Dragons descendants

      Заточение бывает разным, ровно, как и клетка, в которой тебя держат. Можно находиться запертым вечно в одном месте, без возможности хоть куда-нибудь выйти, мир увидеть, с кем-нибудь заговорить. Да ты и не видишь людей, ничего вокруг не видишь, кроме ненавистных стен одной и той же комнаты; но, в таком случае, даже соблазна не возникает. Варясь в своих мыслях изо дня в день в такой ситуации можно двинуться рассудком, перестать существовать как личность, в принципе. Это тяжелое испытание, когда ты заперт, и никто тебе не поможет выбраться, твоя клетка и станет твоей могилой. Но вдвойне невыносимо, когда эта самая клетка такая же огромная и «золотая», как была до этого, такая же холодная и чужая. Каждый день ты видишь безымянные лица, хочешь им крикнуть, попросить о помощи, но не можешь. И это намного хуже того, что людей ты не видишь, вообще. Осознавать, в какой системе, и с какими ценностями ты живешь — невыносимо больно. Осознавать, что все только начинается — невыносимо больно.       Чонгука с того инцидента вот уже два дня не было в доме, все, что он оставил от себя напоследок — одного из слуг Тэхена, избитого до смерти на заднем дворе. Это было жестокое послание, такое, чтобы омеге больше никто не смел помогать, чтобы ни нож, ни шпилька — ничто острое или хоть сколько-нибудь опасное для его жизни, или для жизни Чонгука в руки принца не попадало. Чон был тираном, и все это знали, но, видимо, за симпатией к принцу запамятовали, что он не просто тиран, он бог! Он бог и король севера ко всему прочему! А Тэхен здесь никто — игрушка!       С того дня восстановилась абсолютная тишина. С омегой никто не заговаривал, все молча исполняли свои дела и стремились поскорее скрыться, чтобы вдруг вернувшийся Чонгук не подумал чего-нибудь, снова выходя из себя. А Тэхен… а он и не стремился к общению, не стремился найти здесь друзей или союзников — это слишком большая роскошь в нынешнее время, непозволительно большая. У него на сердце лежал груз вины за смерть того омеги из его новой свиты, которого убил Чонгук. У него на сердце, если честно, было все просто на части порезано, на маленькие кусочки; в грязи лежало и истекало кровью. День тянулся за днем, а легче как-то не становилось. Тэхен не мог забыть аромат горького шоколада, но он почему-то из памяти начал выветриваться, стремительно исчезать, заменяясь только ненавистным первым снегом. Тэхен сам просил Юнги его отпустить, но сам отчаянно хватался за воспоминания о своем альфе; почти ночами не спал, ожидая, что вот сейчас приедет Чонгук и мало ли что у него на уме!? И пока не спал, снова возился с драконьими яйцами, красиво их раскладывая на туалетном столике посреди свечей, чтобы бронзовый их отблеск становился ярче, и думал, постоянно думал о Юнги, об их возможном будущем, о том, как там альфа, смог ли справиться сам с собой, смог ли тьме не поддаться, действуют ли они сейчас хоть как-то с Намджуном или Хосоком, чтобы остановить Чонов? Много о чем думал Тэхен и по ночам и даже днем; иллюзия все еще принадлежности омеги к Юнги делала ему чуточку легче в этом месте, в этом жестоком, покрытом тьмой месте. Вот только кольцо у принца на безымянном пальце говорило об обратном. Он больше не омега Юнги, он вышел замуж за Чонгука и навсегда останется его игрушкой. Тэхен бы не носил это кольцо, выбросил бы его в ручей или просто перебросил через высокий забор, чтобы кто-нибудь подобрал и стал хоть немного счастливее. Но если Чонгук заметит, то головы снова полетят невинных слуг, а Тэхен не готов подставлять чужую жизнь из-за своих капризов.       Уже третий день шел, как Чон злой уехал из своего поместья и не давал пока о себе знать, более того, никто даже не предполагал, где альфа может сейчас находиться. Тэхена это не особо волновало, потому что охрана по периметру ханока стояла частая и вооруженная до зубов, они точно бы не пропустили омегу и не дали бы ему сбежать. Но смысла бежать, в общем-то, тоже не было. Тэхен мог бы открыть канал метки и узнать, где этот тиран, и что он делает. Но омега не хотел этого, ему достаточно было той боли, что Чонгук уже успел ему принести, больше ему просто не надо.       В поместье делать было совсем нечего, у принца не было ни возможности позаниматься на корте, ведь там острые предметы, а омегу к ним не подпускали, ни покататься на Одуме, потому что он остался во дворце с Юнги. И, пожалуй, это даже хорошо, что его по итогу сюда не привезли, никто не знает, когда Чонгук взбесится достаточно сильно, чтобы попытаться убить коня Тэхена у него на глазах. Принц такого исхода не хотел ни для кого. Потому он просто медленно увядал в поместье, надеясь, что до того момента, как Чонгук вернется, у него будет хоть приблизительный план действий. А может даже бездействий. Омега дал Чону бой, попытался даже его убить, но сейчас лишен абсолютно всего, чтобы воевать дальше. Его не разорвали, почти пощадили, но это было даже хуже, теперь оставалось только ждать, когда Чонгук захочет взять свое. И это ожидание было просто отвратительно, оно травило изнутри, выжигало и так страдающее сердце, больно тыкая в него ножом, чтобы не забывало, что затишье, как правило, бывает перед бурей.       Личная буря Тэхена дала о себе знать неожиданно, как бы омега ее ни ждал, а все равно она умеет заставать врасплох. Принц гулял по саду богатому, полному самых диковинных цветов и растений. Он здесь каждый день, вот уже в течение трех дней, гулял один, потому что здесь слуги его оставляли, разрешая прогуляться в полном одиночестве. Найти здесь оружие он все равно бы не смог, это сад. Потому он и плыл в темно-синем ханбоке среди густых кустов акаций, цветущих ярко-оранжевым, гулял медленным, неторопливым шагом. Это была его возможность побыть на иллюзии свободы в полном одиночестве, наслаждаясь воздухом, в котором не было отвратительного аромата первого снега. Здесь был только сад, согреваемый солнцем добрым, птицы бесконечно пели в густой кроне деревьев, ветер мягко трепал длинные каштановые волосы Тэхена, умиротворение накатывало волнами. Совсем недолгое умиротворение, потому что отпускать свой приз, теперь уже своего омегу, Чонгук явно не собирался. Иначе объяснить, почему он с дороги долгой сразу унесся в сад, выискивая там принца, даже не переоделся и не привел себя в порядок, было невозможно.       — Я надеюсь, вы скучали по мне? — насмешливый голос раздается Тэхену в спину, заставляя его тут же остановиться и напрячься, понимая, что спокойствию пришел конец.       Омега медленно разворачивается, у него в глазах, как и обычно, лед, порез на щеке полностью зажил, даже следа не осталось. Он снова был не накрашен, снова из всего гардероба, который ему подарил Чонгук, выбрал этот темный оттенок, не яркий, который так любил альфа, а темный, которого он приказал избегать. Тэхен не желал подчиняться. Омега руки держит убранными в рукава пхо широкие, сцепленные на животе; подбородок гордо поднят, в глазах ничего не прочесть. Но такой красивый и одновременно просто чертовски несгибаемый, кричит в нем все о том, что подчиняться не станет. Что ж, Чону так нравится даже!       — Нет, господин! — отвечает омега ровным голосом, честно отвечает, а Чонгук на это только улыбку тянет, оскал тянет. Ему невероятно нравится снова вдыхать этот аромат мягкого хлопка, снова приносить боль. Наркотические желания, которые даже побороть не хотелось. Ему невероятно нравится, что Тэхен снова ведет себя как Тэхен, не пытаясь казаться безвольной куклой. У Чонгука слишком свежо в голове воспоминание о том, какой бой ему дал омега, альфа даже на это губы довольно лижет, что ж было бы более чем заманчиво все это повторить!       — Я так и думал, — Чон усмехается, тряся головой, раскидывая и так взъерошенные волосы вокруг лица, — пойдемте, я собираюсь пообедать в интересной компании.       — Я уже обедал, — Тэхен и с места не собирается сдвинуться, а еще снова смотрит в черные глаза и даже там не тонет. Зато тонет Чонгук, захлебывается ледяными водами карих глаз, и выплыть не может, вокруг лед скользкий, а спасительной соломинки нет.       — Мы уже это проходили, — Чон склоняет голову к плечу, с насмешливой улыбкой глядя на Тэхена, — вы не подчиняетесь — страдают другие. Кого мне убить в этот раз? — у альфы в черных глазах зверь просыпается, предупреждающе рычит, глядя на омегу, но ему, честно, очень нравится, что тот не подчиняется. — Или убить прямо у вас на глазах, чтобы ваша совесть наконец-то проснулась?! — рычит Чонгук. — Или у вас ее нет?!       Тэхен взглядом Чона к земле примораживает, у него очень непроницаемое выражение лица, что там, за карими глазами, происходит, не понять. А главное, что даже метка альфе не помогает, потому что принц как-то научился себя закрывать от него; но вот как — оставалось загадкой, потому что сам Чонгук до сих пор связь ощущал, только она упиралась прямо в ледяную стену, которую было не разрушить, ни обойти. Словно что-то древнее и могущественное держало Чона по ту сторону от омеги, где он никак не мог его боли и эмоций ощутить. И это тоже бесило дико! Наравне с тем едким осознанием, что три дня назад Чонгук допустил ошибку — проявил мягкость к врагу, отпустил Тэхена, не взял свое! И альфу это, на самом деле, изводило все эти дни, он не мог себе объяснить, почему так поступил, он ведь хотел это мягкое тело, он ведь в том поединке победил — зажал омегу, ну, так почему не взял все, что его по праву?! И почему у него прямое ощущение, что он тогда не победил?! На него тогда боль омеги вылилась резко, его душа растерзанная приоткрыла свою дверь, бросила в него сгусток мучений и тут же закрылась, и даже сейчас пустота. Чонгук должен был радоваться, что врагу больно, что враг повержен и заслуженно страдает. Но нет, альфа убил слугу, жестоко убил, чтобы избавиться еще и от этой боли в придачу со своей, уехал на север, чтобы прийти в себя, но до сих пор думал о том, что допустил тогда промашку.       — Думаю, из нас двоих, совести как раз-таки нет у вас, господин, — Тэхен правдой острее режет даже чем тем ножом, которым пытался себя убить, а потом и Чонгука. И альфу это должно злить, бесить должно, но отчего-то изводить омегу из раза в раз, выслушивая его остроты, становилось новым хобби. А уж включая тот факт, что принц теперь полностью принадлежал Чону, то гнилое сердце просто с ума от этого сходило!       — Если вы пытаетесь меня разозлить, то у вас слабо выходит, — усмехается Чонгук, облизывая губы с ароматом холодным нежного хлопка, таким же холодным, как и сам омега. — А теперь пойдемте обедать, Ваше Высочество, я не люблю повторять дважды.       — И все же, вы сейчас повторились, — язвит Тэхен, с самым величественным и несгибаемым выражением лица глядя на Чонгука. У него красиво ветер волосы раздувает, играет с тканью легкой ханбока. А синий, в этом облаке оранжевых цветов акаций, смотрится поистине божественно. Альфа в который раз жалеет, что нереально красивый омега его враг.       — А вам, как я посмотрю, хочется просто меня вывести, да? — Чонгук опасно голос понижает, почти предупреждает Тэхена, чтобы границу не переходил, потому что альфа как пороховая бочка — мгновенно вспыхнет, если кинуть в него даже искорку от пламени. Чонгук делает к омеге уверенный шаг, медленный, тягучий, пытается напугать его, вывести на слабину, чтобы замолил о прощении, чтобы на колени упал. Но, как и предполагалось, всего этого не происходит, Тэхен стойко выносит приближение Чонгука, и даже ни один мускул на его лице не дает знать о том, что принца хоть как-то все это нервирует. — Я проявил милосердие к вам один раз, но не думайте, что его запас у меня безграничен. — Чон как хищник скользит Тэхену за спину, опасно близко приблизился, дышит ничем не разбавленным хлопком, впадая в новую зависимость, а главное, что не противится этому. Он хочет быть зависимым. — Я голоден, — Чонгук эту фразу принцу на ухо горячим шепотом выдыхает, стремится его вывести, стремится страх в молодом сердце поселить, да, хоть что-то, чтобы голод этот, вовсе не физический, утолить. Потому что зверь очень заманчиво предлагал овладеть прекрасным телом прямо здесь, включая, что весь омега теперь Чону принадлежит, он имел право делать с ним все, что зверь этот захочет. — И я с удовольствием отобедаю либо в вашей компании, либо вами. — Альфа тянет кривой оскал, наслаждаясь самым упоительным ароматом, даже глаза хотелось прикрыть, притянуть Тэхена к себе и снова зубами в шею вонзиться, испивая омегу до дна. Заманчивое желание, очень заманчивое и неукротимое в своем исполнении.       Но планам Чонгука сегодня, видимо, тоже не суждено было свершиться. За всеми своими мечтами, за всеми своими играми. Альфа забыл одну маленькую, но из раза в раз повторяющуюся деталь — Тэхен по природе своей боец, он не сдается, он отчаянно сражается, даже когда выхода, словно уже и нет.       Омега неожиданно резко разворачивается, сначала затихает на пару долгих секунд, слушая, как Чонгук вдыхает его аромат хлопка, как сам в нем забывается, давая трещину в своей броне, в своей природной дикости. И вот этим-то Тэхен и пользуется в этот момент, когда вытаскивает из рукава тонкую, деревянную палку, идеально прочную, наточенную с обоих концов остро. Омега подолгу гулял по саду, потому что, в нем теряясь, мог скрыться за кустами акаций богатыми, найти свое новое оружие и по новому кругу его с особой жестокостью натачивать об камни, чтобы вспороть сердце Чонгуку было легче! Да, Тэхен мог и сам умереть, но это то, что его не волновало.       Альфа удар почти пропускает, лишь в последний момент успевает схватить руку принца в жалких нескольких миллиметрах от своей шеи, в которую омега изначально целился. А карие глаза трещат беспощадными морозами, уничтожают Чонгука в своей глубине, не желают сдаваться и не сдадутся! Чон удивлен, честно, но почему-то ему безумно нравится повторить этот прекрасный бой с Тэхеном; он пальцами давит омеге на старые, еще не зажившие синяки на запястьях, боль причиняет намеренно, чтобы принц оружие свое отпустил. Но омега только рычит низко и второй рукой стремится до Чонгука дотянуться, глаза ему выдрать, однако альфа и эту руку блокирует, до треска сжимая нежные кости, так их сжимая, что любой другой бы уже от боли взвыл и просто сдался, но не Тэхен, у которого в глазах горит желание Чонгука убить. Вот в этот момент альфа четко понимает, что родил в чистом и красивом сердце ненависть! Браво! Хоть что-то отвратительное он смог привнести!       — Хватит! — рычит Чонгук, еще сильнее сжимая запястья омеги, но этим только его больше распаляет, потому что Тэхен вперед неожиданно рвется, зубами пытается схватить Чона за руку, на которой еще до сих пор цвел старый укус. Альфа не дает этого сделать, он почти руку принцу выворачивает, притягивает его к себе предельно близко и, локти сгибая хрупкие, пригвождает запястья к плечам омеги, держа крепко и больно, грозясь просто кости переломать. Но ему наплевать на это, ровно, как и Тэхену, который изворачивается и умудряется даже концом острой палки вспороть руку Чону, которая его держала, прежде чем силы омегу покидают окончательно, и он свое оружие из дрожащих пальцев выпускает, по-прежнему зло, с ледяной ненавистью глядя на Чонгука. — Так убить меня хочется? — альфа почти рычит, у него внутри зверь радостно на цепях скачет, потому что ему нравится это сопротивление, граничащее с возможностью просто лишиться жизни. Чон Тэхена грубо встряхивает, пока все еще не отпускает, потому что омега ледяной ненавистью кусает так, что это почти физически ощутимо больно. Чонгук не боится умереть, но сейчас не время еще. — Сопротивляйтесь и дальше, — усмехается альфа, — так мучить вас становится в разы интереснее, — аромат хлопка пьянит, и плевать, что его владелец совсем не рад такой близости с Чоном, альфа до сих пор хочет взять свое, но что-то его держит, что-то не дает овладеть хрупким телом, и отдельно это тоже бесит! — Как я уже и говорил, мне нравятся такие дикари, как вы, но если перейдете границы, то я очень и очень сильно разозлюсь! — с рычанием тихим Чон усмехается, губу лижет, собирая аромат, который новым наркотиком теперь постоянно требовался в крови. Кажется, под его действием даже гнилое сердце чаще давало знать о том, что еще работает, еще живет. — И если я разозлюсь, то страдать будете не вы, нет, — альфа в глаза карие смотрит, пытается их оборону пробить, только у него этого как ни крути, а не получается, — я заставлю страдать абсолютно всех вокруг вас — слуг буду на ваших глазах резать, а этого станет не достаточным, и я лично прирежу Юнги, а его голову пришлю вам в подарок, вы меня поняли?! — рычит Чонгук, и его глаза черные безумно сверкают, абсолютно по-дьявольски.       Тэхен смотрит на Чона долгим, проникающим прямо в подкорку взглядом, словно всего альфу до глубины бездушного тела может, как книгу прочесть. И Чонгука это нервирует честно, потому что принц в такие моменты молчит, да, холодом обжигает, показывает всю свою ненависть к Чону, но словно ее истоки видит, словно видит то, что не понятно и не зримо даже для самого альфы. Чонгуку это сильно не нравится, зверю его не нравится, он потому так грубо Тэхена отпускает, отталкивая в сторону, чтобы тот вдруг снова не напал. С земли поднимает его самодельное оружие, с интересом его разглядывая, лишь бы не смотреть в карие глаза пока выстраивает против них оборону, чтобы не могли гнилое сердце разглядеть и пустоту в груди вместо души.       — Как профессионально наточено, — с кривой ухмылкой отмечает Чонгук, глядя на мелко подрагивающие под широкими рукавами пхо руки Тэхена, а потом поднимает глаза и на его лицо, уже не боясь в карей бездне утонуть. Омега просто стоит, обжигая холодом, как и всегда, у него точно болят запястья, он точно готов снова напасть на Чона, хотя у него уже не было «козырей в рукаве», но отчего-то ничего не делает, ничего не предпринимает, и на это есть несколько причин. Во-первых, запястья у Тэхена ноют так сильно, что он ими, кажется, даже пошевелить не может, Чон силу не сдерживал свою. А во-вторых, считать угрозы альфы пустыми было глупостью, было непростительной и грубой глупостью, за которую потом можно было сполна заплатить. Точнее, заплатил бы не принц, заплатил бы тот, по кому сердце Тэхена так сильно горевало. — Как правило, омегам запрещено заниматься боевыми искусствами и вот подобным, — Чонгук пальцем стучит по древку у самого острого основания, улыбаясь довольно, потому что присмирить сейчас Тэхена он смог. Тот стоит и ничего не делает, больше не рвется в бой. — Но вы, видимо, большое исключение, — продолжает Чон, — до сих пор помню, как вы выпустили в меня стрелу, а еще как того тигра спасли. — Альфа дьявольски усмехается, а потом разом мрачнеет, глядя в карие глаза, которые к себе в душу не пускали, таких как Чонгук, не пускали. — Скажите, Ваше Высочество, стоило оно того? — тихо интересуется альфа, ясно намекая Тэхену про метку, которую тот получил в тот день. Грязно играет, хочет омеге еще больше боли подарить, хочет на эмоции его вывести, потому что эта ледяная статуя его не устраивала!       — Надеюсь, вы будете гореть в аду, — отвечает принц, сжимая пальцы в кулаки через боль, потому что запястья ноют, горят почти, но Тэхен себя сдерживает. Да, его попытка убить Чонгука не удалась, да, ему пригрозили, что если омега в таком духе продолжит, то его душу, которая за многие километры отсюда, на части покромсают, но сдаваться из-за этого было глупостью.       Чон на это только усмехается, облизывая губы довольно. Тэхен лишь внешне был непоколебим, а внутри весь горел, полыхал ярче драконьего пламени!       — Я уже, малыш, — с наслаждением растягивает последнее слово, глядя, как омега от него вздрагивает тихо, почти незаметно, но вздрагивает. Чонгук был прав еще тогда, когда первый раз эту почву прощупал — так его называл проклятый Юнги. Что ж, Чон сделает так, чтобы это обращение Тэхен ненавидел! А лучше, чтобы он все, что с проклятым пятым принцем связано, возненавидел! — А сейчас мы идем обедать, и без глупостей, — предупреждающе рычит Чонгук, сверкая черными глазами на омегу, — я убью каждого из вашей новой свиты, если будете мне перечить. Мне наплевать — виновны они или нет, виновны вы, а расплачиваться будут они, как вам такой вариант? — Чон нехорошо улыбается, коротко усмехается и, пряча самодельное оружие Тэхена под пояс рядом с его же маленьким кинжалом, который так и не выкинул, мимо омеги проходит, останавливаясь рядом с ним, давая понять, что больше у принца выбора никакого нет, он будет подчиняться приказам Чонгука.       