Dragons descendants

      Серое полотно закрывает все небо, тянется длинными извилистыми лапами во все направления, жадно стремясь заполучить больше и больше, стремясь все закрыть, никому не дать увидеть голубое небо боле, солнце яркое. Теперь только тьма и только тучи бесконечные, только пепел, сыплющийся, словно снег с небес, как кара богов за все грехи, что люди совершили. Только художник этой кары вовсе и не бог, хотя, несомненно, именно им себя и возомнил, отнимая жизни в том порядке, в котором сам хотел, с той жестокостью, которая сердце выедала. Это его гнев и его тьма закрывали небо, это он показывал так свое могущество, он выкрашивал саму землю в грязный черный от растертых хлопьев пепла, он удушал и уничтожал. Новая империя, которая будет построена на жестокости и смерти; а выживет только сильнейший, ведь слабакам в этом мире места нет.       Тэхену страшно, не за себя страшно, не за то, что с неба периодически сыплется пепел, что все затянуто серыми тяжелыми облаками, в желании уничтожить, поглотить, и даже не из-за вечного запаха гари, доносящегося откуда-то издалека. Тэхену страшно, потому что, кажется, Юнги обещание не сдержал, Юнги ушел во тьму, Юнги полностью был в нее погружен, тонул, становясь настоящим монстром. Тэхен ушел, специально отпустил свою любовь, но она его отпускать не желала, пятый принц не смог справиться со своими демонами без Тэхена, не мог побороть искушение быть с ним вечно. Но и видеть смерть омеги у себя на руках, тоже бы не смог. Куда ни посмотри, а это тупик с жуткой приманкой, роль которой вечно играл Тэхен. И лишь он один мог Юнги сейчас успокоить, помочь отогнать тьму, но был он так далеко!..       Омегу изнутри грызет жуткий, уродливый червь, скалится при этом, поедая саму душу, шепча противно, что все это — вина Тэхена, он один во всем виноват. Юнги там, далеко, он в гневе и ярости тонет, он, может быть, убивает, сжигает, такие бесчинства устраивает, что за них никогда уже искупления не получит! И будет все это продолжаться, пока он своего омегу обратно не получит; да вот только проблема в том, что Тэхен больше не принадлежит Юнги. Но тянется к нему душой, смотрит на далекое серое небо тяжелое, и душа туда рвется, туда, далеко, где тот, по кому скучает омега невероятно, болезненно. Это заключение и так было нестерпимо, но сейчас, когда Тэхен подсознательно понимает, что от его ухода дракон только больше взбесился — оно просто убивает принца изнутри. Их отношения, да просто все, что их окружало, изначально было покрыто слоем неизвестности, туманности; как Чонгук и сказал — не было понятно даже, что их дальше бы ждало в этих отношениях, но даже все это принимая во внимание, Тэхен не мог не любить Юнги, любил сильно, слишком сильно, почти нездорово даже, хотя яростно отказывался это признавать. И сам пятый принц тоже не желал видеть того, что в тупике они стояли уже очень давно, наверное, потому сейчас и попали в такую ловушку, где и порознь и вместе они несчастны, где им нигде нет успокоения, нигде нет места для них. Потому сейчас и страдали, потому там, где-то далеко, полыхал огонь ярости и отчаяния, а здесь маленькое сердце болезненно сбивалось с ритма и мечтало улететь туда, к нему, к нему одному, кого так сильно, безумно любило.       — Не думаю, что вам, Ваше Высочество, разрешено здесь находиться без слуг, — позади Тэхена звучит мягкий, слишком мягкий и тягучий голос еще одного нового тюремщика, который прислан был, чтобы за принцем следить, несомненно.       Омега оборачиваться не хочет, он снова стоит у перил открытого коридора, смотря на восток, там, где по идее должен был быть дворец, и, думая о том, по кому так сильно скучал. Но Тэхен все равно оборачивается, потому что в Чимине он ощущает нечто, что не дает ему просто игнорировать этого омегу, как порой Чонгука. Не тот факт вовсе, что он кисен, про что парень рассказал прямо сегодня утром, когда они только познакомились за завтраком; не тот факт, что именно с ним тогда развлекался Чонгук, чтобы сделать больно Тэхену; и даже не тот факт, что Чон уехал по делам, оставив Чимина приглядывать за принцем. Не все это не давало ему оставить этого парня позади себя. Причиной тому было необъяснимое чувство, которое не давало вестись на эти мягкие улыбки, красивые лисьи глаза. Что-то в Чимине не давало особому чутью Тэхена покоя, что-то кричало, чтобы принц его остерегался. У Пака что-то было в ауре, в энергии от него исходящей, что-то необычное, несвойственное людям — Тэхен никогда этого не видел раньше, не ощущал, но сейчас клетками тела буквально слышал тихую, но реальную угрозу, исходящую с виду от обычного кисен.       Тэхен оборачивается, с непроницаемой маской на лице смотрит на Чимина, который ему улыбается, не скалится, а именно улыбается. Но другом Пак стать принцу никогда не сможет, он служит Чону, он спит с Чонгуком, альфа никогда бы не оставил в доме за главного омегу, да, к тому же кисен, если бы не доверял ему очень сильно. Чимин враг для Тэхена ровно, как и каждый здесь, но враг особенный; принц рос при дворе и отлично знал, что те, кто улыбаются и ведут себя невероятно сдержанно, играя добродетель — самые большие лжецы и жестокие тайные диктаторы, создающие сами повод, чтобы наказать. С Паком Тэхен почти и не знаком даже, но не сомневается, что получить от него нож в спину сможет легко за любой «проступок».       — Сдадите меня Чонгуку? — принц холодно смотрит в ответ на Чимина. Кисен улыбку тянет, шелестит длинными полами ханбока по полу, направляясь ровно к перегородке рядом с Тэхеном, но, не подходя к принцу ближе, зная, какие границы переходить ему было нельзя. Чонгук к нему отчасти благосклонен, но не станет прощать, если что-то с новой игрушкой вдруг произойдет.       — Господину Чонгуку, — поправляет Чимин легко, заинтересованно оглядывая принца с ног до головы легким, но при том скрытым хищным взглядом. Да, Тэхен, и правда, был хорош, прекрасен — не признавать это было просто невозможно. Высокий и красивый, с очень императорскими чертами лица, но мягкостью, присущей любому омеге, мягкостью, которая переплетается с силой и упорством, с жесткостью, но никак не с жестокостью. И ясно, почему даже этот омега так заинтересовал Чонгука, что тот к нему так и не притронулся до сих пор, а Чимин знал, что альфа Тэхена так и не тронул. Как? Очень просто — слишком уж живым выглядел принц для того, кем бы полакомился голодный дикий зверь, коим был Чонгук. Альфа пока игрался с Тэхеном, ведь омега был точно в его вкусе, но долго это не продлится — уж Чимин-то знает — скоро Чону надоест, и он покажет свою истинную суть. — Могу и доложить, — Пак коротко лижет губы, складывая руки, утопающие в длинных рукавах темно-фиолетового пхо, на животе, — я здесь, чтобы следить за вами, чтобы вы вдруг не убежали к своему чокнутому братцу!       Но Тэхена не сломать так легко; он как скала — такой же холодный и неприступный. У него внутри много чего творится, там боли столько, что в пору в ней сгореть, потому принц себя во льды и заковывает, не позволяя ничего чувствовать, не позволяя никому увидеть, что он хоть что-то чувствует.       — И вы, в таком случае, не забывайте, что он не просто мой брат, он принц, — Тэхен смотрит в карие глаза Пака своими такими ледяными, что кисен может поклясться, что ощутил этот холод буквально. Но не значит, что испугался, нет, конечно, Тэхен ничего не может сделать кицунэ! — Уважение к императорской семье еще никто не отменял!       — Ох, так вы не знаете! — Чимин играет грязно, усмехаясь, ведя себя максимально вальяжно, чувствуя себя хозяином положения. И не только потому, что Чонгук оставил его здесь за главного, нет, причина в том, что Тэхен, запертый в четырех стенах, и правда, ничего не знал! Чон вызвал Пака вчера вечером, омега приехал лишь к утру, оставшись в поместье альфы, когда сам он уехал на север, проверять готовность своего войска, ведь, в связи с последними событиями, нужно было быть максимально готовым ко всему.       Тэхен не проявляет ни малости своего холодного интереса, потому что знает, что именно этого от принца кисен и ждет. Идти на поводу у Чимина не хотелось, с ним, вообще, не хотелось даже говорить. Одно то, что он — правая рука Чонгука, рождало в Тэхене отвращение к этому омеге. Принц не любил судить людей, но из-за Чонгука по-другому теперь просто не получалось. Похоже, с этим чертовым укусом он, и правда, передал часть своей черной натуры, своего проклятия Тэхену.       — Ваш брат, — Чимин осознает, что принц так легко не пойдет у него на поводу, потому не ждет, когда он хоть что-то скажет еще, сам продолжает, внимательно смотря в глаза ледяные напротив. Мины убили папу Пака, не стоит этого забывать, как кисен он не может никому отомстить, но вот как правая рука Чонгука, способен принести много-много боли! — Господин Юнги, — Пак лижет губы коротко, расплываясь в широкой лисьей улыбке, так похожей на улыбку СонХва, — он теперь не принц. Теперь к нему стоит обращаться Ваше Величество — он стал императором! — Скалится Чимин, видя, как в ауре вокруг Тэхена холодно-голубой вдруг вспыхивают ярко-красные всполохи, выдавая, что омеге не все равно. — Убил БонСу, — продолжает Чимин, — сжег дворец почти со всеми его жителями и провозгласил себя императором!       Тэхен отказывается верить, не хочет, просто не может! Потому что… ну, это ведь Юнги! Как он мог сделать такое, в чем его сейчас обвиняют?! Он ведь никогда и никого не обижал, он ведь очень добрый, и трон ему был не нужен! Но сердце Тэхена обвивают ледяные путы, усеянные иглами, сжимаются вокруг многострадального органа, вонзают в него свои отравленные зубы и туже затягиваются, чтобы боль уничтожающей волной прошлась по всему телу, чтобы слабостью голову вскружила, заставляя на пол пасть жалким и ничтожным. Но Тэхен стоит, вопреки всему, стоит, больно пальцами одной руки сжимая пальцы другой, благо этого не видно за огромными рукавами ханбока. Но от себя этой боли не скрыть. Как бы Тэхен ни желал верить в Юнги, как бы его не любил, а факты отрицать было очень глупо. Пепел хлопьями снега сыплющийся периодически с неба, драконы, изредка пролетающие то тут, то там, быстрый отъезд Чонгука — все складывалось против Юнги. Нет, это Юнги восстал против всего мира, опустившись в бездну своей тьмы, с наслаждением распахнув для нее объятия. Тэхен ощущал, он ощущал, что творится что-то плохое, но сейчас, оказавшись выброшенным на холодную, грязную землю прямиком к лицу с ужасным, осознал, что не сдержал. Юнги не сдержал обещание, он не смог справиться с собой же в одиночку. Тэхен ведь знал, что в западне из-за метки, знал, что ни рядом с братом, ни вдали от него, не сможет сделать их, если и ни счастливыми, то хотя бы не страдающими из-за всего происходящего, из-за одной проклятой метки, одной отвратительной мести! Но знать… знать и видеть — разные вещи; видеть, как твоя любовь, твой брат уничтожает не только самого себя, но и все вокруг, потому что тоже невероятно скучает — ужасно. Ведь каждая отнятая жизнь ложится грузом ответственности не на плечи Юнги, а на плечи Тэхена, из-за которого это все и происходило; сам Юнги, утонувший во тьме без любимого, ложился грузом ответственности на плечи омеги. Он виноват, он попросил тогда своего брата их любить, он разжег пламя их чувств, и теперь оно уничтожало все. Оно уничтожало все Коре и каждого в нем.       — Вижу, вам нелегко принять тот факт, что ваш брат монстр, — Чимин с легкой улыбкой следит за тем, как аура, невидимая людскому глазу, меняет свой цвет вокруг омеги, как она крутится, то выцветая до прозрачности, то вспыхивая ярко-алым. Тэхен мог обмануть кого угодно, мог для кого угодно оставаться каменным холодным изваянием, но только не для Чимина, который видел особую его гамму чувств. Почти мог лицезреть метафизическое воплощение боли, и это было прекрасно на самом деле. Не так, как если бы Пак лично видел боль Юнги, убившего его папу, но все же хоть что-то омега мог получить за все страдания не только свои, но и родителя, погибшего ужасной смертью. Конечно, мечтать о том, чтобы лично убить Юнги, было глупо, Чонгук Чимину никогда такого не разрешит, но это ведь вовсе не значило, что Пак о мести не мечтал. Ему тоже нужно было это священное успокоение, но кисен такого лишены, лишь Чон один и мог дать омеге шанс не просто к мести, шанс выбраться из того болота, в которое он попал по вине Юнги. Несомненно, Юнги — Пак в этом уверен. Да, быть кисен для него не наказание вовсе, но то, что было «до», что было, когда потух пожар, и он один остался необычным кицунэ-ребенком в огромном и злобном мире… Чимин не забудет этого никогда. Если бы не Чонгук, Пака давно бы здесь уже не было, потому он и предложение Коэля не принял, потому, рискуя жизнью, шел за Чоном, потому не испытывал ни капли жалости к Тэхену — враги все вокруг, только Чонгук достоин быть господином, достоин, чтобы Пак ему служил, достоин его верности.       — Если он такой монстр, то вам стоит опасаться, так неуважительно к нему относиться, — Тэхен резко закрывается. Вокруг него аура вспыхивает холодно-голубым и гаснет, не позволяя даже Чимину увидеть, что творится на душе у принца. А там разруха на самом деле, не починить, не подлатать уже, только льдом все покрыть, чтобы не ощущать ничего, чтобы не дать никому ничего ощутить. Тэхен все еще своего чутья не понимает, но, кажется, Пак опаснее, чем он думал, он видит куда глубже, нежели обычный человек. Потому что кисен не обычный человек — Тэхен это ощущает, сам не знает как, но ощущает что-то опасное и словно знакомое, но далеко забытое.       Чимин усмехается на это, режась о холодный взгляд принца.       — Я служу господину Чону, — Пак любуется тем, как новые хлопья пепла сыплются с неба, как тучи становятся чернее. Кажется, если так и дальше продолжится, то солнечного света Коре не увидит никогда. — Ваш брат не император для меня, да и ни для кого. — Усмехается кисен. — Скажите, хоть одного безумного тирана запомнили? Хоть об одном оставили упоминание в книгах? Люди забудут весь ваш род, когда господин Чон перережет вас всех — это ваш заслуженный конец! — Чимин и сам не осознает, как начинает тихо рычать, сжимая кулаки. Но злиться лишнее, не для кисен все это, тронуть принца все равно было нельзя, потому все, что оставалось — язвить, в надежде увидеть ауру Тэхена снова, но к нему боле было не подобраться, что-то сильное и очень древнее его оберегало. Чимин ощущал это непонятное чувство так же, как и сам Тэхен ощущал опасность в кисен.       — Юнги обидел и вас? — легко догадывается принц. Ему было трудно признавать, что именно его любовь и начала этот кровавый водоворот событий, но отрицать это все тоже было глупо. Если враг верит в эту правду, Тэхен тоже поверит, чтобы потом быть готовым к бою за Юнги.       Чимин усмехается, легко отбрасывает назад длинные волосы, мягко собранные в пучок тонкими прядями позади, но в целом остающиеся распущенными, как нравилось Чонгуку. Кисен не нравится Тэхен, не потому что он теперь объект желания Чона, в конечном итоге, альфа наестся и просто разорвет свою добычу на лоскуты; ему не нравилось, что Тэхен такой проницательный до жути, такой закрытый и сильный морально. Не хотелось этого признавать, но ведь Чонгук, и правда, мог допустить самую огромную ошибку в своей жизни, поставив метку на этом омеге. Ведь могло статься, что избавиться от него он мог лишь ценой своей жизни. И все это вкупе, все это и непробиваемый, но при том проницательный характер Тэхена, заставляло Чимина омегу недолюбливать. Пока еще не ненавидеть, но уже недобро сверкать на него глазами.       — Легче теперь пересчитать тех, кого ваш брат не обидел! — Пак сохраняет свою сдержанность кисен, не дает эмоциям себя заполнить. Он не Чонгук, контролировать гнев и злость ему куда легче, включая, что он перенес, пока скитался один по выжженным улицам города.       Тэхен ничего не отвечает, потому что его слова для всех пустое. Омеги — пустое место для всех; Чимину просто посчастливилось стать правой рукой Чонгука, потому с ним сейчас считались. А вот принц как был никем, так и останется, все, что у него было — громкая фамилия, которую все люто ненавидели. Кажется, он сам скоро начнет ее ненавидеть.       — Молчите. — Улыбается Пак, снова внимательным взглядом сканируя принца. Красивый, но все такой же закрытый, даже способности кицунэ не помогали, хотя если бы Чимин принял свое истинное обличие, то это могло бы помочь, но стало бы самой большой глупостью. — Потому что в глубине души, и вы знаете, что ваш брат чудовище. Он ведь сейчас там, в столице, со своими драконами бесчинствует, убивает всех без разбора, еще не зная, что его конец близок! — Коротко хохочет Чимин, смотря в огромные, нереально ледяные глаза напротив.       — За этим уехал Чонгук? — Тэхен вопросами бьет прямо, цепко отслеживая, даже мельком пролетевшую эмоцию на лице Пака. — Уехал к своему войску? Собирается в наступление?       — И что, если даже так? — Чимин перестает улыбаться. Вот сейчас принца хотелось ударить как минимум, сделать больно, но трогать его было нельзя… нельзя. Тэхен сильный противник, хоть и слаб физически, но его ум набирает ему сразу больше сотни очков. — Если захотите предупредить своего брата или кого-то еще, у вас не выйдет! — Пак снова начинает улыбаться, а пепел все падает и падает с неба. Юнги не на шутку разошелся. — Вы здесь, отрезаны от остального мира, и я здесь, чтобы вы никуда не сбежали! — Чимин удовлетворенно набирает полную грудь воздуха, провонявшего гарью. — Каково это — ощущать себя настоящим предателем, зная, что произойдет, но, не имея возможности этого предотвратить?! — Пак толкает язык за щеку, с не скрытым превосходством глядя на Тэхена. Чимин принцу уступать в этом поединке был не намерен, он тоже не лыком шит, жизнь заставила его многому научиться.       Принц остается стабильно холоден даже к такому выпаду в свой адрес. Ракари и других голосов так больше он и не слышал, не мог с их помощью связаться с Юнги, но видел, в этом жутком белом пепле видел, что его голоса не смогли передать брату его послание. Альфа тонул во тьме, уничтожая сам себя, и даже не предполагал, что по его душу, с жуткой войной, со смертью за руку, шел Чонгук, чье войско было до зубов вооружено против драконов. Хотя, может, Юнги и предполагал, что Чоны готовятся к захвату власти, но это не отменяло того факта, что Тэхен сейчас должен был к брату бежать, предупредить его насчет опасности, и успокоить его гнев, иначе конец настанет всему. И Чимин отчасти прав — предатель, молчание тоже можно расценить, как предательство, но Тэхен Паку не позволит съесть себя этим чувством вины. Омега еще повоюет, не все потеряно, не все кончено, сдаются так легко лишь глупцы и трусы.       — Намного проще, нежели быть на побегушках у альфы, исполняя любой его отвратительный приказ. — Тэхена не сломать — вот что еще вдобавок ко всему так нравилось в омеге Чонгуку, понимает Чимин. Но даже за этим уважением не может остаться совершенно спокойным к словам Тэхена, потому что принц и без ножа бьет больно. Но не учел он одного — Пак служит Чонгуку, потому что сам того хочет!       — Да, — Чимин успокаивающе выдыхает, растягивая губы в улыбке, — я не только выполняю его приказы, но еще и трахаюсь с ним, хотя замужем он за вами. Но знаете, в чем различие между вами и мной? — Тэхен не проявляет ни капли холодного интереса. Честно признаться, а это дико бесит! — С вами он наиграется и выбросит, а я все равно останусь с ним, выполняя любой его «отвратительный приказ»!       — Он вам нравится?       Принц бесячий и несгибаемый! — Чимин просто хочет утробно зарычать и броситься на него, разрывая эту тонкую шею, чтобы кровь из вен захлебывающимися толчками заливала все вокруг, чтобы искупаться в ней, хотя Пак не сторонник насилия, честно. Но Тэхену уже хочется сделать больно не только из-за того, что он брат Юнги, врага, убийцы! — а еще потому, что он слишком уж… бесячий! Конечно же, не прав в своих выводах, пытаясь заглянуть слишком глубоко, куда ему вход закрыт, но именно этим и бесит Чимина, чье терпение тоже было не безгранично.       — Он красивый альфа — он не может не нравиться, — Пак нехорошо улыбается, — это намного лучше, нежели трахаться с собственным братом, да к тому же психом! — Чимин бьет ответно, не может тронуть физически, но полностью отыгрывается словесно! Чонгук ему все рассказывает, они не только любовники и соратники, но и друзья, это намного сильнее фальшивого брака, который и нужен, что только, чтобы держать на привязи Юнги.       Тэхен холоден, сдержан, он смотрит прямо в глаза Чимину, но видит не их, он боковым зрением следит, как в медленном танце на грязную землю опускаются белоснежные хлопья пепла, тут же превращаясь в черный, отвратительный кошмар. Слова Пака омегу не задевали, потому что здесь все просто — Чонгук постоянно кидался этой правдой в Тэхена, норовясь побольнее задеть. Принц не то, чтобы привык к этому, скорее даже, он просто осознал, что в этом мире больше никого так чисто и искренне, как Юнги, не полюбит. И пусть брат, и пусть для всех эти отношения отвратительны; для Тэхена они останутся самыми прекрасными.       — Я спросил не это, — принц нереально стойкий, несгибаемый, как маленькие кустарники в бурю жуткую. Ветер ломает огромные мощные деревья, простоявшие сотню лет на укрытой пороками земле, но вот сломать маленький ничтожный кустарник, тростинку, не может. Тэхен это та самая тростинка, он выдерживает самую ужасную бурю, не склоняясь перед ней. Это и восхищало, и приводило Пака в бешенство. — Вы любите Чонгука? — Тэхен с опасным играет, но не боится, всем видом, даже аурой демонстрирует, что не боится. — Так преданны ему, забывая о своей гордости, потому что любите?       Чимин дергается, отступая назад, — совсем маленький, незаметный шаг, почти пустяк, но от Тэхена и это не укрывается. Пак мог сколько угодно отрицать, язвить и фыркать на слова принца, сколько угодно мог его считать зазнавшейся игрушкой Чонгука, мог продолжать каждое слово его бредом считать, но идти против правды было очень глупо. И Чимин предпочитал сейчас быть глупым, отчасти даже злым, лишь бы не дать Тэхену выиграть в этой битве! Не дать ему узнать правду, которую Пак так отчаянно прятал от самого себя же.       — Что за бред?! — рычит Чимин, фыркая. — Я кисен! — и пальцы под длинными рукавами переплетает плотно, делая себе же больно, чтобы сдерживаться, чтобы не выдавать себя еще больше. Потому что больше — это просто провал, поражение!       — И кисен нельзя любить? — Тэхен вопросительно поднимает бровь, выглядит настолько спокойным, что Чимина даже это раздражает. Высокомерный выскочка императорских кровей! Считает, что все ему можно! Но злиться не стоит — в злости свои проблемы не решить, а Тэхена на место очень хочется поставить!       Чимин успокаивающе выдыхает, распрямляет плечи, растягивая губы в легкой, насмешливой ухмылке и выдает язвительно:       — Нам нравится секс, хороший секс с хорошим альфой, — Пак в карие глаза смотрит, но не видит в них ничего. Даже позволяет своей силе кицунэ очнуться, вылезая на поверхность, чтобы хоть малюсенькую брешь в обороне Тэхена найти, позволяет своим глазам карим на долю секунды блеснуть чистейшей голубизной, благодаря которой его истинная суть к нему ближе подошла, за руку взяв, наделив способностью видеть чуть ли не сами души. — Это не любовь, а просто удовлетворение своих желаний и желаний клиента — господина! — Пак скалится, всем видом давая Тэхену понять, как тот заблуждался в своих выводах. Но вот смотрел на него глазами демона-кицунэ, а все еще не мог увидеть ничего, зато слышал, невероятное слышал — биение четырех сердец разом в груди принца. не одного, а четырех, сильных четырех, вопреки всему.       Чимин теряется, он просто не знает, как на такое реагировать! Его дар позволял ему узнавать беременность омег, даже отличать пол ребенка, и все это тоже выдавало биение маленьких сердец внутри будущего папы. Но ведь Тэхен… он ведь не может быть беременным! Чонгук к нему не прикасался, но принц спал с Юнги, так это получается, что Чон взял в дом врага с ненавистным потомством?! Чимин трясет головой, нет, все явно должно было быть не так! Все явно должно быть по-другому! Несмешные шутки у Вселенной, очень несмешные, и что прикажите, вообще, со всем этим делать?! Рассказать Чонгуку? А ведь надо! Молчать? Но это ведь дети, маленькие дети, еще не родившиеся! Чимин сам омега, он не любит насилие, в особенности насилие над детьми, в особенности понимая, как может быть больно другому омеге от этого! Потерять своего ребенка, даже трех — это такое, чего даже врагу, сколь угодно отвратительному, не хотелось бы пожелать! А Чонгук убьет Тэхена, если узнает. И его, и маленькую жизнь внутри него убьет. Чимин впервые попадает в ситуацию, в которой не знает, что ему делать, он впервые в ситуации, о которой не хочется сразу доложить Чонгуку.       — Пусть будет так, — Тэхен голос, наконец, подает, и вырывает этим Пака из его нелегких размышлений. — Мне нет до этого никакого дела, — не врет ни капли, — этот брак был мне навязан, мне неважно, какие у вас с Чонгуком отношения.       Чимин несколько нервно усмехается, понимая, что вся запутанность ситуации, которую и создал сам Чон, сейчас только больше переплеталась, грозясь никогда не распутаться. И единственным выходом станет узел этот просто перерезать.       — Но Чонгук вряд ли знает, что вы не человек, — контрольным бьет Тэхен.       Чимин дергается, до последнего надеялся, что никто этого не увидит, не узнает никогда, и вот вам! Пак в лице не меняется, не дает принцу ни шанса, чтобы понять, как метко он сейчас попал. Но сам пытается хвостом пошевелить, думая, что тот его выдал, но хвоста не было; пытается уши на голове прощупать, но их тоже не было; глаза, но он их цвет поменял на долю секунды, не мог же принц успеть ухватиться за это и сделать такие выводы!?       — Вы бредите? — Чимин в наступление идет, не собираясь сдаваться. Тэхен ведь мог просто брать его на слабо! Мог предполагать, но не быть уверенным, главное, в таком случае, не идти у него на поводу.       — Вполне возможно, — неожиданно соглашается принц, — но в таком случае мне очень интересно узнать, как на ваших руках появились когти?       Чимин зубы сжимает, не дает себе ни вздрогнуть, ни отступить, когда втягивает лисьи когти обратно, меняя их на обычные человеческие ногти. Какой провал! Даже рукава длинные не помогли этого скрыть, да и не их в этом вина, Пак должен был себя контролировать, должен был не позволять себе даже мысли о том, чтобы истинный облик принять, и уж точно не позволять себе ни капли ярости или раздражения, которые самоконтролю никак не способствовали! Позор! Какой позор так провалиться!       — Вам никто не поверит, — тихо рычит Чимин, а сердце предательски в груди скачет. Коэль ведь ясно сказал, что Чонгук с Пака шкуру снимет, когда узнает про его суть! И даже не смерть страшна, а… а…       — Я не собирался никому и ничего говорить, — Тэхен выдыхает устало, слегка двигаясь, собираясь закончить весь этот спектакль, который уже надоел немыслимо! — Это ваши секреты, храните их сами.       Чимину все это не нравится, он осознает, что все это не к добру. Узнал какой-то омега, так и альфа может узнать!       — Двое могут хранить секрет, если один из них мертв!       Тэхен мягко улыбается, так легко, словно и не он здесь словесно сражался с Чимином, ведь этот омега готов был принять любой исход, потому что устал бороться. Поразительная двойственность!       — Можете убить меня, я не стану сопротивляться, — отвечает принц, смотря прямо на Пака, прямо в его укрытые тьмой глаза, в глаза, которые сейчас отчаянно старались не выражать ничего.       Не может! Конечно же, Чимин не может! Если убьет Тэхена, убьет не только в нем жизнь зарождающуюся, не только ее, совершая самый страшный грех; он еще убьет его — Чонгука. Отчего-то Пак был железно уверен, что метка работает в двух направлениях. А убить Чона… убить Чона… Чимин никогда не сможет убить того, кого так долго и безответно любит.       *****       Аромат хлопка. И в нем тонуть, наслаждаясь свежестью и мягкостью, легкостью воздушной, которая позволяет по-настоящему парить, в чарующем наслаждении закрывать глаза, отдаваясь наркотику, который кипит в крови, выпаривая ее, оставляя лишь себя в неразбавленном виде, в виде, который может уничтожить все, но именно этого и хочется теперь. Даже умереть от смертельной дозы, лишь бы вечно ощущать этот запах, любимый запах, сводящий с ума.       Но его обладателя рядом нет.       В сердце болью эта правда отдается, заставляет глаза открыть, встречаясь с одинокой темнотой и пустотой вокруг, с холодом, которым веяло от неприветливых стен зимнего дворца. Один. Здесь нет аромата хлопка, нет его очаровательного обладателя. Здесь нет Тэхена, без которого Юнги быстро превращался в то самое чудовище из детских сказок, запертое в замке доживать свой век. Но альфа ждать, когда зачахнет без аромата хлопка, не станет, он будет бороться, он будет чудовищем, если того потребуется, но спасет свой редкий цветок, вытащит его из лап еще одного монстра, навсегда опасность уничтожая!       Он найдет способ, точно найдет. Он дракон, его собратья отыщут того, кто знает, как метку с Тэхена снять. Юнги непобедим теперь с целой армией драконов, он император, он владыка не только юга, но и севера вскоре! Чоны могут сколько угодно пытаться бороться с божественной силой Юнги, а у них все равно ничего не получится. Они проиграют, по итогу Мин убьет каждого, кто встал у него на пути к Тэхену, каждого, кто пытался растоптать в грязи их любовь, каждого, кто посмел к омеге прикоснуться! Это даже хорошо, что многие сразу побежали к Чонам — теперь Юнги убить всех неугодных намного легче.       — Ваше Величество! — дверь в церемониальный мрачный зал открывается, пропуская полоску тонкую света, и тут же захлопывается, под недовольное шипение тьмы, безраздельно здесь властвующей.       Юнги лениво поднимает глаза на вошедшего. Он дракон, даже в такой темноте видит прекрасно. К нему идет Намджун, сдержанно уверенный, в черном ханбоке с мечом за поясом. Не боится Юнги, да, отдал ему трон даже без боя, но не боится нисколько. Дракон по праву на троне, сидит в мрачном зале, укрытый тьмой, сам словно тьма эта и есть. Только глаза сверкают пламенем, внимательные глаза безумного хищника. А ведь когда-то он был почти примером того, каким мог бы быть настоящий император, а сейчас просто тиран. Похоже, семье Мин на роду написано быть тиранами для всех вокруг. Когда боги давали им такую невероятную силу, то вряд ли думали, к чему все приведет.       — Так официально! — тянет ухмылку кривую Юнги. Со шрамом на троне похож на настоящий кошмар для всей империи, только никто ему ни слова не скажет по поводу его внешности. Его боятся, люди в страхе трясутся в своих домах, рынок больше не открывается, жизнь не цветет за пределами зимнего дворца, но и из столицы никто не бежит. Пожар, который сжег старый дворец, теперь поедал все Коре, под боком у дракона безопаснее, чем за пределами его логова, где он убивает каждого неугодного.       — Вы сами захотели быть императором, — отвечает Намджун, останавливаясь подле трона, укрытого тьмой и кровью сотен тех, кто за возможность здесь восседать убивал всех на своем пути.       — Я не хотел быть императором, — Юнги вперед поддается, укладывая локти на колени. Очень вальяжно выглядит, безумно. Он просто выглядит безумно в этом черном ханбоке расшитом золотом, с вышитым драконом на груди. С белоснежными волосами, собранными в кольцо золотое с золотой острой донельзя шпилькой и длинными золотыми серьгами, медленно покачивающимися от каждого легкого движения. Юнги словно и не изменился, ведь всегда одевался подобным образом, но сейчас от него веяло опасностью, готовой спалить на своем пути все.       — И все же вы сейчас на троне, — Намджун не завидует, не желает отодрать манящую роль императора зубами у брата. Все это бессмысленно и ненужно вдруг стало, пусто, с оттенком нереальной жестокости. В том пожаре, который Юнги устроил, почти все погибли: слуги, евнухи, наложники, стража и даже принцы. Мало кто смог спастись, мало кто выбрался и теперь находился под правлением дракона — зимний дворец, укрытый холодом и мраком, почти пустовал. Ярость Юнги, его отобранная насильно любовь, уничтожала все на своем пути. Но даже здесь нашлись те, кто новому императору с удовольствием подчинялся. И то не только драконы, не все люди резко перешли на сторону Чонов, вдруг нашлись те, кто был готов подчиняться жестокому правителю, кто не желал видеть на троне не драконов, кому насилие и тирания были по душе. Новая свита… нет войско Юнги теперь защищало дворец, но защищать его нужно было именно от альфы. К сожалению, как ни старался, а достучаться до Юнги Намджун не мог, он не мог угомонить пламя в его глазах, в самой душе. Пятый принц… император был в своем гневе неумолим и неудержим. Ему нужен был Тэхен, его любовь убивала его же беспомощным одиночеством изнутри, потому он и бесился, потому все и уничтожал. Но Тэхен теперь не его омега — Намджун это понимает, так почему Юнги остается слеп и глух?!       — Досадная необходимость, — жмет плечами император, и голову к плечу склоняет, интересуясь: — Что вас привело?       — Оставшиеся в живых наложники не знают, что им делать, — Намджун почти в роли советника, регента выступает, помогая Юнги хоть отчасти здраво решать вопросы, которые он был обязан теперь решать, но не желал. Он много времени проводил в тронном зале, сидя в темноте, и явно размышляя не о легком. — Вы должны или подписать приказы о том, что девственники сохраняют свои должности или отослать всех из дворца. — И набрать новых наложников — Намджун не договаривает, пусть это и священная традиция, а для Юнги священно только одно имя и один омега — Тэхен.       — Пусть уходят, — отмахивается безразлично император, полыхая огненными золотыми почти глазами, — они мне не нужны, те, кто не захочет дворец покидать, могут стать придворными омегами. — Обычно так все и происходило, те, к кому не прикасался покойный император, и те, кто не желал из дворца уходить, становились придворными омегами принцев, короля или даже императора. Намджун даже не может понять — Юнги просто притворяется, что сошел с ума и ничего не желает делать, или он, и правда, псих? Как бы там ни было, а проблески разума в словах императора проскальзывали, но тонули достаточно быстро, как и он сам, во тьме.       — Конь девятого принца сегодня ночью сбежал из стоила. — Юнги заинтересованно вскидывает брови, но тут же снова легко улыбается. Кто бы мог подумать, что Одум это не просто конь, а сам демон огня?! Немыслимо! Невероятно! Все это время рядом с Юнги был опасный враг, но, правда, никогда не пытался сделать альфе хоть что-то, потому что служил только Тэхену, а Тэхен Юнги любил… любит?! У императора больно колет в сердце, противно так, и в голове тихо шипит, что он ведь, пока бездумно восседает на троне, может омегу своего навсегда потерять. — Его не смогли найти, — Намджун продолжает, видит, что Юнги вдруг помрачнел, что сам того не осознавая, рукой сжал черную ткань ханбока на груди, рядом с сердцем. Намджун не знает, больно ли Юнги физически или духовно, но осознает, что больно из-за потери Тэхена. Второй принц только лишний раз убеждается, что любовь — ужасное чувство; лучше уж на всю жизнь остаться одному. — Вокруг дворца горы и много диких животных — глупо так терять людей.       Юнги просто кивает, отнимая руку от груди:       — Не пропадет, даже мои драконы его боятся, не пропадет. — Амайя рычал и фырчал на Одума все это время, недовольно клацал на него зубами. А молодой дракон, пострадавший от адского создания, просто в сторонке жался, у него на морде цвели красные отпечатки копыт Одума. Вот уж, и правда, тьма, как Тэхен его и назвал! Юнги не контролировал тогда того молодого дракона, и даже вины за это не испытывал, но с интересом слушал потом рассказ Намджуна и Амайи про этого демона огня, удивляясь каждому слову. Все-таки Вселенная, и правда, находится в идеальном противовесе: рядом с могучими драконами, посланными небесами на землю, находятся не менее сильные демоны огня, способные единственные отнять у магических зверей их дар. И все-таки Одум сбежал, Юнги, правда, не думает, что от него нужно было ждать проблем, он все это время вел себя тихо, порой позволял альфе даже себя оседлать, но лишь в случаях, когда на кону стояла жизнь Тэхена. Может и сейчас? — хмуро думает Юнги, сводя брови. — Может и сейчас убежал, потому что Тэхен, там далеко, страдает?!       Намджун внимательно эмоции Юнги отслеживает, видит, что тот снова в свою личную тьму погрузился, снова сгущал вокруг себя краски, заставляя и так холодный и мрачный зал погрязнуть в пучине полнейшей тьмы. Даже воздух резко наполнился ароматом колючим и едким горького шоколада, пробираясь прямиком в вены, чтобы травить, уничтожать. Настроение Юнги менялось со скоростью света.       Но, несмотря на все на это, Намджун должен доложить императору обо всех делах, вокруг него происходящих. Мог бы промолчать, смотреть со стороны на крах и падение своего брата, но за собой Юнги утащит всю страну, а Намджун этого, как ни крути, а не хотел. Он мечтал стать императором, впервые в жизни стать хоть кем-то за затмевающей звездой Юнги, но не такой ценой.       — Ни один из наших лазутчиков на север так и не вернулся. — Предельно ровным голосом докладывает Намджун. А Юнги на это только глазами сверкает недобро, выпрямляется на троне, переплетая пальцы на руках.       — Значит, Чоны что-то замышляют. — Тихо рычит альфа, слушая, как в голове, где-то далеко, от его злости кричат драконы, вспархивая со своих гнезд в небо. — Надо бы мне выслать для этого дела особый отряд. — Нехорошо усмехается Юнги, облизывая губы.       Намджун сжимает руки в кулаки. Безумец или гений? Порой брат был просто невероятным психом, порой был таким адским созданием, с которым даже конь, пришедший из ада, не сравнится! Чтобы его безумство остановить, нужны были поводья в крепких руках, но дракона удержать никто не мог, кроме маленького, жалкого омеги!       — Ваше Величество, не надо, — Намджун не должен перечить императору, но будет, потому что то, что он делает — это просто безумство! — Вы и так отправили драконов на сомнительную операцию, в которой просто сжигаете все!       Сомнительная операция, которой больше всего подходит слово — истребление. Юнги выжигает деревни и села далекие, которые больше всего стремились к Чонам, людей запугивает так. Но не в этом основная причина, однажды он сказал, что будет искать способ, как с Тэхена снять метку и для этого выжжет все Коре! Юнги слово сдержал, убивал всех и вся, в надежде, что среди этого безумия хоть один сдастся и придет к нему во дворец с хорошей новостью. Однако никто так и не приходил, а Юнги продолжал убивать, затягивая небо серыми тучами, заставляя небеса плакать грязным пеплом.       — Я сказал, что найду способ вернуть себе Тэхена, и я найду! — Рычит дракон, сверкая огромными нечеловеческими глазами. Он обещал омеге, что останется хорошим, что сможет жить без своей любви, но врал в этом, в первую очередь, самому себе. Он без Тэхена не может, он без него превращается в монстра, который жаждет заполучить своего омегу обратно, но дело в том, что только этот монстр и может бороться, для добра и света в этом мире места нет, и не будет. — Как я смогу воевать с Чонгуком, когда у него в руках мой омега?! — Вслух произносит Юнги, слушая в голове дикие вопли своих драконов, снова отправившихся на поиски того, кто метку снять сможет. — Выйдет он на поле боя, приставит к своей шее меч и с улыбкой отправится к своим родителям, а утянет туда же и Тэхена. — Намджун знает, что Юнги прав; Чонгук достаточно чокнутый, чтобы такое провернуть, и все же вырезать все Коре, топить его в крови и во мраке, было ничем не лучше. Юнги нужно было смириться и отпустить Тэхена, но он не мог, а потому и губил все вокруг себя. Страна страдает, когда страдает ее правитель. — Вот когда я спалю весь мир дотла, вот тогда меня уже ничто не остановит. — Неожиданно с улыбкой произносит Юнги, выдирая Намджуна из своих нелегких мыслей в еще более нелегкую реальность.       — Но и палить деревни сейчас не вариант! Никто не знает способа метку снять, вы просто убиваете невинных! — Не выдерживает в итоге второй принц, поднимая голос, пусть даже и на императора. Сжечь весь мир — Юнги к этому явно и стремится, и движет им явно не только желание Тэхена спасти, Намджун в драконьих глазах видит кровожадную, жестокую натуру. Он думал, что тот Юнги исчез и больше не вернется, но ошибался в этом очень сильно.       — Все виновны! У меня постоянно пытались отобрать Тэхена, постоянно! — Орет император, сжимая кулаки, чтобы не поджечь и здесь что-нибудь. Он сжег старый дворец, потому что тот был ему ненавистен, потому что там все было пропитано Тэхеном, которого рядом не было, а без которого ломало. Зимний же дворец был необитаем, сюда отправляли провинившихся, как правило, но теперь его занял Юнги, занял новый трон, нет, настоящий трон драконов. Отсюда пошло Коре, здесь изначально был заложен фундамент великой страны, отсюда Юнги и построит новую империю. Свою империю, а рядом будет Тэхен. — Но не переживайте, — император с улыбкой переводит дыхание, успокаивается, вальяжно откидываясь на золотую спинку трона, — я пригласил к себе еще одного помощника, больше беспричинно палить села не стану.       Намджун не верит, он просто не верит, что буря так легко уляжется:       — Кого?       — Меня. — Позади второго принца распахивается дверь, и легкие шаги эхом отлетают от укрытых тьмой стен. Намджун оборачивается, слегка отходя в сторону, чтобы пришедший мог отдать дань уважения Юнги, как того и требовали традиции. И альфа сразу же примерзает к полу, когда видит, кого позвал его брат во дворец. Демон. Тот самый демон, к которому они тогда ездили за помощью — Коэль. Он все так же мягко улыбался, сверкая глазами, а вот Намджун вдруг понял, что напряжение всей этой ситуации только набирает обороты. — Здравствуйте, Ваше Величество! — Коэль дарит Юнги низкий поклон, долгий, а потом голову поднимает, оборачиваясь к Намджуну, и все с той же улыбкой произносит: — Ваше Высочество!       Второй наследник сдержанно кивает в ответ, оставаясь все таким же воспитанным, как и раньше, хотя ситуация была просто безумной! Он не рассчитывал, что Юнги опустится во тьму так глубоко, он думал, что в помощники себе пригласит следопыта, местного старожилу или кого еще. Но не демона! Только не демона!       — Ваше Величество!..       — Оставьте нас, — прерывает Намджуна Юнги легким взмахом руки, — я пригласил его не чтобы помогать в политике или войне, он только поможет мне вернуть Тэхена.       