал, вел к лучшему будущему и за ним шли. Никто даже не догадывался, что все организует жалкий омега, что этот самый жалкий омега шлюха в борделе. — Нам нужно время.       — Сколько? — рычит Чонгук, сжимая до синяков хрупкие ребра Чимина, не выпуская его из своих тисков.       — Не больше недели, — отвечает честно Пак, не боясь гнева Чона, который явно рассчитывал на цифру гораздо меньше. — Но мы сделаем все в самом лучшем виде! — Улыбается Чимин, хлопая хитрыми лисьими глазами заигрывающе. Чонгук смотрит выпытывающе на омегу, почти давит его своей аурой, но в ответ не получает абсолютно ничего, кроме сучьей ласки Пака.       — По-другому и быть не может, — хмыкает альфа, резко Чимина отпуская, на что тот недовольно дует губы. — Свободен, тебе не понравится все, что будет дальше, — Чон глазами сверкает на связанную парочку, и те сразу же вздрагивают, ближе вжимаясь друг в друга.       Чимин одергивает края своего красивого пхо, кланяется Чонгуку на последок и уходит к своему коню. Да, он организовывает восстания, да, может и нож меж ребер всадить и прокрутить его может с особой жестокостью, но только тогда, когда обстоятельства не оставляют у него выбора. А вот такие дела — которые сейчас намеревался проворачивать Чонгук — Чимину не нравились, ему претила эта жестокость, честно, он просто умел очень красиво всего этого не показывать, хотя Чон за годы их знакомства уже понял, что Паку не по душе показательные казни, которые так часто устраивал Чонгук.       Парочка на земле дрожит, от них во все стороны расползается волна удушающего страха, они не знают чего ожидать от Чона, и понимают с этим одновременно, что ничего хорошего. В противном случае их не стали бы связывать и тащить ночью в лес, подальше от любопытных глаз. Здесь все просто кричало, что живыми они отсюда не выберутся.       — Господин, пожалейте хотя бы его! — альфа поднимает на Чона лицо и в глазах у него столько страха, что Чонгуку от этого даже урчать хочется, он впитывает их ужас, и у самого пустота внутри заполняется, уже не тянет и не ноет, легче отчасти становится, но только отчасти, потому что всего этого все равно критично мало. — Он же омега, отпустите его!       Чонгук губы тянет в ужасном оскале, который говорит красноречивее всех слов. Этот монстр просто не знает, что такое помилование, не знает, как можно быть добрым и сочувствующим в этом ужасном мире, где он сам стал ужасом, чтобы выжить!       — Ну, нет! — усмехается Чонгук, и от одного звука его голоса оба пленника вздрагивают. — Так ведь будет совсем неинтересно, да и зачем вы мне по-отдельности?! — задает вопрос как сам собой разумеющийся, продолжая жутко улыбаться, а потом резко на корточки опускается, заставляя омегу на это даже коротко пискнуть. — Ну, что ты такой пугливый? — издевательски тянет Чонгук и пальцами хватает его за подбородок, заставляя смотреть в свои дьявольские глаза. — Неужели я такой страшный, что ты меня боишься?! — почти рычит. А омега только губы в плотную полоску сжимает, а в глазах огромных, испуганных слезы прячутся. Чону нравится, ему всегда нравятся чужие эмоции, которыми можно было вдоволь напитаться.       — Отпустите его! — кричит рядом альфа, Чонгук на него недовольно глазами полыхает и резко отвешивает сильный удар прямо в челюсть, заставляя мужчину упасть наземь от этого.       — Уберите его в сторону, с ним я разберусь потом! — рычит Чон своим охранникам, и те тут же слушаются, оттаскивая альфу подальше от господина. А тот кричит, вырывается, пытается защитить своего омегу, но не может сделать абсолютно ничего, в ненависти и злости Чонгука всегда страдают невинные. Это не остановить.       Омега дрожит, все-таки тихо всхлипывает и дрожит, снова опуская низко голову. Он просто понимает, что будет первым, с кем Чон разберется, и ничего сделать не сможет, помощи ждать глупо, да и не от кого. А звериные, дьявольские глаза только жадно смотрят, обещают, что боли будет много, обещают, что свой арсенал ужасный обнажат по полной, выместят всю свою боль и пустоту, чтобы самому стало легче.       — Отпустите его! Отпустите! Нет! — кричит альфа, бесполезно пытаясь выбраться из тисков, один их охранников Чонгука его без приказа бьет ногой в живот, чтобы заткнулся и не мешал их хозяину сходить с ума по-новому кругу.       А Чон на альфу и не обращает внимания, он ему не интересен пока, перед ним сидит на коленях, на грязной холодной земле маленький хрупкий омега, конечно, совсем не тот, кого сердце гнилое Чонгука желало увидеть, но все же беззащитный и слабый омега. А у Чона к этому особая слабость, жестокая отвратительная слабость, ему, честно, наплевать альфа или омега, по итогу все страдают одинаково.       — Посмотри на меня, — приказывает Чон, смотря на черную макушку, склоненную к земле. Ему нужно было видеть страх, не только его ощущать, но еще и видеть, это очень важно, это то, что тяжелыми ночами блокировало воспоминания из далекого прошлого, где маленький Чонгук был жалким и ничтожным альфой, не сумевшим спасти даже своих родителей. — Ну же, не бойся, посмотри на меня, — голос его смягчается, он уже даже улыбается не так безумно, как секундой раньше, словно здравый рассудок его настиг, а безумие отступило, наконец. — Я не сделаю тебе ничего плохого, — обещает Чонгук и выжидает, когда омега все-таки соберется и поднимет свою голову, взглянет в глаза настоящего монстра. У него слезы тихими дорожками чертили щеки, губы мелко дрожали, и это во всех сердцах вызвало бы только жалость, но у Чонгука сердца не было. — Не страшно, да, — альфа голову к плечу склоняет и все так же фальшиво-мягко смотрит на омегу, слушая его тяжелое дыхание, которое он отчаянно контролировал, и треск веток в костре. Идеальная мелодия. — Ты ведь его любишь? — Чонгук головой кивает на альфу, который в тисках замер позади омеги, вне поля его зрения; замер со страхом в глазах, страхом и желанием Чона разорвать, если тот сделает его омеге больно! — Скажи мне, мне важно знать! В таком случае, я оставлю в живых одного из вас, — милосердно предлагает Чонгук сделку, сразу получая мгновенный ответ:       — Люблю его! — омега смотрит в глаза настоящего монстра, боится, и все равно смотрит, — люблю, пожалуйста, не убивайте его! Пусть лучше я, чем он!       — С ума сошел?! — орет альфа позади него, пытаясь все выбраться, брыкаясь и брыкаясь, неспособный хоть что-то сделать. — Меня убейте, меня! Слышите?! Меня убейте!!!       Чонгук на ноги поднимается, улыбается снова безумно, срывая маску, которую долго носить просто не мог, губы лижет довольно, понимая, что Чимин нашел идеальную пару, просто до отвратительного идеально подходящую для репетиции.       — Похвально! — улыбается Чон, сцепляя руки позади себя, поочередно смотря на эту парочку. — Готовы жизнь отдать друг за друга — это так похвально и необычно в таком гнилом мире! — Омега смотрит на Чонгука, высоко голову подняв, и губами тихо просит, чтобы он пощадил его альфу, чтобы лучше его убил, только не того, кого сердце так сильно любит. — И все-таки, как я и сказал, один из вас умрет!       — Отпустите его, он всего лишь омега, меня убейте, меня!       — Не слушайте его, господин, мою жизнь заберите!       А Чонгук на это довольно скалится, ощущает себя богом настоящим, ведь он сейчас решает, кому жить, а кому умереть, хотя выбор-то он сделал уже очень и очень давно. Просто все тянул момент, наслаждаясь этой игрой, отчаянием и зачатками боли. Чон намерено медленно идет к одному из своих охранников в черной карнавальной маске, так что даже глаз почти не было видно, берет у него из рук плотную дубинку, длинную, гладкую, омеги обычно с помощью таких выбивали ковры многочисленные в домах своих господ, и вот в этот момент на поляне возникает сплошная тишина. Чонгук так свой выбор и не озвучил и каждый из пары молиться только может, чтобы смерть избежала другого стороной. Но смерть здесь Чон, он решает, кто умрет этой ночью, кого он с особой жестокостью убьет, репетируя свой дальнейший триумф!       — Господин, не надо! — омега видит, как Чонгук сворачивает ему за спину и потому молится, потому не может ничего сделать, кроме как молиться. — Прошу вас, не надо! Меня заберите, только его не надо!       — Нет, все правильно! — альфа со страхом — да, но смотрит в черные звериные глаза, не знающие жалости. — Пусть уж лучше я!       Чонгук в руках крутит дубинку, отмечает ее идеальную сбалансированность и отчасти даже легкость. Их специально делали для тонких рук омег, чтобы им было легче работать, но даже альфа не мог не отметить их невероятный функционал, который он сейчас собирался испробовать сполна.       — Это делаю не я, — улыбается Чон, любовно водя пальцами по гладкой деревянной поверхности, — вините во всем род драконов, они довели нас всех до этой жестокости!       — Господин! — всхлипывает омега, боясь даже голову повернуть назад, боясь того, что увидит там. Чонгук ясно слетел с катушек и просить его быть разумным было просто бесполезно, но омега все равно не желает просто сдаваться, он должен умолять, должен попросить сохранить своему альфе жизнь!       — Я сделал выбор! — усмехается Чонгук. — И я его не изменю, — Чон мягко проводит концом дубинки по тонкой спине омеги, собирает дрожь, страх, питается ими, а потом резко оборачивается и тупым концом дубинки поднимает голову альфы за подбородок, глядя ему в глаза своими черными и безумными. — Давно сделал выбор! — И наотмашь бьет дубинкой альфу по лицу, слушая идеальный хруст костей.       Где-то на периферии от звука удара кричит омега, охрана Чона отходит молча в стороны, а у него на губах улыбка, оскал. Он снова заносит дубинку и опускает ее на череп альфы, смотрит, как кровь проступает алая, как она стекает быстро из ран, лицо заливает, перекошенное гримасой боли. Гнилое сердце от этого только сильнее раззадоривается, бьется сильнее, слушает крики боли омеги, а руки бьют снова и снова, кости ломают, дробят их буквально. У пленника глаз даже вылез из глазницы наружу, отвратительным клочком падая в грязную землю. Через кровь и костей осколки красными завитками мозг появился. А Чонгук никак не останавливается, продолжает череп в землю вбивать, сам кровью окрашивается с головы до ног и все слушает и слушает, как кричит позади него омега, с каждым ударом срывая голос все выше и выше.