Тэхен снова ведет себя покладисто, словно разом себя же остудил этим холодом, которым от него сквозит. Голову гордо задирает и разворачивается красиво, очень грациозно, плывя, именно что плывя в роскошном ханбоке следом за Чонгуком, не проронив ни слова. Тэхен не смирится, он никогда не смирится с тем, что теперь носит ненавистную фамилию, что теперь принадлежит ненавистному альфе, но сейчас он не может сделать ничего. Чонгук — монстр, он, правда, перережет весь свой двор, чтобы заставить Тэхена мучиться, если что-то в поведении омеги ему не понравится. Да он просто так может кого-нибудь убить, чтобы даже слуги принца ненавидели, чтобы доказать ему его же никчемность. Тэхен будет бороться за свою честь, не даст альфе к себе прикоснуться, но при всем при том, он ясно осознает, что в остальном ему придется остаться тихим и действительно покладистым, не шуметь и не бесить Чонгука, потому что головы полетят невинных. Тэхен должен ждать, должен терпеть и ждать удобного момента, самого лучшего момента, чтобы этого монстра остановить; он знает, что умрет тоже, но ведь это совсем крошечная цена для того, чтобы сделать мир хоть немного лучше, чтобы не пустить Чонов к трону, чтобы не дать им уничтожить все Коре, потопив его в крови гражданской войны.       — Я приготовил для вас кое-что, Ваше Высочество, — Чонгук с особым наслаждением смотрит на прекрасный, божественный профиль лица Тэхена, который идет рядом с альфой, который так близко, что в это даже не верится. Можно ведь прикоснуться, выяснить, насколько этот аромат хлопка нежный на самом деле, испробовать медовый вкус губ новой порцией, потому что той было очень мало! Хотелось еще, постоянно хотелось еще! — Как подарок на нашу свадьбу, — Чонгук намеренно цепляет болючими словами, не видит эмоций на мертвом лице, но Тэхен его дважды своим потоком сознания бил, в котором была боль нереальной силы и примеси, а значит, ему вовсе не так уж и все равно.       — Расчленили безвинного и накрыли его частями тела стол? — принц не должен был язвить, да, вообще, не должен был Чону отвечать, но отчего-то остановить себя не может. Наверное, потому что даже идти с ним рядом, вдыхая тошнотворный аромат первого снега, было настоящей пыткой.       Чонгук коротко хохочет, сцепляя руки позади себя в замок, просто наслаждаясь отличной компанией язвительного омеги, с которым никогда не было скучно. Единственный у него большой минус имелся — он был врагом, он был шлюхой главного врага!       — Очень умно, я возьму себе на заметку, — отвечает Чон, глядя на ледяной профиль, который даже не изменился ни капли, принц продолжал медленно идти рядом с Чоном, по-прежнему не глядя на альфу, — но нет, Ваше Высочество, несколько другой подарок. — Чонгук предвкушающе лижет губы, довольно лижет, с явным наслаждением. — Но для начала я должен вас предупредить, — альфа разом мрачнеет, его настроение меняется быстрее, чем в небе звезда падает, — чтобы такого больше не повторялось — я не стану вас искать, просто загоню слуг в сарай и подожгу его, как это обычно делает ваш брат. — Рычит Чонгук, которому даже вспоминать о Юнги было противно, это злость еще больше поджигало, и, наверное, потому Чон по садистски все равно вспоминал, чтобы никогда не забывать, кто его враг, никогда не забывать, ради чего он все это сейчас делает. Месть! Он должен успокоить души погибших родителей, он должен отомстить! — Вы всегда должны вставать по моему расписанию и завтракать, и ужинать, и обедать со мной, даже через «не хочу». — Утробно рычит Чонгук, предупреждая Тэхена, но надеясь, что тот ослушается и придется грубую силу применить. Это же так прекрасно — портить чистую душу! — Меня ваши желания не волнуют, я ваш муж, потому вы обязаны подчиняться мне. А я желаю видеть вашу симпатичную мордашку перед собой каждый день, когда я здесь. А так как я уладил все дела, то я буду здесь постоянно. — Черные глаза предвкушающе сверкают, радостно сверкают, им — его зверю — всласть знать, что скоро все черные мечты гнилого сердца осуществятся. Скоро свершится месть, восторжествует справедливость, когда проклятые Мины отправятся в ад, где им всем место!       — Я все это учту, господин. — До зубного скрежета ровным голосом отвечает Тэхен, но так и не оборачивается, не смотрит своими самыми прекрасными во всем мире глазами на Чонгука. Не смотрит, и альфу это бесит!       Чон сильнее пальцы друг с другом сцепляет, почти сам себе больно делает, но это ему нужно, чтобы не сорваться, чтобы злость контролировать, чтобы не разорвать омегу раньше времени. Он должен его сохранить для самого сладкого момента — мести, когда руками будет тело омежье разрывать на глазах у Юнги, чтобы всю боль, которую пятый принц ему принес, вернуть обратно!       — И все? — Чонгук разочарования в голосе скрыть, конечно, не может. — Вас даже не интересует, где я был, что делал, кого убивал? Не интересует, что делал ваш муж на протяжении трех дней? — Вкрадчиво, предупреждающе интересуется Чон, давая омеге понять, что такого к себе отношения не потерпит. Раз Тэхен его кукла, так пусть и ведет себя как кукла на цепях, потому что иного Чонгук терпеть был не намерен! — Мы, вообще-то, должны были ребенка зачать, да как можно скорее, ведь омеге не смело ходить девственным с живым мужем. — Чон не просто не может успокоиться, не может банально не думать о том, что дал слабину тогда, когда Тэхена отпустил; это грызло почти так же, как и тот факт, что вот уже десять лет как его родители не могут найти покоя на том свете. Это делало больно, а потому Чонгук, как и всегда, предпочитал дарить боль всем вокруг, но не переживать ее лично. — Ах, да, простите, вы же трахались со своим братом, какой там девственный?! — Рычит альфа, ненавидя Юнги все больше и больше. Он все у Чона отнимал, все абсолютно, даже такую малость и то успел из-под носа увести! — И мне не нужно потомство от такой шлюхи! — Выплевывает Чонгук, явно стремясь Тэхена задеть, но тот по-прежнему не смотрит, а это как масло в огонь. — Но раз вы дали даже собственному брату, то дадите и мне в итоге, а, вообще, я возьму вас тогда, когда захочу. — Кивает сам себе Чонгук, довольный тем, что, как и желал, делает омеге больно.       Только вот тот молчит долгую минуту, просто идет рядом с альфой, пьянит своим чистым, наркотическим ароматом хлопка, но никак не реагирует на все эти провокации. Тэхен знает, что Чону больно, он знает, что тот намеренно всю свою боль омеге отдает, потому что сам с ней жить уже не может. Он знает, что Чонгук его просто провоцирует, желает, если и не заставить снова начать бой, так тот зародыш ненависти, что в душе у принца поселился, вспыхнуть и разрастись до невиданных пределов. И Тэхен бы, по-хорошему, не хотел бы ненавидеть Чона, да вот только тот все делал, чтобы в сердце омеги выкорчевать все светлое.       — Чем бог вас так обидел? — наконец, тихо произносит Тэхен, а Чонгук от этой фразы даже дергается, словно ему пощечину влепили. Он ожидал слова проклятия и даже мести, остроты, которыми принц часто сыпал — а получил вот это, и… зверю Чона это не нравилось!       — Бога нет, я сам бог! — Рычит альфа, останавливаясь на выходе из сада, почти прямо рядом с беседкой, у которой уже в поклоне стояли слуги, дожидаясь господина. — Здесь нет никого могущественнее меня, — Чон смотрит в карие глаза, но все, что в них видит — отражение своих черных глаз, безумно черных, — даже ваш брат мне в подметки не годится! — Чонгук успокаивающе выдыхает, чтобы полную грудь набрать воздуха с самым прелестным ароматом хлопка. А потом усмехается криво, губы облизывая и продолжает: — У меня есть вы, и вы — это то, что не даст ему даже тронуть меня! — Хоть какой бы дьявольской силой Юнги ни обладал, а сделал он непоправимое для этого гнилого мира — влюбился. В брата влюбился, что еще хуже, и он его слабое место, его ахилесова пята, если уж на то пошло, а значит, слаб, а значит, уязвим. Вот Чонгук не любит, у него сгорела давно душа, а сердце догнивает в груди — он сильнее всех в этой войне, его нельзя победить, потому что он защищен со всех фронтов!       — Мы больше не вместе, я не смогу его сдержать. — Тэхен отвечает ровным голосом, без капли в нем каких-либо эмоций, а Чону дико хочется, чтобы омеге было больно, чтобы купаться в этой боли. Но метка закрыта, как и сам Тэхен. — Его гнев обрушится на вас.       Чонгук с усмешкой толкает язык за щеку, скрещивая руки на груди. Ему не нравилось, что его считают глупым, но да ладно, пусть враг считает себя умнее!       — Да, ваша сцена прощания была очень трогательной, — кивает Чон, — но правда в том, малыш, — скалится альфа, делая опасный шаг навстречу Тэхена, — что Юнги все еще вас любит! — Да, Чонгук тот еще скептик, и любовь для него не более чем противное чувство, но это противное чувство поставит Юнги на колени перед Чоном. — Я разворошу осиное гнездо, когда вас трону, но оно того будет стоить. Он в ноги мне падет, умоляя вас отпустить. — Чонгук черную, дьявольскую натуру даже скрывать теперь не пытается, как и свои планы. Омега в клетке, ему не сбежать, не предупредить своих родственников, ничего не сделать. А попробует, и Чон сделает что-нибудь отвратительно, даже если ему не сможет, себе сделает, а принц все каждой клеточкой тела прочувствует. Способ давления Чонгука самый эффективный и отвратительный по своей природе. — Потому в Коре есть только один бог, и это я! Я, который может контролировать даже дракона!       Тэхен просто в черные глаза смотрит, не боится, должен бояться, но не боится, он готов зубами вцепиться Чонгуку в глотку, если того будут требовать обстоятельства. У принца есть только один страх — навсегда потерять Юнги, не просто уехать от него, а потерять его во тьме, к которой пятый принц так настойчиво стремился. Тэхен надеется, что брат его останется сильным, что он сдержит свое обещание данное омеге, что не станет идти у Чона на поводу.       — Вы играете с огнем. — Говорит принц, с холодом уничтожающим глядя на Чонгука, который на омежьем лице каждую черточку заново рассматривал, изучал и просто не мог поверить, что такое божественное чудо может существовать на самом деле. А самое главное, что он враг!       — Я делаю то, что должен был сделать уже давно — возвращаю долг вашей семье и забираю свое. — Отвечает Чонгук, и глаза его снова вспыхивают недобро; он в своей мести не желает отступать и уступать не желает. Его родители сгорели заживо у него на глазах — такое не забывают и уж точно не прощают!       — Трон вам не принадлежит.       — Трон принадлежит тому, кто достоин. — Рычит Чонгук, и еще ближе к Тэхену подходит, настолько близко, что омега даже голову слегка поднимает, чтобы смотреть на альфу было удобнее. Чон снова злится, он злится, потому что тронуть Тэхена не может, потому что не привык, чтобы его мнение ставили под сомнения, да и кто!? Враг, шлюха врага! — А я достоин, у меня в руках и власть, и сила, а чем может похвастаться ваш брат? Драконом? И все? — Усмехается Чонгук, облизывая губы с ароматом хлопка, от которого еще больше ведет, глубже в свою же бездну мрака. — Я убью его дракона так же быстро, как жители Коре восстанут против вашего рода, свергая вас с трона. — Чон нагибается слегка вперед, почти в губы Тэхену выдыхая: — Вы свое отжили, вместо старых, бессильных, эгоистичных богов должны прийти новые.       Омега непоколебим, не пытается отстраниться, убежать, как-то, вообще, отреагировать. Он упрямо смотрит в черные глаза, в злые черные глаза и топит их в своем ледяном карем море.       — Вы все разрушите.       Чонгук резко выпрямляется, недовольно губу кусает и снова возобновляет ход, давая Тэхену понять, чтобы тот следовал за ним.       — Чтобы что-то создать для начала нужно разрушить.— Отвечает альфа, уверенный в своей правоте и в своем праве на трон — это цена, которую род драконов должен ему заплатить. — Я создам империю, в которой не будет ни драконов, ни другой проклятой магии! В которой люди не будут трястись в страхе перед неизвестностью, которая может прилететь прямо с небес. — Разрушить, на языке Чонгука, обозначало полностью истребить не просто драконов, а всех шаманов, ворожей и прочих, кто цепляется за старые устои магии — всех, кого Чон так ненавидит! — Я стану богом, и только я буду тем, кто смеет карать или миловать.       Они поднимаются по ступеням в беседку, слуги по обе стороны от них молчаливо стоят в поклоне, никто даже головы не смеет поднять, ни глаз, потому что страшно, потому что Чонгук в скверном расположении духа сегодня.       — Люди вам не скажут за это спасибо. — Тэхен даже не стремится голос понизить, не боится гнева Чона навлечь — ничего из этого. Говорит ровно ту правду, которую видит, ровно ту, которая так бесит альфу!       — Скажут, — рычит Чонгук, — когда я избавлю их от главного страха в виде вашего брата, когда его голову принесу им на блюдечке, скажут. — Чон останавливается у стола беседки и смотрит в глаза карие, в мертвые глаза, не пускающие к себе в душу. Но кое-что в них отчетливо меняется — да, Чонгук там видит страх! Настоящий страх, конечно, и правильно, так и должно было быть. За себя Тэхену не будет страшно, а вот за Юнги!.. — Да, бросьте, словно вы не знаете, что ваше сопротивление просто отсрочивает неизбежное. Я выиграю в этой войне, я всегда выигрываю!       — Надеюсь, что бог существует, и он вас покарает. — Ледяным тоном выдает омега, с ноткой чистой ненависти глядя на Чонгука.       — Я сам бог! — криво усмехается альфа и со стола берет небольшую шкатулку, которую Тэхен даже не заметил, так был поглощён тем, чтобы Чона к себе в голову не пускать, чтобы не дать ему насладиться ни одной эмоцией, которые принцем владели в большом количестве на самом деле. — А это мой вам подарок, — Чонгук открывает шкатулку и с улыбкой смотрит в карие глаза. На дорогом, красном бархате лежит не менее дорогое, абсолютно непристойно редкое ожерелье из платины с крупными звеньями в цепях и с огромным ярко-синим драгоценным камнем, названием которому Тэхен даже не знал. Это украшение явно приехало из-за границы, оно не было похоже на работы местных мастеров, а еще оно имело свою уникальную сверкающую многочисленными переливами огранку. Синий камень был великолепен, Тэхен не любит украшения, но не может не признать, что это прямо-таки запало ему в душу. Еще бы было оно не от Чонгука, и все было бы просто чудесно. — Это редкий синий бриллиант, — альфе нравится, что нравится Тэхену, в конечном итоге, все омеги одинаковы — все любят блестящие цацки! — Их в мире всего два, и один из них принадлежит французскому императору, а второй я дарю вам, — Чонгук толкает язык за щеку, — это ожерелье будет вашим ошейником, чтобы вы никогда не забывали, где ваше место.       *****       Выжженная мертвая земля, укрытая толстым слоем пепла, но не белого, как наступающая зима, а черного, по настоящему ужасного, черного, который растерся, выгорел до абсолютного предела, не оставляя после себя ничего, кроме мертвой почвы, неспособной родить ни кусочка жизни. И вокруг трепещущая тишина, мрачная, предупреждающая, чтобы ее не смели будить, не смели трогать, потому что исправить уже будет невозможно ничего.       Черный флаг с вышитым на нем красным и золотым драконом медленно качается на ветру, закрывает и так еле-еле пробивающееся через пелену едкого дыма, солнце, стремящееся хоть немного эту землю проклятую теперь осветить, может, даже дать жизни. Но жизнь здесь даже если и появится, то явно не скоро.       — Ты что сделал?! — Намджун с коня резко спрыгивает, несясь на полных парусах к Юнги, который стоя на холме, с легкой, абсолютно невменяемой улыбкой на губах, рассматривал мертвую землю, а самое жуткое — кости, почти до пепла выгоревшие кости то тут, то там, очень редко проглядывающиеся на картине полного мрака. Намджун знает — костей должно было быть больше, только их не осталось, лишь пепел — только пепел. — Ты должен был всего лишь остановить повстанцев, мы же договаривались, что ты не станешь призывать дракона! — орет второй наследник, грубо разворачивая Юнги к себе, потому что тот явно не был настроен на разговор с братом.       — Я и не звал, — безразлично жмет плечами пятый принц, продолжая улыбаться. — Но я ведь повстанцев остановил, — усмехается Юнги, глядя в черные, не верящие, что сделал брат, глаза. — Теперь в столицу они не войдут.       — Ты не понимаешь, что ли?! — Намджун себя еле сдерживает, чтобы не проехаться пару раз кулаком пятому принцу по лицу, чтобы в норму пришел, вспоминая, кто он, и что они должны сделать — успокоить, а не разозлить! — Да, теперь недовольных еще больше появится! Теперь даже в столице бунт может начаться! Мы должны сотрудничать со своим народом, должны его успокоить, должны доказать, что поднимать панику не надо, что мы им вреда не причиним! Но вместо этого ты лишний раз даешь им повод нас бояться и ненавидеть, ты сам поджигаешь их бунт!       — Так пусть они в нем сгорят все, — у Юнги глаза полыхают оранжевым, абсолютно бесстрастным пламенем — не сожалеет, ни об одной убитой душе не сожалеет, — я сказал, что трон защищу, я защищу, никто не посмеет его отобрать.       Намджун отчего-то знал, что именно так и будет, знал, что долго пятый принц продержаться не сможет, выгорая в своей злости до безумного убийцы. Да он, вроде бы как остыл даже, пришел к Намджуну и предложил сотрудничать, предложил силы объединить, чтобы иметь против Чонов хоть какой-то план действий, хоть что-то иметь против их тирании. И даже вел себя очень сдержано, о людях переживал, но все это долго не продержалось, потому что вот сейчас он очень даже сорвался, ровно, как алкоголик, обещающий не притронуться больше никогда к соджу, но, несомненно, проигрывая в этом своим темным желаниям.       — Это твой народ, это не люди Чонов, — Намджун дыхание переводит, терпения пытается набраться, не орать на Юнги, а поговорить с ним, — не наемники и даже не юаньцы, это обычные крестьяне, да, они повстанцы, но к этому их жизнь привела! Они боятся того, что все станет еще хуже, что ты станешь хуже, что все просто огонь пожрет! Им страшно, они требуют справедливости и все! — Намджун снова до Юнги пытается достучаться, потому что в одиночку ему в этой войне не выстоять, ему нужна была сила пятого принца, но не та, которой он безумно всех вокруг убивал.       Юнги театрально вздыхает, язык за щеку толкает, а слушает вовсе не второго наследника, он слушает далекий, почти и забытый голос в голове, который однажды ему сказал:       — Мир несправедлив, брат.       Намджун осознает, почему пятый принц такой, понимает его боль, понимает, что тому легче от нее скрыться, прячась в скорлупе из своей силы, за пределами которой он самый всемогущий во всем мире. Он дракон, а значит, может все. Только Юнги отчего-то не видит, что окружает себя не силой вовсе, а иллюзией.       — Тем, что ты делаешь, Тэхена ты не вернешь. Не думаю, что он захочет жить в мире, который ты воздвигнешь на крови. — Намджун знает, что задевает больную тему, видит, как в черных глазах вспыхивает пламя высоко, бешено, готовясь пожрать каждого, кто посмеет еще хоть что-то сказать, каждого, кто посмеет отобрать у Юнги любовь. Наркотическую любовь, в которой аромат хлопка почти пропал, и альфе от этого вдвойне больно, а потому он вдвойне не желает сопротивляться внутреннему дракону, который обещал, что Юнги будет снова счастливым вместе с Тэхеном. А Юнги и верил, потому что если не так, то у него просто не было другой надежды, а без нее он рассыпался прахом, сгораемый собственным пламенем.       — Что?! — рычит Юнги, хотя явно все четко расслышал, просто предупреждает Намджуна, дает ему понять, что есть те границы, которые ему не стоит переходить, есть те раны, на которые не стоит нажимать — спровоцировать дракона так проще простого.       Намджун же даже не шелохнется под таким уничтожающим взглядом, он терял Юнги, приобретая еще одного безумного убийцу по соседству, а потому готов был играть грязно лишь бы пятый принц, наконец, в себя пришел!       — Я уже тебе говорил, что люди нас боятся, они боятся драконов, тебя боятся. А Чоны предлагают Коре от нас освободить! — Да ситуация выглядела очень печальной во всей стране. Мало того, что народ нищенствовал и голодал, так весть о драконе всеобщий страх только больше подожгла. Терпеть дальше невзгоды крестьяне не желали, не желали выполнять прихоти чиновников, которые отбирали у них то, что хотели и кого хотели. Они не желали умирать просто оказавшись в неудачном месте в неудачное время. Потому с момента, как Юнги дракона призвал, все резко пошло под откос с бешеной скоростью. То в одной, то в другой провинции небольшие деревеньки поднимали бунт, как эти жители, которых пятый принц просто уничтожил. Но маленькое всегда вырастает в большее, а потому нужно все разрулить сразу, пока не стало поздно. Намджун предложил напрямую им поговорить с народом, они же принцы, в конце концов, но Юнги в пламени сжег весь план, сделав еще хуже. — Пока крестьяне еще в сомнениях, пока они не готовы предать императора и принять сомнительную сторону Чонов. — И вот эта преданность семье Мин была единственным, что пока держало империю от полного краха. — Но вот представь, слухи о том, что ты здесь сделал, разлетятся по всему Коре, в какую сторону склонится чаша весов их мнения? — Намджун в глаза пламенные смотрит без страха, пытается до Юнги достучаться, дать понять, что насилие в малых дозах бывает полезно, но вот это… истребление просто неприемлемо! Никто не станет такого терпеть даже от принца! — Это были обычные крестьяне, которые просто просили спокойствия с возможностью не бояться за свою жизнь, а ты их взял и убил, даже не выслушал и не попытался понять. — Намджун точно не знает, как дела обстояли, но судя по тому, что ни жителей, ни самой деревеньки больше в мире не существовало, все явно прошло очень плохо, возможно даже, что именно, как и сказал второй принц — Юнги не слушал, пришел, убил и все. — Я хотел тебя в союзники именно потому, что ты умеешь слушать, ты очень умный и внимательный при том, у тебя склад ума, как у стратега, но сейчас ты ведешь себя просто как убийца и не более. Ничем от Чонов не отличаешься. — Юнги на этой фразу разом звереет еще больше, он теперь люто ненавидел все, что было связано с Чонгуком, абсолютно все мечтал в пепел превратить. — Они хотя бы рвутся к трону, а ты к тому, кого не сможешь вернуть. — Завершает Намджун и бьет этим так метко, что даже сам удивляется этому. У Юнги красным наливается венозная сетка у самых глаз, зрачки поедает пламя, он словно готов сам в дракона превратиться, даже воздух и так наполненный запахом гари, отвратительной вонью жареного мяса человеческого и невероятной температурой, подскакивает еще выше, предлагая пятому принцу сжечь и Намджуна. Так ведь легче, когда никто не будет пытаться утянуть назад, никто не будет пытаться остановить продвижение Юнги к Тэхену. Да, он обещал своему омеге быть лучше, обещал не ступать во мрак, но он должен был, потому что жить без своего маленького принца не мог, попытался, а не смог. Он должен вырвать его из лап Чонгука, пусть сам утонет во мраке, но не даст туда же утянуть Чону и Тэхена.       — Он только мой омега! Только мой! — кричит Юнги, и воздух взрывается искрами, которые грозятся Намджуна просто сожрать, но альфа не боится ни капли. Он должен остановить брата сейчас, потом уже не сможет никогда.       — Ваше Высочество, — голос громкий и знакомый раздается со стороны тракта, который через деревеньку пролегал, и сразу топот бешеный копыт. Оба принца как по команде оборачиваются, чтобы посмотреть на того, кто нарушил сейчас их попытку выяснить отношения. Хосок верхом на жеребце скачет к ним, немного растрепанный, позади него мелькают еще две фигуры всадников, наверняка, его телохранители. Даже у капитана есть личная стража.       Альфа ловко коня тормозит, спрыгивает с него, даря сразу два поклона обоим принцам, и одергивает подол пхо, к которому доспех прочно крепился, чтобы выглядеть подобающе. Он явно собирается сразу начать разговор, из-за которого сюда приехал, ведь он тоже с ними заодно — не желает отдавать Коре Чонам, но разговор не начинает, глядя на картину полного ада, расположившуюся прямо под холмом, на котором стояли принцы.       — Что здесь произошло? — Хосок ответ знает, но отчего-то вопрос сам вырывается на поверхность.       Намджун руки на груди складывает и только зло бросает:       — У друга у своего спроси, у него крыша окончательно поехала!       Юнги рычит, слышимо абсолютно для всех рычит, как настоящий дракон, скалится даже, а со шрамом на глазу, с полыхающей красным венозной сеткой на лице, это выглядит более чем устрашающе.       — Я пытался сделать хоть что-то, что вас так пугает? — Он поочередно смотрит на обоих альф. А Хосок только еще раз убеждается, что это не тот принц, которого он знал. Вот, что с людьми делает боль: либо растопчет, либо превратит в монстра, либо сделает сильнее. Юнги стал гораздо, невероятно сильнее, но при этом превращался в монстра, не смея этому даже сопротивляться.       Намджун на брата черными глазами полыхает, ему самому хочется тоже слететь с катушки и Юнги хорошенько так встряхнуть, желательно настолько, чтобы всю дурь из головы выбить вместе с голосом дракона. Только второй наследник ничего из этого не делает, когда в раненого зверя тычут раскаленными кольями, это только сильнее его злит. Но все же полностью сдержать себя Намджун не может, когда произносит, задирая брови:       — Может, тогда сразу и императором станешь?       На мгновение наступает зловещая тишина, полная какой-то жуткой недосказанности, почти отвратительного осознания. Хосок молча смотрит на Юнги, ровно, как и Намджун, оба альфы ждут ответа, но уже видят его в безумных пламенных глазах напротив.       — Было бы неплохо. — Юнги предвкушающе улыбается, с наслаждением купаясь в силе, которая в его крови кипит. Он знает, что с ее помощью сможет сделать абсолютно все, даже трон добыть. Но, честно, ему нужно совсем не это. И оба альфы это понимают, но за слоем безумия Юнги, его желание овладеть троном выглядит по-настоящему устрашающе.       Хосок вздыхает только, рукой дает двум своим стражникам, наконец, капитана нагнавшим, знак, чтобы не подходили ближе. Все-таки этот разговор стоит оставить приватным, насколько это возможно. Чон, вообще-то, приехал сюда, чтобы поговорить, только зрелище выжженной деревни его так неожиданно остановило, заставляя на время забыть о том, зачем приехал. Хосок большие надежды, на самом деле, возлагал на Юнги, не очень-то доверял Намджуну, который тоже был в этом союзе, но молчал об этом, только за его действиями следил. Он ждал, упорно, в умирающей надежде ждал, когда пятый принц сможет взять себя в руки, сможет помочь страну спасти. Да, он ее спасал сейчас — по его словам, и да, Хосок очень хорошо понимает, что настоящая сила Юнги заключается именно в старой магии, в драконах. Но капитан не желал, чтобы пятый принц использовал ее просто, чтобы свести с Чонами счеты за Тэхена. Это с одной стороны было справедливо, но с другой отвратительно, потому что альфа готов был убить каждого на своем пути, становясь, и правда, ничем не лучше Чонгука в этом.       — Чон Югем едет во дворец, — говорит Хосок, глядя на обоих принцев, которые разом даже головы поднимают, заинтересованно смотря на капитана, хотя до того каждый из них был погружен явно в свои мысли, — в ближайшее время состоится совет по сложившемуся в стране положению. — Тяжелому положению, не замечать, как в провинции за провинцией вспыхивают бунты, было просто невозможно. — Наместники будут решать, что делать.       Намджун просто кивает, устало выдыхая. Его план к мирному урегулированию положения катился к чертям из-за Юнги, который даже не желал быть нисколечко здравым и сознательным. Да, у него было свое горе, но по итогу он в нем топил всех.       — Чоны явно что-то задумали, — говорит Намджун, убирая со лба челку. Все чиновники поддерживают Югема, потому что кормятся с его руки. — Они воспользуются всей ситуацией против нас. — Альфа взгляд черный переводит на Юнги. — Нам нужно было успокоить это восстание!       — Не надо так на меня смотреть! — рычит пятый принц, предупреждающе понижая голос. — Я всех Чонов в прах превращу, если будет нужно!       Хосоку хочется на обоих братьев наорать. Мало того, что у них и так были проблемы, так эти двое еще ни в какую не собирались нормально друг с другом сотрудничать, утонув в детских обидах!       — Они готовятся к войне, — холодно говорит капитан, желая этот пожар между братьями потушить, — в этом крестьянском недовольстве они просто готовятся к войне. Двери дворца им изнутри откроют, если все не уляжется. — И все здесь понимали, что ровно так и будет. Если крестьянам придется окончательно выбрать сторону: Чоны, предлагающие спокойствие и мир, или Мины, во главе дома которых драконы, уничтожающие целые города вот уже на протяжении долгой истории правления нынешней династии. Ясно, чью сторону выберут уставшие крестьяне.       — Теперь-то уж точно не уляжется. — Намджун взглядом полыхает Юнги за спину, где чернела ужасающая картина его безумия. — Но нужно хотя бы на совете выиграть, нужно хотя бы время потянуть. — Отчаянно выдыхает второй наследник, понимая, что отпускать ситуацию сейчас ни в коем разе нельзя.       — У нас нет солдат, — качает головой Хосок, — нет оружия и союзников, даже денег в казне нет. — Да дом Мин почти нищ, император на троне никудышный, а казна сама себя пополнить никак не может. Вокруг лишь те, кто умеют тратить, а за воротами враги, которые так умно выждали подходящий момент. Это почти изысканная ловушка, почти прямой призыв к войне. — То, что мы оттянем время, нам не поможет.       Юнги лишь усмехается на все на это, привлекая всеобщее внимание к себе. Глупцы, которые не видят выхода, когда он стоит прямо перед ними!       — А где база Чонов? — с улыбкой интересуется пятый принц, и воздух резко ввысь взлетает, усиливая свое яростное давление. Даже дым быстрее развеивается, позволяя солнцу пробиться на эту выжженную землю, хоть немного ее успокоить, согреть, дать хоть малость надежды на будущее возрождение жизни.       — Хочешь вломиться туда и всех убить? — скептически поднимает бровь Намджун.       — Очень хочу!       — Не выйдет, Ваше Высочество, — качает головой Хосок, осознавая, что погода резко меняется вовсе не к добру, осознавая, что пятый принц имеет к этому непосредственное отношение, — мы сами не знаем этого, к тому же на севере не любят южан, вы не пройдете туда незамеченным, вас сразу сдадут. — Хосок давит на логику, но у принца ее сейчас словно совсем и нет. Он губы в улыбке тянет нехорошей, язык за щеку толкает, складывая руки на груди и тихо, но отчетливо отвечает:       — Только не с этим!       Прямо над альфами со скоростью падающей звезды пролетает огромная тень, разом закрывающая собой все солнце. И рев оглушительный сотрясает округу, заставляя всех абсолютно вздрогнуть, осознавая, кого призвал пятый принц. Только сам Юнги непоколебимым и остается, лишь скалится довольно, вкушая свою дьявольскую, запретную силу сполна.       — С ума сошел!? — рычит Намджун, на пятого принца полыхающий взгляд бросает, но не смотреть на дракона, который в воздухе круг описывает, разгоняя ветер мощными крыльями, просто не может.       — Ваше Высочество, Чоны готовят оружие против драконов, они серьезно настроены. — Хосок в последний раз пытается до Юнги достучаться, чтобы тот одумался, не наделал еще больше ошибок, чем уже. Однако принц только криво усмехается и отвечает расслабленно:       — Я тоже. — А потом громким, повелительным голосом выдает: — Амайя, сюда! — призывая дракона, но смотрит только на двух альф, которые никак не могли его понять, а понимать и не нужно было, все ведь яснее, чем погожий день! — Я отпустил свою любовь, отдал Тэхена Чонгуку на растерзание и теперь должен отдать ему страну? — рычит Юнги, а дракон в небесах ему вторит. — Нет уж! У нас нет войска и средств, чтобы нанять наемников, но у меня есть моя сила.       Дракон с невероятной точностью рядом с Юнги приземляется, блестит на двух альф огромными, дикими глазами, но не трогает, потому что для принца врагами они не были.       — Посмотрим, что Чонгук сможет сделать против этого, — усмехается потомок дракона, без лишних слов разворачивается и идет к своему дикому зверю, к крылу мощному, которое он подставил для своего хозяина, чтобы тот на него мог легко взобраться. — Я дракон, а он всего лишь зазнавшийся мальчишка!       *****       В красивой, наполненной дикими соблазнами комнате тихая, очаровательно-запретная мелодия раздается. Тонкие руки, изящные и прикрытые белой тканью дразнящей прозрачной рубашки мягко касаются струн каягыма, создавая чарующую мелодию, под магию которой попадал мгновенно каждый, кто ее услышит. Это зов, это легкий трепет крыла бабочки, это такое притяжение, что ему даже сопротивляться было бесполезно, потому что оно под коркой мозга застревало постоянно повторяющимся соблазном. Соблазном прикоснуться к создателю этой мелодии, к обладателю этих тонких привлекательных рук, которые рождали словно сами чувства в груди.       Чимин тянет тихую улыбку, открывает свои карие лисьи глаза, глядя на кисен, собравшихся вокруг него, чтобы немного поучиться такому важному, но такому сложному искусству соблазнения. Можно быть бесконечно распутным, но при том бездарным и нежеланным. А можно загадочным, как Пак, с демонятами, скачущими вокруг огня в карих глазах, соблазнительным и недоступным при этом.       — Господин, как вы это делаете? — один из омег вопросительно, с не скрытым восхищением на Чимина смотрит. Да они все здесь кисен, у всех нелегкая жизнь, но если даже бросить эту работу и просто уйти, то на улице их будет ждать простая жестокая смерть. А здесь под крылом Чимина и Чонгука тепло и уютно, безопасно, есть еда и, конечно же, желание не бросить свою работу, а стать в ней лучшими.       — Опыт, мои птенчики, — улыбается Пак, откладывая каягым в сторону, на ноги поднимаясь, заставляя этим жестом всех тут же вскочить с шелковых подушек, чтобы с поклоном своего хозяина проводить. — Больше тренируйтесь, и у вас получится! — Чимин тянет загадочную улыбку и красиво из комнаты выплывает в своем дорогом красном ханбоке, который ему подарил Чонгук.       Сегодня бордель закрыт, сегодня, как и у любого другого, уважающего себя хозяина дорогого и престижного места, у Чимина был выходной, а потому выходной был и у всех остальных кисен. Да, на правах владельца Пак мог бы заставить и без выходных пахать своих пташек, но еще ни дня не прошло, чтобы какой-нибудь альфа не посчитал себя лучше и выше «какой-то шлюхи!». Потому весь бордель был закрыт на долгие три дня, чтобы все его жители и работники поднабрались сил и просто отдохнули. И Чимин пришел к своим птенчикам именно потому, что хотел немного отдохнуть вместе с ними, просто сыграть что-то на каягыме, давая небольшой урок, но при том находясь в той компании, в которой все было идеально прозрачно. У них одинаковое положение у всех, Чимин просто владелец борделя, а так тоже ведь кисен. И не жалеет.       Омега медленно плывет на открытый балкон, ему нравится смотреть на огромный город, лежащий у него под ногами, на вечернюю суматоху торговцев и поздних покупателей, которые ищут что-то особенное. Ему просто нравится смотреть на обычную жизнь, и чаще всего Пак делает это с бутылкой хорошего вина, сидя в красивом кресле, на людей смотрит, на звезды, на небо бесконечное и думает, думает. Но сейчас не зовет слугу, чтобы тот принес ему вина, на балконе есть посторонний, Чимин без единой ошибки чует постороннего на балконе своего борделя.       Это омега, почти скрытый тенью фонарного столба омега стоит на углу балкона заинтересованно глядя на людей, бесконечно проносящихся внизу, чего-то ищущих, желающих, мельтешащих. Для него просто мельтешащих. У незнакомца длинные белые-белые волосы, а аура опасность источает ядовитую. Чимин именно ее и чует, когда останавливается на порядочном расстоянии от омеги, холодно бросая, хмуря брови:       — Что вы здесь делаете?       Незнакомец оборачивается к Паку лицом, у него желтые глаза нечеловеческие сверкают ярко-ярко в надвигающемся вечере, но Чимин даже от страха не вздрагивает, даже ни шагу назад не делает, ни удивляется, никак не выдает, что незнакомец, вдруг оказавшийся на крыше защищенного донельзя борделя, его пугает. Потому что не пугает, Пак знал, что однажды так все и будет.       — Даже не спросишь меня, кто я? — Коэль с улыбкой голову к плечу склоняет, смотря в карие глаза, очень красивые, неподдельно магические, но при том горящие глухим предупреждением не пытаться даже шага к Чимину сделать. — Словно знаешь.       — Знаю. — Холодно отвечает Пак, который демона чует так, что ему даже странно от того, как другие не ощущают этой кружащей голову вони, желающей тебя просто подчинить себе. — Вы такой же, как и я, я это ощущаю. — Чимин гордо голову задирает, и полы его дорогого ханбока тут же раздуваются, выпуская наружу пушистый ярко-рыжий с белым кончиком лисий хвост недовольно летающий в разные стороны, показывая, что незваному гостю Пак совсем не рад.       Коэль довольно лижет губы, сверкает глазами желтыми, и позади него сразу целый веер подобных хвостов появляется, доказывая одним этим, что Чимин перед таким демоном абсолютно и ничтожно слаб. Перед ним старый и опытный лис, а не жалкий Пак, который разве что и может пытаться скрыть ото всех свою суть.       — Обычно мы не показываем хвосты, — говорит Коэль, продолжая легко Чимину улыбаться, — это опасно.       Пак знает почему. Его папа еще при жизни ему говорил, что люди боятся всего неизведанного и сильного, боятся всего магического, всего, что может напугать. Потому нужно было скрываться, нужно было прятать свой хвост и никому и никогда не говорить о том, кто ты. К сожалению, это молчание не помогало нисколько, потому что свою суть было не изменить так же просто. Но если хочешь жить — будешь терпеть, люди не станут слушать рассказы о том, что ты хороший и не причинишь им вреда, они убивают все, что страшно, искореняют. Множество лис так погибло — не потому что были злыми или страшными, а потому что люди не могут жить по соседству с тем, кто намного-намного сильнее их.       — Здесь никого, кроме нас, нет, — Чимин своим особым чутьем знает, что на всем этаже сейчас пусто, он ни одного живого сердцебиения поблизости не слышит, — так чего мне бояться? — Пак руки на груди складывает и вопросительно поднимает бровь, но бдительности не теряет — его папа говорил, что однажды за ним придут. И вот этот день настал. Раньше он никого из лис не встречал, и вот один из сильнейших демонов приходит к нему лично! Не к добру!       — Похвально, — Коэль лижет губы, откидывая в сторону густые белые волосы, — ты умеешь пользоваться своей силой.       Чимин на лесть не ведется, он недовольно бьет хвостом по полу и тихим, но жутко злым голосом спрашивает:       — Я повторюсь, что вам нужно?       Коэль цокает языком, театрально вздыхая. Он и не ожидал, что ему представят радушный прием, так же, как и не ожидал, что найдет сразу двух своих потерянных лис в сердце столицы! Одного во дворце, другого вот здесь!       — Ты потерянный ребенок моего брата, я пришел, потому что давно тебя искал. — Честно выдает демон, глядя прямо в карие глаза, неприветливые глаза. Папа Чимина говорил ему ни за что даже не пытаться слушать просьбы, приказы, советы или не дай бог! сделки с лисами, которые однажды придут за Паком. Никогда, папа Чимина сбежал, спрятался от чего-то, о чем даже своему ребенку так и не рассказал, он явно защищал его от чего-то ужасного. —Не думал, что брат уйдет в кисен, пряча тебя!       Чимин не оскорблен и не унижен. Кисен — его дом и семья, были и будут. Пусть лис и нереально силен, пусть он и его родственник, а Пак этого родства даже не ощущает!       — Он от вас и ушел. — Кисен недобро полыхает на гостя карими глазами. — Думаете, я не знаю, от чего он бежал? — Блефует отчасти, ведь не знает на самом деле, но ему хватает просто того, что факта, что его папа покинул свободную жизнь среди себе подобных, перебравшись к людям, скрываясь, отправившись в бордель лишь бы не случилось… чего? Пак не знает, да, ему любопытно, но из-за этого он глупо доверять демону был не готов. — Даже с кисен было предпочтительнее, нежели с вами.       Коэль склоняет голову к плечу и вкрадчиво интересуется:       — И где ты сейчас? Твой папа мертв, а ты ложишься под Чонгука. — Демон многое знает, но Пака этим не удивляет нисколько. Он, конечно, молодой лис и многое не умеет, но понимает, что тот, у кого девять хвостов может знать, кажется, все и обо всех душах. — Ужасная участь для такого сильного создания.       Чимин хвостом об пол ударяет, и вокруг него синие искры разлетаются, но тут же тухнут, словно видение, они одни и дают знать, что омега желает разговор закончить уже!       — Чонгук — моя семья, а вы хоть каким бы родственником мне ни приходились, а не сделали для нас ничего хорошего. — Папа Пака ему каждый день говорил одно и то же: «Не возвращайся к лисам, никогда к ним не возвращайся!». Чимин тогда не знал почему и сейчас тоже, но черную ауру Коэля ощущал, понимал, что сбежал его папа не из-за хорошей жизни от своей семьи.       — Ты нужен нам. — Демон смотрит в карие глаза и словно даже пытается их околдовать, но Чимин кисен, это он соблазнитель и самый очаровательный похититель сердец — на нем такие фокусы не работают.       — Я этого не хочу. — Уверенно отвечает Пак, давая понять, что демону пора уходить, что разговор окончен навсегда. Здесь у него, хоть для кого-то и сомнительный, но бизнес, крыша над головой, молодые омеги, которых он тоже может назвать семьей, у него есть незавершенная месть и Чонгук, который, в общем-то, несколько неправильный, но старший брат. У Чимина здесь есть почти все, что он вдруг захочет. А там — сомнительный заговор демонов или что-то в этом роде? Там то, от чего сбежал даже папа Пака. И не только в память о нем так категорично настроен Чимин, он понимает своим особым чутьем, что там творится что-то плохое, что-то древнее и темное ровно, как и этот лис напротив, в вертикальных тонких зрачках которого скрывалась какая-то пугающая правда.       Но Коэль не сдается, он брови поднимает, улыбаясь легко, и спрашивает тихо:       — Будешь помогать Чонам уничтожать магию и дальше? — он старый и опытный демон, он точно знает, куда надо нажать, чтобы вызвать к себе хотя бы каплю интереса, даже у такого защищенного сильной магией Чимина. Папа Пака постарался, чтобы ни один лис не смог пробраться к его сыну в голову — отличная магия, простая, но Коэль снять ее не может даже со всем своим арсеналом.       Чимин мгновенно столбенеет, считая, что ослышался или неправильно понял. Да вот только демон улыбается, глядя на произведенное небольшой фразой впечатление, и это дает понять, что Пак услышал все верно.       — Святая наивность! — Коэль лижет губы довольно, а веер из лисьих хвостов позади него почти алым вспыхивает, словно подсвеченный закатом, да вот только солнце давно село. — Чонгук тебя не трогает, потому что не знает, кто ты. Но все в семье Чон одинаковы — они ненавидят магию, они же все потомственные охотники на драконов. — Демон о многом осведомлен, хотя если учесть, сколько ему лет, то его осведомленность становится более чем ясна. Однако Чимина настораживает не это, а то, куда разговор вдруг заходит. Он, конечно, и не ожидал, что демон просто так уйдет, но и не ожидал, что Чонгук вдруг окажется замешан в чем-то, чего даже Пак не понимает. — Но знаешь, почему? — Вкрадчиво интересуется Коэль, но даже ответа не дожидается, продолжая: — Их род был прежде императорским до Минов, Чоны были императорами, — Чимин, честно, не образованный, да, он может писать и читать китайские иероглифы, да, он умен, но у него не было целого двора слуг, которые бы учили его и наставляли, а сам он слишком отчаянно хватался за жизнь, чтобы читать трактаты ученых мужей. Потому сейчас он так удивленно глаза распахивает, и даже его хвост замирает в одном положении, перестав недовольно ходить туда-сюда. А Коэль доволен донельзя, он улыбается еще шире и волосы убирает за спину, но ветерок несильный их постоянно норовит растрепать. — Но они так нагрешили, что против них выступили сами небеса. Наверное, они уже и не помнят эту историю, никто из ныне живущих не помнит этого, — Коэль театрально вздыхает и убирает свой прекрасный веер из хвостов, не желая, чтобы его кто-то вдруг заметил. В былые времена можно было даже за такие белые волосы головы лишиться! Пока императорами были Чоны, за любое магическое проявление можно было расплатиться жизнью! — Да, вот жажда уничтожить всех, кто сильнее их, у них в крови. Они ненавидят того, чего не могут понять. — Чимин стоит хмурый. Он понимает одновременно и не понимает. Значит, Чоны были императорами, но это было так давно, что даже они уже этого не помнят; они чем-то разозлили богов и что? Те лишили их короны? Так? Или их попытка истребить все магическое в один момент дала сбой, и кто-то могущественный сверг их, кто-то, вроде Минов, у которых есть власть огня. А демон-то точно все знает! — Они убьют драконов, а следующие мы. — Заключает Коэль, серьезно глядя на Пака, донося до него то, что стремился.       Но Чимина мысли о Минах выводят на новую степень понимания, на ту, о которой ему еще папа говорил — демоны искушают принять их правду, их нельзя слушать. Не надо было омеге Коэля слушать, это ведь все действительно его не касается, а касается драконов! Так пусть они все сдохнут, в муках умрут, как и все те, кого они спалили своими силами! Чимину до них дела нет, никакого дела! Он помогает Чонгуку мстить не просто так, у него у самого в сердце эта месть горит, желая вырваться!       — Мне нет дела до драконов, они отняли у меня папу! — Рычит Пак, и хвост его с новой вспышкой синих искр разрезает недовольно воздух.       — Ты, видимо, не понял. — Коэль улыбается в одну секунду, но в другую тут же становится предельно серьезным, даже глаза его на Пака смотрят так, что странно как не уничтожают. — Драконы и мы — ветви одной магии, не станет их, не станет и нас. — Чимину до сих пор наплевать, ну, лишится он силы и что с того? Все равно в открытую он ею пользоваться не мог никогда. — Как только магия драконов исчезнет, мы не сможем контролировать себя, — продолжает демон, — и все узнают, кто мы на самом деле. — Коэль Чимину на хвост кивает, про него говорит, а у Пака холодок по спине бежит. Ему и так нелегко порой прятать хвост, а уж если он вдруг не сможет его, вообще, убрать, то даже широкий ханбок его не спасет! — Будто, из сказок, ты не знаешь, как люди поступают с кицунэ! Даже твой Чонгук не станет тебя щадить, когда увидит хвост. — Коэль грязно играет, Пак не знает, насколько стоит ему верить, но все-таки подобное игнорировать не может. Чон, правда, ненавидит все магическое — Чимин это знает, но ведь они же союзники, друзья! А демон… а он может просто иметь свои мотивы на все это. И все же:       — И что вы хотите от меня? — Пак не может не спросить. В новом мире стоит иметь любые пути отхода, чтобы не попасться в ловушку из своей же глупости и наивности!       Коэль тянет довольную улыбку, и тихо шепчет, но ветер его голос подхватывает, вдыхая прямо Чимину в уши:       — Его душу. — Пак замирает, считая, что ослышался. — Ты же знаешь, что мы крадем души? — Коэль на сказки намекает, знает, что Чимин точно что-то подобное слышал. «Не ходи в лес, так красавцы кицунэ украдут твое сердце/душу навсегда, и исчезнут, как прекрасное видение, чтобы получить от богов в обмен на такой дар еще один хвост!». Если эти сказки правда, то Коэль получается много кого очаровал. — Так вот, укради ее, а потом беги, беги в божественное царство, найди свой Хоши-но-Тама и спрячь ее в нем. — Чимину от всего этого не хорошо, ему не нравится весь этот разговор и то, что сказки вдруг оказываются явью тоже. Он, и правда, не должен был демона слушать, но сейчас уже ничего не изменить было! — Или не делай ничего, — жмет плечами Коэль, и его силуэт постепенно начинает призрачно растворяться в воздухе, словно его здесь и не было, — и однажды твоя новая «семья» предаст тебя так, что ты разом обратишься в ногицунэ, и тогда спасения тебе не будет ни в одном из миров.       *****       Отчаяние очень сильное по своей природе чувство. Многие считают его слабым, неспособным на что-то великое или хоть сколько-нибудь стоящее, но это не так. Порой отчаяние дает человеку больше всего ответов на ситуацию, шире взглядов и яснее, правдивее картинку показывает, оно дает выход из положения, в котором словно все уже давно мраком покрыто. В отчаянии можно наделать кучу ошибок, можно сделать множество непоправимого, но если им правильно распорядиться в своем сердце, то придет понимание.       Тэхен не знает, насколько он сейчас не делает ошибки, а пытается всю ситуацию разрешить. Он не знает, честно, к чему его попытки помочь Юнги и всей своей семье, которой на него было наплевать, обернутся, но омега рискует.       На дворе стоит ночь, Чонгук снова злой ходит где-то по дому, явно не собираясь спать. А омега вот заперся у себя, шелковыми лентами, которыми ему волосы подвязывали, связав ручки двери, чтобы проклятый альфа вдруг к нему не вломился. Тэхен здесь не в безопасности и в безопасности быть не может абсолютно нигде, но отчасти это даже хорошо, потому что если все, что омега понял — правда, то ему лучше будет остаться сейчас здесь, чтобы хоть немного отслеживать действия Чонгука, чтобы знать, что он планирует, как далеко готов зайти в своей мести. А Тэхену отчего-то казалось, что очень далеко, отвратительно далеко и глубоко. Принц не желает просто знать и не иметь возможности никому и ничего сказать, он не желает быть игрушкой, и пусть сам сюда пришел по своей воле. Он будет бороться, будет отчаянно бороться за возможность сделать хоть одного из них счастливым.       «Ракари!». — Тихо зовет Тэхен, сидя на полу около кровати, глядя безотрывно только в одну точку, только на одно, что его привлекало здесь. Он решился, отбросил все сомнения и решился. Принц уже давно видел правду, уже давно знал, к чему по итогу все приведет; бежать было просто лишним.       «Да?».       «Что ты имела ввиду, когда просила меня помочь тебе?». — Тэхен нервно в руках сжимает ткань нежную пхо, потому что у него сердце неспокойно бьется где-то в ушах, и в груди все сворачивается в противный узел, в котором к омеге приходит осознание. Оно уже давно ждало, когда принц его примет, но тот, честно, боялся, а потому просто бежал.       «Освободи нас», — улыбается Ракари легко и красиво, — «я просила только, чтобы ты нас освободил!».       «То есть всех вас?». — Понимает Тэхен, но отчего-то все равно спрашивает. Он жутко сейчас нервничает, все сжимает и сжимает подол пхо в пальцах до хруста.       «Конечно, мы все твои!». — Кивает Ракари, и омега снова слышит треск, отчетливый треск, который заставляет его, как и раньше, вздрогнуть.       «Я хочу проверить», — все-таки решается Тэхен, тяжело выдыхая, — «я должен проверить».       «Но ты и так все знаешь!». — Улыбается Ракари.       «Мне это нужно», — зачем-то поясняет принц, а потом пальцы перед собой сцепляет в замок и почти хрустит суставами, когда спрашивает: — «Ты можешь связаться с Юнги?».       «Не с ним», — отрицательно качает головой Ракари. — «Но могу попросить ему что-нибудь передать».       Тэхен кивает, он был прав. Он был до пугающего прав насчет всего.       *****       Десять лет назад.       В детстве все, любые игры и окружающий мир, каждый встречный или увиденное оставляет неизгладимое впечатление. В детстве формируются вкусы, страхи, цели и надежды, мы можем того не осознавать, но все это закладывается прочным слоем в нашем подсознании еще с детства, чтобы потом при случае о себе напомнить. Как правило, всегда о себе напоминает, мы просто этого не осознаем.       Детство очень красивая пора, нереально красивая, наполненная самыми чудесными моментами, смехом, счастьем, но порой незабываемой грустью, болью, самыми ужасными ранами, которые не заживут никогда, отложатся там же, в подсознательном, и будут всегда о себе напоминать.       Чонгук очень богатый альфа, его семья состоятельная и уважаемая, но у него есть один большой и очень нежелательный для всех жителей Коре минус — он не красивый. Не то, чтобы совсем урод, но для всех вокруг, кроме родителей и слуг, он не красивый. И ему об этом напоминают каждый день подряд и альфы, и омеги, с которыми он обязан проводить время, потому что их семьи, вроде как, дружат. Но дружбы среди богатых и зазнавшихся особ не было, и быть не может. Только едкая травля.       — Ты очень страшный, — говорит Чонгуку омега КанДжон, гордо взмахивая своими красивыми волосами и выбирая в пару для игры другого альфу, который только презрительно усмехается над Чоном, уходя с омегой в сторону, где уже стояли те, кто пару себе выбрал.       Осталось всего двое молодых омег, и никто из них явно не собирался выбирать страшного альфу, чтобы над ними потом тоже смеялись. Они все только высокомерно вертят своими длинными хвостами, проходя мимо Чонгука, словно он был пустое место, выбирая в пару самых красивых на их взгляд, привлекательных и пусть даже не настолько богатых, как Чон, зато не уродливых. Маленький альфа снова остается один, он ненавидит, когда их оставляют всех на лужайке у императорского леса, пока взрослые пили чаи на открытом воздухе и просто весело проводили время. Он никогда не скажет ни папе, ни отцу о том, что его обижают, но ненавидит такие дни, потому что его каждый раз буквально втаптывают в грязь, оскорбляют, а терпеть такое было настоящим испытанием!       — Снова остался, Чон! — смеется коротко высокий альфа семьи Кан, красивый и статный. — Тебе пора уже понять, что с твоим лицом только в бродячий цирк! — мальчик сам над своей шуткой гогочет, а все остальные ему поддакивают. Он здесь самый красивый для омег, а для альф — пример для подражания, у него куча поклонников и льстецов, которые готовы вылизывать даже его ноги, чтобы ему угодить.       Чонгук просто губу кусает и терпит, хотя в горле ком стоит из слез и недосказанности, он всего лишь ребенок, ему невыносимо больно слышать такие издевательства чуть ли не каждый день!       — Вряд ли ты выйдешь замуж, — поддакивает омега рядом, — только если за слепого! — И они все снова гогочут, снова выедают душу Чонгуку, который должен терпеть. Он ничего не может сделать, лишь терпеть!       — Даже слепой прозреет, когда увидит это! — смеется альфа Кан, только больше распаляясь от того, что Чон оскорбления терпит, что каждый раз их выслушивает, пережевывает и все еще не сдох под их давлением! В этом мире хищники убивают слабых, Кан охотился за Чонгуком, желая видеть его смерть! — Как твои бедные родители выносят вид такого чудовища каждый день?!       Позади Чона пронзительный рык раздается, почти звериный тихий, когда мимо него с нереальной скоростью проносится нечто с длинными каштановыми волосами и просто с разбегу лепит сильный удар кулаком альфе Кану по лицу, отправляя его на землю с поразительной меткостью и четкостью.       Омеги разом вскрикивают, в стороны расступаются, прикладывая руки к удивленным лицам. Альфы вначале стоят, не зная, что делать, а потом шипеть начинают, грозясь с незнакомцем расквитаться. А Чонгук просто стоит с раскрытым ртом и смотрит на Тэхена, который неожиданно снова появился, но предстал уже не в зашуганном амплуа, а в ауре настоящего воина, бойца!       Карие глаза сверкают недобро, глядя на альф, которые разом остолбенели, когда поняли, что незнакомец, во-первых, омега, а во-вторых, самый красивый омега, которого им когда-либо доводилось увидеть. Чонгук их очень понимал, потому что до сих пор не мог насмотреться на величие этого божественного создания, на воинственное сейчас величие.       — Да как ты посмел! — Кан на ноги поднимается, всю магию момента портит, держится за щеку, на которую пришелся удар, кровью плюется, потому что в маленьком теле омеги жила явно не маленькая сила! — Папа-папа, здесь какой-то бродяжка нам угрожает! Он меня ударил, папа! — кричит Кан, но сам в драку с Тэхеном не лезет, только родителей зовет, потому что омега полыхает на него очень недобрым взглядом, да и ударил он с завидным мастерством, явно знал, как бить и куда, чтобы было больно, и чтобы противник второй раз уже не полез.       Чонгук в себя приходит, понимает, чем дело пахнет. Тэхен все-таки за него заступился, здесь и гением быть не надо; он к нему подходит и аккуратно за рукав широкий тянет, не желая, чтобы омега расплачивался за чужие ошибки.       — Пойдемте, — шепчет Чон, желая Тэхена поскорее увести, но тот упрямо на месте стоит и смотрит прямо на Кана как на полное ничтожество. В прочем, альфа не осознает, что беду на себя накликал сам.       — Кто вы? — родители подрываются сразу, бросая свои посиделки, сразу идут к своим детям, увидев незнакомца, который был настроен очень воинственно. — Как вы посмели тронуть моего сына?! — кричит папа Кана, даже не разбираясь толком, что произошло. Маленький крестьянский выродок должен поплатиться за причинение вреда господину в любом случае — таков закон. На то и есть сословное разделение!       — Папа, он нам угрожает! — маленький альфа масла в огонь подливает, краем глаза на Тэхена смотрит и усмехается, уже видя, как тот получает по заслугам. — Мы просто играли, а он на нас напал!       — Ну, это уже слишком! Стража! — кричит взрослый омега, зовя дозорных, которые расположились подальше от господ, чтобы им не мешать. — Как ты, вообще, посмел сюда пробраться!? Как посмел руку поднять на моего сына! — орет Кан, и к Тэхену идет, желая схватить его и взбучку хорошую устроить еще до того, как в камеру кинет, где этот выродок сгниет!       Чонгук отчаянно тянет омегу, он понимает, что произойдет, даже взгляд своего папы ловит недоумевающий, ведь его сын отчего-то буквально прилип к крестьянскому ребенку! Но Чон должен Тэхена отсюда увести, нужно его увести!       — Ваше Высочество! — громкий крик все действием разом останавливает, заставляя всех к дорожному холму обернуться, чтобы понять, что происходит, где принц, которого зовет толпа слуг, отчаянно прочесывающая окраины императорского леса, где маленький омега чаще всего и прятался. — Ваше Высочество, как вы здесь оказались? — кричит главный евнух и прямиком несется к собравшимся на лужайке, прямиком несется к Тэхену, вынуждая всех разом на омегу растрепанного взглянуть, видя его совершенно в другом амплуа.       Чонгук словно и сам вспоминает, что перед ним, в общем-то, принц, а не простой омега, его, конечно, было очень по-геройски спасти, но в спасении он не нуждался — никто не смеет тронуть священную кровь. Даже Кан сейчас с нереальным шоком отступил в сторону, осознавая, что только что собирался тронуть принца! Все на лужайке застыли, не понимая, что им делать, и пакостный молодой альфа замер, забывая, что собирался еще наплести, чтобы незнакомцу досталось еще сильнее.       — Ваше Высочество! — евнух к Тэхену первый подбегает, кланяется ему, не знатным господам, а только своему принцу, осматривает его со всех сторон, чтобы убедиться, что он цел и невредим, что с ним ничего не произошло. — Вы как, Ваше Высочество? Мы за вас очень волновались!       Омега улыбается на это, откидывает небрежно назад длинные, спутавшиеся волосы, сверкает ободранными костяшками, заставляя сердце Чонгука резко замереть. Тэхен ударил Кана, но явно силу не до конца рассчитал и сам поранился.       — Хорошо, не беспокойтесь, — отвечает принц, осознавая, что дальше ему даже не сбежать уже будет, слуги его снова нашли, всегда находили и сегодня не исключение.       Чонгук мрачно сводит брови, хочет сказать, что принц, вообще-то, поранился, что руку следует обработать, чтобы не допустить заражения или появления шрама. Не пристало такому божественному созданию ходить со шрамом, а еще Чон хочет хоть как-то отблагодарить принца за помощь, сам бы он никогда на такое не решился. Но он ничего не успевает сделать, как папа его настойчиво оттягивает от Тэхена, даже стоять так близко к императорскому отпрыску, было запрещено!       Омега резко оборачивается, огромными глазами смотрит, как от него уводят Чонгука, в глаза альфы в черные смотрит, а у Чона от этого сердце в ушах стучит, потому что Тэхен, кажется, готов сорваться и за ним побежать!       — Ваше Высочество, извините меня, — кланяется старший омега Кан, — я не знал, что вы принц, я и предположить не мог…       — Значит, будь это крестьянин, и вы бы просто избили ребенка без лишних слов? — слуги Тэхена расступаются и пропускают вперед величественную фигуру красивого, статного омеги, в дорогом ханбоке, с короной из волос на голове, украшенную драгоценностями, которые имели право носить только члены императорской семьи.       Чонгук завороженно смотрит на красивого омегу, даже не дарит ему поклон, как все остальные, почуявшие, что власть на этой лужайке резко сменила свое направление. А Тэхен зато улыбкой цветет, подпрыгивает счастливо на месте и несется с широкими объятиями к этому омеге, крича:       — Папа, ты вернулся!       — Ваше Высочество! — улыбается омега, заключая маленького принца в свои сильные пушистые от рукавов длинных пхо объятия, в мягкие объятия, в которых только нежность и любовь плещется. Но карие глаза с фигурки Тэхена поднимаются на остальных чиновничьих омег, и в них тут же просыпается дикое пламя. — Ваше счастье, что с принцем ничего не случилось, иначе головы точно бы полетели, но не крестьянских детей, а ваших!       — Но, Ваше Высочество, — омега Кан не желает молча слушать, — Его Высочество первый ударил моего ребенка!       — И чего вы желаете? — усмехается императорский омега. — Хотите справедливости? Хотите ответно ударить принца, зуб за зуб?! — вкрадчиво интересуется, заставляя всех погрузиться в гробовое молчание. Никто не смеет даже пикнуть о том, что принца желает тронуть, никто не смеет даже смотреть на него без разрешения! — Вот и славно! — омега тянет кривую улыбку. — Ваше Высочество, пойдемте?       — Я пришел к своему другу, — улыбается Тэхен, глядя в добрые глаза своего папы, — Ваше Высочество, можно я немного с ним поиграю?       — Спросите у него, хочет ли он, — добродушно отвечает омега. Принц сразу оборачивается и в глаза черные Чонгука смотрит своими, которые в себе топят, от которых сердце прямо в ушах БУМ-БУМ-БУМ!       — Не хотите со мной поиграть у меня во дворце? — предлагает Тэхен, глядя на Чона, заставляя всех от этого глаза ошарашенно округлить. — Можно Чонгук со мной поиграет? — принц смотрит на папу альфы, не забывая спросить и его.       — К-конечно, — отвечает омега, хотя сам не понимает, что, вообще, происходит, просто это ведь принц, и принцу отказать нельзя… но что происходит?!       — Я… — Чонгук смотрит в карие колодцы, тяжело сглатывает, тоже не понимая, что происходит, но Тэхен так просит, а у Чона, кажется влюбчивое сердце, и он просто отвечает: — да.       — Что ж, Ваше Высочество, можете поиграть со своим другом, — улыбается омега, пытаясь хоть для вида немного распутать волосы принца.       — Спасибо, — Тэхен смотрит в красивые лисьи глаза, — СонХва, папа!