Намджун недобро сверкает на Коэля глазами, хотя тот на это все так же улыбается и не более:       — Не в этом дело, он же…       — Демон? — Кицунэ усмехается, облизывая губы. — С вашего позволения, — он дарит Юнги еще один поклон и обращается к Намджуну, — мы с вами в одной лодке. Чоны хотят уничтожить драконов; а нет вас, нет и нас. Мне незачем вам вредить или вас предавать.       А Намджун все равно не верит. У него неприятное чувство в груди скребется, и он его объяснить не может, но и Юнги вразумить не может. Тот настроен решительно хлебнуть тьмы, утонуть в ней и уже никогда не выбраться. СонХва был не прав — отбирать Тэхена у Юнги было очень опрометчивым решением. Его мощь никто не может остановить, а он готовится уничтожить просто все. Намджун тяжело выдыхает, дарит короткий поклон Юнги и разворачивается резко, направляясь к двери. Этот бой был снова проигран.       Дракон смотрит в спину удаляющемуся брату внимательно, ощущает его чувства словно через призму, но не желает их даже анализировать, честно. У Юнги есть только один способ все вернуть, вернуть свою любовь и спасти Коре от Чонов — нужно снять метку и забрать себе Тэхена, а потом палить весь север, уничтожая врага. За желаемое приходится дорого заплатить, Юнги не страшно отдать в адский костер даже свою душу.       — Ваше Величество, — Коэль голову склоняет перед императором, и его волосы длинные белым водопадом на плечи ему падают, — хочу заметить, что мне, и правда, нет смысла вас предавать. — У демона глаза так сияют золотом, что это совсем нереальным кажется сейчас. — Я готов вам помочь, я и мои братья принимают вашу сторону в войне с Чонами. Они испокон веков уничтожали магию, а мы и вы это магия, потому мы готовы вам помочь всем, что от нас потребуется. — Коэль снова Юнги кланяется.       Альфа просто кивает:       — С войной я разберусь сам, — все-таки у него целое войско драконов, против такого выстоять будет ой, как тяжело, — мне нужно, чтобы вы нашли способ вернуть мне Тэхена.       Коэль мягко улыбается, сцепляя руки в замок на животе:       — Я вам уже говорил, Ваше Величество, это древняя и сильная магия, она не поддается уничтожению.       Юнги недовольно сцеживает воздух сквозь плотно стиснутые зубы, а драконы вдалеке снова палили деревни, с ленивым удовольствием поедая местных жителей. Юнги никого не жаль, в этом мире жалости быть не может; напрямую альфа выдвинуться против Чонов не может, пока у тех Тэхен, пока жива метка, потому будет людей пугать до такой степени, чтобы они против него даже не смели думать, не то, чтобы идти войной!       — Неужели, никто не знает способа?!       Коэль вздыхает и отвечает тихо, но идеально слышимо:       — Разве что только Боги.       Юнги обнажает в оскале ровный ряд зубов. Он ведь и сам почти бог, драконы посланы на землю из небесного царства, наделены огромной властью, и все-таки не боги. Иначе бы альфа знал, как проклятую метку снять!       — Так найдите мне Бога, который может снять метку.       Коэль на это только извиняюще кланяется:       — К сожалению, Ваше Величество, мы демоны, и с Богами мы не общаемся.       Юнги на это лишь усмехается, глядя в золотистые глаза напротив:       — Так уж и ни с кем?       Кицунэ тянет ответную улыбку, вытаскивая из-под рукава широкого маленький, кристально-прозрачный шар. Хоши-но-Тама — шар, в котором демоны хранят свою силу, говорят, если его украсть, можно заставить демона сделать все, что пожелаешь. Однако подобные глупцы даже не подозревают, что потом сделает им кицунэ, когда вернет себе шар обратно.       — Может, я и смогу найти кого-нибудь. — Коэль вертит в руке Хоши-но-Тама, который вспыхивает разными цветами, переливаясь, и тут же гаснет загадочно. — Но мы вмешаемся в ход судьбы.       — Мне наплевать, — отмахивается Юнги, — мне нужен Тэхен! Он мой омега и всегда им был.       — Вы вспомнили, Ваше Величество! — Коэль радостно улыбается. Долго бы защита не продержалась, Юнги слишком сильный альфа в моральном, да, и физическом плане тоже, этот день когда-нибудь настал бы — Коэль ведь сразу ЧинХена об этом предупредил. Что ж, пусть не дожил покойный император, зато кицунэ застал все, да и многих императоров «до» пережил. — Поздравляю вас!       — Вспомнил, — кивает Юнги, — все вспомнил и всех вас, — дракон глазами сверкает. А где-то над дворцом слышен рев Амайи, дракона, вылупившегося у Юнги на руках буквально. — Вы мне должны, потому я жду от вас помощи — верните мне Тэхена.       *****       По старым законам внутреннего двора на территорию омег заходить никто из альф, кроме императора, не мог. Это давняя и почитаемая традиция, державшая наложников, королей и остальных омег в защите, а главное в благочестии. Касаться их или просто на них смотреть не имел права никто, кроме императора, которому они полностью принадлежали. И омеги как истинные хозяева домашнего очага должны были проводить все свое время внутри дворца, оставаясь послушными и прилежными для своего альфы, красивыми, а главное, защищающими и хранящими не только свою честь, но и честь всей своей новой семьи. Каждый омега с рождения учился этим правилам, знал их наизусть, ведь это было частью омежьего этикета. Но даже альфы правила эти знали, особенно альфы, живущие при дворце. Принцам изначально запрещалось появляться на омежьей территории, пусть их статус и был выше каких-то наложников, но и они не могли нарушить древнюю традицию.       Сейчас на все эти формальности, по большему счету, было наплевать. Вместе со старым дворцом очень многие слуги и евнухи погибли. Идти и служить во дворец теперь в здравом уме никто не захочет, Юнги набрал стражу и даже небольшое войско из единомышленников, но не слуг. И пусть их хватало для выживших в пожаре, но прежней оживленности в зимнем дворце уже не было.       Намджун устало виски трет, очень недовольно хмурит брови, потому что демон при дворе, вообще, что-то из ряда вон выходящее! И второй принц совсем не имеет никаких предрассудков против кицунэ, нормально относится ко всему магическому, включая, что их род носит силы драконов. Просто было у Намджуна на этот счет нехорошее предчувствие, идущее далеко вперед. Но Юнги и раньше был упрямцем, а уж теперь… его было просто не переубедить.       Намджун на лицо цепляет непроницаемую маску, стражники перед ним двери открывают, и он входит на омежью территорию, полную самых восхитительных и соблазнительных ароматов самых красивых омег страны. И все же, все это принца не трогает, его сердце закрыто даже для плотской любви. Он нейтральным взглядом сканирует омег, которые разом все подскочили, оставляя свои дела, склоняясь в поклоне перед принцем. Наложников много выжило, как ни странно, может, потому что они часто гуляли в саду, а может еще по какой причине, но двенадцать прекрасных лиц изредка заинтересованно поднимались на Намджуна, желая хоть немного посмотреть на принца. Альфа знает, что у них на уме, у всех одно и то же — стать ближе к императорской семье. Но среди всего этого многообразия мягких и нежных тел, только один хрупкий омега, только одно лицо и один аромат медового персика по-настоящему притягивали Намджуна.       Джин стоит от принца дальше всех, даже в такой ситуации каким был изгоем, таким и остался, с ним по-прежнему не говорили и не дружили. Он, вообще, не должен был здесь стоять, его спасло только чудо, только Одум, который позволил к себе прикоснуться и себя оседлать. Который от дракона защищал именно омегу.       Намджун молча проходит вглубь зала, хотя мог этого даже и не делать, просто сообщив, все что должен, и сразу удаляясь по своим делам. Но там, из ровного ряда омег, вдали стоял обладатель медового персика. Аромата, которым Намджун хотел подышать чуть дольше в сильной, опасно сильной для наркотической привязанности, концентрации. Совсем немного, это ведь не запрещено, и это, второй принц уверен, помогло бы ему хоть немного расслабиться.       Намджун останавливается, снова оглядывая всех наложников непроницаемым взглядом, чуть дольше положенного смотрит на Джина, который в ответ голову не поднимает — не положено. Перед омегой принц, он не может смотреть на него без прямого на то разрешения. Намджун мысленно печально вздыхает, у Джина медовые глаза и губы как персик, идеально его внешность описывает его же аромат, хотелось на омегу посмотреть. Но это лишнее, это уже слишком для холодного сердца альфы.       — Евнух Пак, — Намджун обращается к бете старому, самому старшему во дворце, который и спасся только благодаря тому, что был в тот момент в свите СонХва, которую тот быстро эвакуировал из дворца, — мне понадобится ваша помощь.       — Конечно, Ваше Высочество! — кланяется евнух Пак. — Я приложу все усилия, чтобы помочь вам!       Намджун просто кивает, чтобы привести дела в порядок, разобраться с этим хаосом, который создал Юнги, придется немало сил приложить и нервов потратить. А самое гнусное, что это только начало, дракон на достигнутом явно не остановится.       — Император БонСу мертв, как всем нам известно, — наложники грустно, наигранно-грустно склоняют головы еще ниже. Эта судьба такая у всех правителей, омеги любят не их, а их власть и статус. Очень печальный исход, почти отвратительно печальный, но этого просто не изменить, это уже заложено в душе человека, когда она только родилась. — Посему все наложники, которые имели контакт с покойным императором, не могут боле быть наложниками Его Величества. — Намджун делает паузу и внимательно осматривает склоненные головы омег, некоторые из которых при словах принца сразу стали по-настоящему понурыми, предельно ясно почему — они потеряли свой статус прямо сейчас. Но Намджуна отчего-то интересуют не все эти прелестные мордашки, а лишь один конкретный омега, который рядом стоит, от которого упоительно прекрасно пахнет медовыми персиками. Намджун ими дышит и словно самой жизнью наполняется. Принцу не должно быть дела — имел ли личный контакт Джин с БонСу или нет, но отчего-то ему хочется, чтобы «нет», ему хочется, чтобы омега остался чистым. Чтобы… что?! Что?! И самого себя эта неизвестность бесит! — Евнух Пак, вы точно должны знать, кто из наложников не может остаться в свите Его Величества.       — Конечно, Ваше Высочество! — кланяется бета принцу. — Их немного, но они есть.       — Тогда прошу всех их сделать шаг вперед, — у Намджуна ровный голос, безразличный даже. Он не должен был решать такие дела, он не омега, в общем-то, но вынужден был заниматься и подобным, чтобы навести во дворце хоть какой-то порядок, хоть его видимость. Наложники приказ принца выполняют, нехотя, но выходят вперед, уже потерявшие свой статус и положение. Всего четверо из двенадцати, а главное, среди них нет Джина. — Так как вы имели связь с покойным императором, быть новыми наложниками для Его Величества вы не можете, но у вас есть право выбора: можете уйти обратно в дом, — и это позор, Намджун это прекрасно знает, никто не захочет порченного омегу, — или остаться при дворе в качестве придворных омег. — Наложники молчат, словно в рот воды понабравши, у них только что рухнул весь мир, хотя, если они были достаточно умными, то должны были знать, что рухнул он с момента смерти БонСу. — В любом случае, у вас есть время подумать до завтра. А теперь все те, кто остался, — Намджун снова смотрит на Джина и мысленно бьет себя за это, — вы так же можете вернуться к своим семьям, — и снова же это позор. Войти во дворец просто, а вот выйти прежним уже нельзя. — Или же остаться при дворе, но не в качестве наложников. Его Величество не желает иметь собственную свиту, и мы должны его желание уважать…       — И все же, свита быть должна, — двери открываются, и в зал вплывает СонХва в роскошном огромном ярко-голубом ханбоке. Безумно дорогом даже по меркам дворца, хотя Намджун знает, что папа его из очень богатой и состоятельной семьи, которую он не имел честь видеть, ведь вся она, по словам СонХва, уже была мертва.       Наложники вдовствующему супругу кланяются, отходят в стороны, пропуская его к сыну. Это он должен был разбираться с проблемами внутреннего двора, а не Намджун, только отчего-то заболел вдруг, хотя сейчас выглядел очень даже здоровым. В любом случае, второй принц все это время думал, что папе просто нездоровится, ведь он закрылся в своих покоях и никого не пускал, видимо, где-то Намджун ошибался, чего-то он отчаянно не видел.       — Ваше Высочество! — СонХва сыну кланяется, останавливаясь рядом с ним. Намджун в ответ тоже кланяется и вопросительно смотрит на папу, не понимая, чего тот хочет. Юнги нужен лишь Тэхен, если ему навяжут кого-то еще… Намджуну даже страшно представить, что брат сделает в таком случае.       — Это давняя традиция, от нее зависит репутация императора, — поясняет СонХва, с легкой улыбкой оборачиваясь на наложников. — Свита императора обязана состоять из короля, отобранного и прошедшего специальный экзамен по особым критериям; шести королей-консортов и двора наложников. — Намджун кусает губу, сильно кусает, потому что папа, и правда, болен, если не понимает, что будет, если начать на Юнги давить и подсовывать ему эту свиту в постель?! Да он и зимний дворец спалит, и в этот раз со всеми его жителями, не позволив никому уйти! СонХва же внимания на сына не обращает. — Однако те, кто имел связь с покойным императором, все-таки не смогут войти в новую свиту, но у остальных есть шанс! — Улыбается старший омега. — Евнух Пак, займетесь отбором претендентов?       — Да, Ваше Высочество! — кланяется бета.       — Пока на этом все, — СонХва похож на бурю, налетел мгновенно, перевернул все с ног на голову, и тут же улетел по своим делам обратно, не собираясь разбираться с тем бардаком, который устроил. — У оставшихся чистых наложников есть возможность так же подумать — хотите ли вы остаться при дворе, и в качестве кого, или уйти. Традиции следует соблюдать, император это прекрасно знает! — Улыбается СонХва, и под новые, не менее низкие поклоны, плывет обратно на выход, даже не удосужившись объяснить Намджуну, что он задумал на этот раз.       А у принца кипит, выкипает терпение, грозясь просто из него раскаленной лавой политься! Он пожар, которым Юнги полыхает, постоянно пытается потушить, а СонХва его только сильнее и сильнее каждый раз раззадоривает, масла в огонь подливает словно нарочно! Словно не понимает, чем все закончится, словно не ощущает, какая напряженная и давящая атмосфера витает вокруг! Намджун не выдерживает просто, следом за папой вылетает из зала, пугает свиту, тянущуюся за СонХва, но родителя обгоняет, чтобы остановить и спросить зачем?! Зачем он все это делает?! Зачем злит Юнги?! Зачем Тэхена у него отобрал?! Зачем?!       — Ваше Высочество! — Намджун напротив СонХва останавливается, уверенно смотря на папу, не желая в этот раз просто сдаться, ему нужны ответы на все вопросы. Начиная с тех, откуда СонХва знал, что Юнги тогда спалит дворец, вызвав дракона, заканчивая тем, что он вечно ему палки в колеса пихал!       Омега легко улыбается, только своему сыну так улыбается:       — Да, Ваше Высочество, что-то случилось?       — Много, — кивает Намджун, хмуро сдвигая брови на переносице, — я о многом хотел бы с вами поговорить, желательно наедине, — принц одними глазами указывает на свиту СонХва, которая только и делала вид, что ничего не слышит, а на деле впитывала каждое слово.       — К сожалению, сейчас не получится, — отвечает СонХва, — во дворце завелись крысы, и мне срочно нужно с ними разобраться. — Намджун непонимающе вскидывает брови. — Я шел именно за этим, но услышал, что вы собрали омег в зале и решил к вам заглянуть.       — Какие крысы? — не понимает Намджун.       — Ю… Его Величество пригласил во дворец демонов, — конечно, обычно так и происходило, СонХва, даже хоть и был болен? — но знал обо всем, что творилось вокруг. И, видимо, ему тоже не нравилось присутствие кицунэ во дворце. Ох, если бы Намджун только знал почему! — Это неприемлемо.       Принц просто кивает, он согласен со всем этим, но все же…       — Ваше Высочество, ему не нужны наложники, не нужен король, вы же знаете, — Намджун отчаянно пытается достучаться до папы, дать ему понять, что кроме Тэхена Юнги никого рядом не примет, он же вспыхнет, ярче пламени, когда услышит об этом!       — Поверьте мне, — вздыхает СонХва, переставая улыбаться, — так нужно, так должно быть. — Сам своим словам кивает. — Они не должны быть вместе, — тише добавляет, заглядывая Намджуну в глаза. — А теперь извините меня, но мне нужно идти! — громче говорит, кланяется принцу на прощание и уходит просто, оставляя альфу с новой порцией вопросов в голове, которые, кажется, скоро ее просто взорвут!       Намджун выдыхает тяжело, устало, ему нужно поспать, восстановить силы и потом приняться за все дела бодрым и отдохнувшим. Но черт! Стоит только закрыть глаза, а Юнги или СонХва обязательно что-то натворят! Даже от Чонов нет столько проблем, сколько от тех, кто живет рядом!       Альфа оборачивается и тут же сталкивается с Джином, стоящим позади, явно собирающимся с ним заговорить, но никак не решающимся ничего сказать. Омега явно не ожидал, что Намджун вот так обернется, потому охнул вдруг, огромными, невероятно красивыми глазами глядя на принца. А альфа тоже хорош — даже аромат медовых персиков не ощутил.       — Я… я… — у Джина быстро-быстро забегали глаза, и он тут же назад отступил, склоняя голову, тихо шепча: — Простите, Ваше Высочество!       Намджун в себя приходит быстро. Он снова полную грудь аромата персиков набирает, тянет легкую, располагающую улыбку и смотрит на Джина беспрепятственно теперь, снова сканирует его всего черными глазами. Очень хочется снова на лицо посмотреть, и в этом он себе отказать не может, прося, хотя приказывая:       — Посмотри на меня.       Джин колеблется. Он обычный омега, изгой к тому же, а Намджун принц, он альфа, его папа сам СонХва, и Киму страшно даже на таком пустяке попасться, страшно, что их увидят, о них заговорят. Страшно!.. Но принц отдал приказ, и не повиноваться Джин просто не может.       У Намджуна сердце быстрее забилось, когда эти медовые глаза с его черными столкнулись. Эти прекрасные глаза, огромные и очаровательные очень. Весь Джин был невероятно красив, утончен и аристократичен. Не так, как Тэхен, красота девятого принца была божественно недосягаемой, а Джин был земным, но оттого не менее прекрасным.       — Вы что-то хотели? — Намджун ни взглядом не показывает, что омега его заинтересовал, что смотреть на него до наркотической ломки приятно.       — Ваше Высочество, — Джин жует губу, нервно сминает пальцами длинные края сиреневого пхо, нервничает, потому что он зашуганный и обиженный целым миром омега, у которого был один защитник, и тот резко исчез, страдая от не менее ужасной судьбы, которая ожидает всех омег. — Я не смею вас просить, но я не могу иначе!       — Говори, — легко откликается Намджун, и глубже себя напитывает упоительным ароматом, хочется даже глаза закрыть и мурчать от удовольствия. Но нельзя. Нельзя черт подери!       — Я не хочу быть наложником Его Величества, — Джин себя до крови за губу кусает, ведь его слова можно было легко расценить, как прямое оскорбление императора! — Я не могу вернуться домой, но и не хочу быть наложником боле. — Намджун заинтересованно голову склоняет к плечу, слушая. — Если я стану придворным омегой, то буду счастлив служить вашему дому, только… только у меня есть к вам небольшая просьба.       Намджун молча ждет, одними глазами подбадривает Джина говорить дальше. Но скрывает, что отчего-то счастлив, что омега не просто чист, он не желает оставаться наложником. Не понятно, почему принца это радует, но радует, даже помогает забыть, насколько вокруг все плохо, сколько вокруг проблем.       — Я могу попроситься к вам в свиту или в свиту к Его Высочеству СонХва? — Намджун даже замирает, не ожидая такого. А Джин всю свою храбрость собирает, потому что оставаться на побегушках у наложников, у другого принца или у императора, он просто не сможет! Юнги он боится, а в свиту остальных явно попадут бывшие наложники, и этот порочный круг издевательств над Джином никогда не закончится. А он просто хочет жить, тихо и спокойно жить, ему не нужна власть и богатства, просто спокойствие и тишина, насколько это возможно при дворе. — Я просто не могу остаться здесь, пожалуйста, помогите мне в этом!       И медовые глаза красивые, почти магические, смотрят на Намджуна в немой мольбе, в просьбе спасти. Принц не знает даже от чего и зачем, его мысли все еще застряли на том моменте, где омега попросился в его свиту. И это так прекрасно на самом деле, ведь у Намджуна будет невероятная возможность постоянно вдыхать аромат медовых персиков, смотреть на эти чарующие глаза, на пухлые губы и скулы высокие. У него будет просто возможность расслабляться, пока омега будет рядом. И вроде бы такой пустяк, Намджун прекрасно и без этого всего обходился, но альфа в глаза медовые смотрит, умоляющие, и отказать никак не может.       — Я буду рад видеть вас в своей свите, но с небольшим условием, — Джин вопросительно смотрит, кажется, готов все, что угодно выполнить, лишь бы его взяли, — улыбайтесь мне почаще, у вас красивая улыбка.       *****       Черный, ярко-черный и пушистый хвост недовольно разрезает воздух, сверкая даже в этой серости своим богатством и красотой. И один, а выглядит внушительнее, чем целый веер хвостов, опаснее. Вокруг него нет ни свечения магического, ни искры не разлетаются от его недовольных движений, но всего это совсем не надо, когда его пушистые, богатые бока властно разгоняют от себя сам воздух, демонстрируя свое недовольство и даже скрытую злобу.       Ветер мягкий, совсем не вписывающийся в ситуацию гуляет по саду, усыпанному густой темно-зеленой растительностью без разбавления ярких красок, здесь тоже пепел грязный, обманчиво белый жуткими хлопьями портил всю картину природной красоты. Да и в зимнем дворце, расположенном среди гор высоких, нелюдимом, за садом никто не смотрел, глупо было думать, что здесь начнут пышно цвести розовые кусты или даже обычная акация. Только ветер один здесь и был все тем же беспристрастным, он не мог с прежней силой налететь на дворец и его жителей, здесь его горы могучие сдерживали, потому он только ехидно шипел в листве деревьев, сыпля с них на землю пепел, и бесконечно повторяя, что от него в этом мире не скроется ничего, он знает все секреты всех в этом жалком и жестоком мире. Если бы заговорил, то многое бы изменилось всего за долю секунды. Потому ему и не дана возможность общаться, потому ему отрезали язык и оставили только глаза и уши, чтобы знал и молчал.       — Все-таки темная сторона прельстила, — Коэль стоит напротив СонХва, смотрит ему в глаза, но боковым зрением постоянно следит за одним черным хвостом лиса, от которого стоило ждать много неприятностей. В их первую встречу за много лет, Коэль просто ничего не почувствовал в СонХва, он просто не понял, кто перед ним, не увидел. Этот лис всегда мог отлично прятаться, глупо было рассчитывать так легко его поймать.       — А это уже не твое дело, братик. — СонХва криво улыбается, продолжая своим черным хвостом воздух месить. У Коэля целый веер хвостов, а выглядит он отчего-то все равно жалким рядом с ногицунэ.       — Все мое, — кицунэ хмурится, но дистанцию между ними не сокращает. СонХва очень сильный противник, а, черпнув тьмы в свое сердце, стал еще сильнее, непобедимее почти, включая, в каких условиях они сейчас находились. Вокруг смерть, хаос и война — для ногицунэ нет ничего более прекрасного, нежели все это, питающего его такой энергией, что он спокойно мог взорвать весь земной шар. — Я старший кицунэ в нашем роду, а ты угроза теперь. — СонХва только медленно качает головой, отчего его длинные серьги в такт этим движениям колышутся. — Ты прекрасно знаешь, что мы уничтожаем угрозу, ногицунэ не место в этом мире!       — А твое место не во дворце! — ледяным тоном цедит СонХва, и хвост его в воздухе замирает, чтобы продолжить резко выражать крайнюю степень своего недовольства.       Коэль выдыхает громко, с бесстрастным выражением лица глядя на брата. На бывшего теперь брата, с ногицунэ считаться родней совсем не хотелось.       — Тебя так это волнует? Из-за этого пришел и свою суть гнилую показал?       — Да, — СонХва отвечает ровным голосом, ни капельки не задетым словами лиса. — Дворец мой, ты изначально не желал вмешиваться в ход вещей, так и не мешай, уходи!       — Я бы может и поразмыслил над твоими словами, — мотает головой Коэль с печальной улыбкой, — но не теперь, когда я знаю, в кого ты превратился. — СонХва на это лишь криво усмехается, бьет хвостом по земле, и весь пепел с ближайших деревьев разом удивительным снегопадом падает на землю. Сила ногицунэ ужасна, но она безраздельно огромна. — Мы оба видели будущее! — Коэль никак на выпад силы брата не реагирует. — Я думал, ты просто хочешь вмешаться, просто не желаешь такого исхода, но теперь я вижу, что все иначе. — Коэль безрадостно усмехается. — Ты все делаешь ради себя! — У кицунэ загорается веер из хвостов золотистым светом, он дает, таким образом, своему брату понять, что недооценивать его силу тоже не надо. — Когда ты таким стал? Зачем?!       СонХва безразлично машет хвостом в воздухе, медленно так, тягуче. Обычный человек даже бы и не заметил, что ногицунэ почти адскую смесь готовящейся магии, таким образом, помешивает. Но Коэль видел, он ощущал, как что-то сильное и злое вместо ауры вспыхивает вокруг ногицунэ, давая понять, что играться с ним или считать не больше, чем помехой на пути, не стоит.       — Я сам захотел, — отвечает СонХва. И оно ясно, насильно тебя никто не сможет заставить хлебнуть тьмы, да просто в ней с широко распахнутыми объятиями тонуть. — В этом мире, добрым места нет.       Коэль не верит. Не верит, что дело только в этом, ведь с СонХва они братья, они росли вместе, вместе магии учились, ели, играли — все вместе! Коэль помнит, как маленький брат тогда еще отворачивался от всего темного, избегая подозрительного могущества. Сейчас же перед ним стоял настоящий демон, не брезговавший своей силой тьмы пользоваться для себя, уничтожая даже души на пути. Это ужасно, и причина явно не в том, что СонХва вдруг резко перехотел быть добрым.       — В любом случае, я не дам тебе и дальше действовать против Юнги! — заключает Коэль, и глаза его уверенно вспыхивают золотым блеском, давая понять, что лис будет за нового императора стоять до конца!       СонХва усмехается, легко так, словно совсем не напрягся от слов брата:       — Хочешь защищать его от меня? — Коэль уверенно кивает. СонХва губы лижет, трясет головой, продолжая: — Да вот только и сам знаешь, что спасать его надо не от меня. Коре нужно спасать от него. Не моя сила заставляет его жечь и убивать всех на своем пути, а он сам!       — Ты отнял у него Тэхена, — Коэль сдаваться не намерен, уж точно не перед ногицунэ, который умел заговаривать не хуже дьявольского змия. — Потому он сейчас и бушует. Ты прекрасно знал, что произойдет, если отобрать у него омегу, но все равно пошел на это! — рычит Коэль, и хвосты его еще ярче вспыхивают, выдавая его ярость. — Потому не смей говорить, что ты здесь не при чем! Юнги бесится, снова впал в свою ярость, потому что ты отнял у него Тэхена!       СонХва бьет хвостом по воздуху, и вокруг них, словно разом гаснет даже это серое небо, они мгновенно попадают в один из прекрасных звездных шаров кицунэ и ногицунэ, скрываясь от посторонних глаз. Это почти ловушка, включая, что хозяином этого мира был СонХва. Но Коэль отчего-то уверен, что заключать его здесь навсегда брат не станет, это рискованно и неоправданно даже для ногицунэ.       — Они не должны быть вместе! — СонХва рычит низко и руки в кулаки сжимает, не желает и сам своего срыва. — Тэхен не должен быть с Юнги!       — А с кем тогда должен?! — Коэль тоже злится, хотел остаться бесстрастным, но у них слишком разные взгляды на происходящее. — С Чонгуком?! С тем, кто собирается всю магию уничтожить?! Ты тоже погибнешь, если драконы падут! — Коэль дыхание переводит, головой качает, успокаиваясь. — Мы оба знаем, за что сами боги разгневались на Чонов, мы не должны допустить их повторного захвата власти. Они все уничтожат, и в этот раз боги не будут настолько милостивыми!       — Я защищаю Тэхена, — ровным голосом выдает СонХва, не моргая смотрит на брата. А тот ему не верит, верить ногицунэ — огромная ошибка. Он желает утопить Коре в огне, желает все уничтожить, а сам потом сбежит в божественное царство, затерявшись среди душ. Все ногицунэ одинаковые.       — Потому и бросил его как кость Чонгуку? — усмехается печально Коэль, тряся головой. — Прекрати мне врать, тебе не разорвать этот порочный узел, будущее должно свершиться. Если вмешаешься, еще хуже будет.       — Уж лучше он пусть будет с Чонгуком, чем с Юнги, который дальше своих «хочу» не видит!       Коэль устало выдыхает. СонХва на светлую сторону не вернуть, он уже не отличает добро от зла, для него все одно, все, лишь бы удовлетворить свои желания. Тьма его выжгла даже сильнее, чем божественная власть Юнги, который топил Коре в огне.       — Чонгук наш враг, — Коэль даже не старается пробить силу звездного шара и наружу выбраться, он не боится здесь застрять. Он просто знает, что какой бы тьмы не хлебнул СонХва, а оставлять брата здесь не станет. Потому и силы тратить бесполезно, изнутри шар не уничтожить. — Ты выбросил потомка драконов врагу на растерзание. — СонХва молчит на это обвинение, ничего в свою защиту не говорит. — Хотя, — Коэль безрадостно усмехается, — ясно чего ты добиваешься. Убиваешь потомков чужими руками, чтобы посадить своего сына на трон.       — Не тронь Намджуна! — предупреждающе рычит СонХва, и глаза его едкой тьмой вспыхивают. За сына готов убить кого угодно, даже родного брата. Он ЧинХена убил и брата сможет, для родителя нет никого священнее своего ребенка!       — Охмурил императора, чтобы власть к рукам прибрать? — Коэль не смеется, не язвит, говорит то, что думает, то, как все и выглядело на самом деле. — Понес от дракона, думая, что у тебя омега родится, что ты обе силы в своем ребенке соединишь?! Хотел стать всемогущим, не получилось, потому стал ногицунэ?! — Коэль кричать не хотел, но так уж вышло, что себя не сдержал, как и СонХва, хвост которого золотой плетью рассёк воздух, заставляя небо искусственное над их головами загореться ярким, уничтожающим пламенем. Не настоящим, но очень предупреждающим, терпению ногицунэ подходил конец.       — Я сказал — не тронь Намджуна! — рычит СонХва, а глаза его горят, горят яркой тьмой, которой полна его душа и сердце, которая шепчет все уничтожить, шепчет вкусить упоительной битвы с собственным братом. Но выдавать себя двору СонХва не станет так глупо! — Да, я изначально хотел, чтобы у меня родился омега, хотел сына, который унаследует сразу две великие силы, но если даже Намджун родился обычным, это не значит, что ты имеешь право его трогать!       Коэль кулаки крепко сжимает, многое хочет брату прямо сейчас высказать, но молчит. План СонХва все-таки провалился, у него альфа родился, а не омега. Унаследовать силу кицунэ могут только омеги; да, и со стороны драконов СонХва не повезло, в жилах Намджуна текла великая и могучая кровь божественных созданий, но ее было недостаточно, чтобы ими управлять. Оттого тот факт, что СонХва поддался в ногицунэ, кажется еще более оправданным.       — Я и не трону, — кивает Коэль, — пусть ты даже больше и не кицунэ, а причинить вреда твоему ребенку мы по-прежнему не можем — таков закон. Но мне вот что интересно, — СонХва раздраженно выдыхает, он собирался просто эту крысу выгнать из дворца, а не беседовать с ней! — Намджун ведь ничего не знает?       Ногицунэ кивает в ответ:       — И пусть пока будет так, не к чему ему еще разбираться со всем этим.       Коэль молча соглашается, но кое-что просто так оставить не может.       — И все-таки я не отступлю, я останусь на стороне Юнги, я против Чонов, — СонХва хмуро кивает, он знал, что будет именно так, к этому ведь все и шло. — Я верну Тэхена императору и надеюсь, что ты мне мешаться не будешь.       — Иначе что? — с вызовом в голосе цедит СонХва, а отблески искусственного пламени над их головами застревают на черной радужке глаз ногицунэ, предупреждают. СонХва сдаваться не станет, он обещал, он обещание сдержит!       Коэль глаза сужает и хвосты распушает еще сильнее, готовится, если ногицунэ вдруг нападет. Даже когда они детьми были, победить СонХва было почти невозможно и без магии, он знал, как ее обходить, как выигрывать без битвы.       — Мне придется всем раскрыть твой секрет, — предупреждает брата Коэль, уверенно стоя на своей позиции, не собираясь сдаваться точно так же, как и СонХва. Два упрямых барана! — Я не допущу, чтобы из-за твоего капризного вмешательства Чоны заняли трон! Если ситуация к тому приведет, я всем расскажу, что ты не просто лис, ты ногицунэ! После ты уже не сможешь жить не только при дворе, нигде боле тебе не будет покоя.       — Угрожаешь мне? — СонХва вопросительно бровь поднимает и выглядит так спокойно, что от этого страшнее даже, чем когда он в бешенстве перенес их в звездный шар. — Хочешь со мной войны?       — Мы и так воюем, — Коэль кулаки сжимает крепче, пряча в них силу, рвущуюся наружу против ногицунэ. Это инстинкт — защищаться от этих злобных созданий, предавших свой род и предназначение. — Как прежде у нас уже не будет.       — И не могло быть, — СонХва взмахивает хвостом, и они резко оказываются снаружи, обратно в мрачном саду. Ногицунэ даже хвост убирает, поправляет полы пхо богатого, подбородок вздергивает и только глаза, полные тьмы, выдают, кто он. — Я ровно, как и Тэиль не собираюсь просто оставаться в стороне и смотреть на то, как Юнги уничтожает все.       — Он уничтожает, потому что ты отобрал у него Тэхена! — Коэль устало трет виски и тоже веер из хвостов убирает, хотя ему прятать свою суть и не нужно. Его пригласили во дворец, как демона, лишь СонХва здесь прятался, маскируясь под обычного человека, не думая, что со временем он не будет стареть, и это вызовет массу подозрений. — Кстати, я нашел сына Тэиля.       — Да? — СонХва впервые по-настоящему заинтересованно на брата смотрит, потому что все это время думал, что еще одного брата он навсегда потерял. А Тэиль бы СонХва понял, он был бы на его стороне — омега в этом просто уверен. Лишь Коэль был слеп ко всему, продолжая твердить, что их долг защитить магию, иначе они исчезнут следом за драконами. Да, все это верно, но он слепо не замечал всей картины.       — Он здесь, тоже в столице, — Коэль себя за губу кусает, смотря куда-то в небо, словно мог увидеть там ребенка Тэиля, не мог, конечно, но пытался его энергетический фон так хотя бы прощупать, но Чимин отлично умел прятаться. Прямо, как СонХва, а еще был таким же упрямым, а еще, кажется, тоже склонен к тьме. Коэль бы не хотел потерять еще одну душу, но и приблизиться еще раз к Чимину не мог, тот мало того, что скрывался, так все еще был на стороне Чонов. — Он кисен, и он спит с Чонгуком.       СонХва криво усмехается. Судьба жестокая стерва, и шутки у нее более чем несмешные! Но отрицать ее величие было невозможно, она вот так свела вдруг давних врагов, нет, она свела убийцу и жертву. Невероятно!       — Сама Вселенная не желает быть на стороне Юнги.       — Нет, — отрицательно мотает головой Коэль, — это ваши с Тэилем упрямые решения к такому привели! Тэхен должен был остаться с Юнги…       — Его первым пометил Чонгук, скажешь, в этом я тоже посодействовал?! — СонХва угрожающе сверкает глазами на брата. — Как я уже говорил — не допущу, чтобы Тэхен вернулся к Юнги. Он должен жить!       — Судьбу не изменишь!       — А я постараюсь!       — Я не дам тебе этого сделать! — Коэль отрицательно мотает головой. — Боги будут на моей стороне!       СонХва улыбается, облизывая предвкушающе губы:       — Так обратишься к Богам за помощью?       — Все сделаю, чтобы Чоны проиграли! – Коэль гордо подбородок вздергивает. — Ты ногицунэ, и ты жаждешь теперь все разрушить, война для тебя как божественный нектар. Я не позволю тебе выиграть, не позволю выиграть Чонам и уничтожить магию!       — А я не дам Тэхену умереть! — СонХва подбирает длинную юбку, чтобы не мешалась при ходьбе. — И в этом я не уступлю даже перед тобой, брат!       *****       Грязно-красный, оранжево выцветший с отвратительными серыми, почти порой черными клубами удушающего, смердящего дыма. Пожар может казаться красивым, может захватывать дух, но на деле он просто стихия, уничтожающая в жадном порыве все, до чего только может добраться. Стихия голодная и неудержимая, она раскидывает свои руки жаждущие, горящие во все стороны, хватает и хватает, тащит буквально все только к себе, чтобы с протяжным треском пожрать, уничтожить и хохотать, танцуя свой собственный адский танец, расплевываясь в стороны искрами, широкими языками пламени. А на фоне всего этого едкий дым вьется, его ветер подхватывает и крутит и вертит, коптит, словно само небо. И картинка резко из прекрасной оранжевой превращается в отвратительно грязную. А еще отвратительнее, что где-то там, в этом диком пожаре, в муках, умирает невинная душа. Омега не может этого видеть, но отчего-то ясно это ощущает, глядя далеко на линию серого горизонта, где всего час назад пронеслись двое драконов, выжигая какую-то деревню или охранный пост — Тэхен уже этого не узнает никогда.       Напротив омеги в беседке сидит Чонгук довольный собой, он намеренно гнал своего коня, чтобы успеть прямиком к ужину, чтобы насладиться не едой, а ароматом прекрасным нежного хлопка, видом омеги, самого прекрасного омеги во всей стране. И оттого, что ощущал при виде Тэхена, его бесило, потому он специально настоял в этот прохладный вечер на ужине в открытой беседке в саду. Не для того, чтобы омега замерз, чтобы ему было некомфортно в своем летнем ханбоке здесь, а чтобы он видел, как безумство Юнги уничтожало все на своем пути. Чонгук просто знал, что император в ближайшее время нанесет удар по северной границе, жалкий предупредительный удар — ведь это все, что он мог в условии, когда Тэхен был во власти Чонгука. Альфа фактически кидался больно в принца информацией о том, что его брат, а по совместительству и любовник, монстр, уничтожающий и виновных, и невинных. И провокация Чонгука идеально удалась — Тэхен с момента, как драконы появились на горизонте, не отрывая взгляда, туда смотрел. Холодными, словно ничего не чувствующими и не ощущающими глазами, но Чон-то знал, что омега испытывает настоящий ураган эмоций. Он ведь даже к еде не притронулся и дело совсем не в том, что Чонгук сидел рядом, вовсе нет.       — Наверное, Чимин уже вам все рассказал, — альфа смотрит, как длинные ресницы медленно вспархивают, и как глаза карие, волшебные устремляются на него, но словно и не видят. Омеге было больно. Браво! Чонгук отлично справился со своей задачей — доказал самому себе, что ничего к принцу не испытывает. — Ваш брат — монстр, — скалится Чон, — он уничтожает целые деревни, выжигает их вместе с людьми. Просто истребляет неугодных, в которых записывает каждого, кто стоит у него на пути, — Чонгук набирает полную грудь аромата хлопка и продолжает с довольной улыбкой: — к вам!       Тэхен молчит, он отлично знает, что все это правда, знает, что Чон ее произносит только ради того, чтобы сделать больно. Но все его слова по-прежнему остаются правдой. Юнги превратился в настоящего монстра, не смог остаться на стороне света, погряз во тьме, выполняя каждое тихо нашептанное желание своих демонов. Превратился в убийцу, в слепого убийцу, который уничтожает всех на пути… да, к нему, к Тэхену. В каждой невинной смерти виноват именно принц, именно он был причиной сумасшествия. Он стал причиной, по которой двое альф тянули страну в разные стороны на себя, как одеяло, разрывая нитки жизни каждого невинного жителя. Все смерти на руках Тэхена, все из-за него.       — Вы называли чудовищем меня, но поглядите, что вытворяет ваш брат!? — Чонгук безрадостно усмехается, глядя в карие глаза, все еще не пускающие к себе в душу, все еще холодные и уверенно настроенные против Чона. Отлично-отлично! Альфа никак не может себе простить того мгновения слабости, которое случилось у него сегодняшней ночью на открытом коридоре на улице, когда он так бездумно признался Тэхену! Даже если его слова, и правда, даже если он и испытывает хоть что-то запретное к омеге, то должен был молчать об этом, не должен был выдавать того, что вдруг затеплилось на душе. Это Чонгука очень злило, и потому он стремился сделать принцу особенно больно, чтобы скрыть хоть долю положительного впечатления о себе. — А там ведь обычные люди, не солдаты, защищенные доспехами и вооруженные мечами и стрелами, там обычные люди, — Чонгук все это тихим голосом произносит, ему на деле наплевать на всех, кто там от безумия Юнги погибает, он просто наслаждается тем, как маленький огонечек в карих глазах напротив дрожит. Тэхену далеко не все равно! Тэхену очень больно, безумно от этих слов и от осознания, что все это правда. У омеги внутри пламя бушует, поедает его душу, наполняя тьмой и заливая раны, и так незажившие, кровью ядовитой, чтобы боль была просто невыносимой. Принц так боялся своего Юнги потерять, так мечтал о счастливом конце хотя бы для одного из них, — а получил жестокую реальность, в которой их несчастье поедало, словно саранча, все вокруг. Тэхен должен был это остановить, он должен был снова сжать в объятиях Юнги и молить его, чтобы он успокоился, чтобы вспомнил о своем обещании, чтобы перестал превращаться в монстра, перестал уничтожать страну и ее безвинных жителей, купаясь в своей силе. Тьма прельщает — Тэхен это и сам знает, не потому что видел не раз в глазах любимого, а потому что слышал порой прекрасный шепот и в своей голове.       — Если так пойдет и дальше, — Чонгук наигранно вздыхает, а сам губы в оскале тянет, — то, кажется, он вскоре забудет даже вас! — Тэхен знает, что не должен Чона слушать, знает, что тот его специально травит, чтобы мучениями насладиться. Но уши не заткнуть, это станет даже не столько проявлением слабости, сколько дополнительным поводом для альфы понять, что он в правильном направлении сейчас давит. В правильном, потому что тогда, на корте, когда Юнги вызвал дракона и натравил его на Чонгука, он забыл, что, таким образом, может убить Тэхена, забыл и о Тэхене, когда дракона не остановил, обо всем забыл. Он забыл своего омегу тогда. И это… да, это было очень страшно! — Власть его не просто пьянит, а сводит с ума! — усмехается Чонгук, довольный собой. — И вся ваша восхваленная любовь канет в этот же огонь, — продолжает альфа, — он променял вас на власть и трон.       — Неправда, — тихо шепчет Тэхен, сжимая кулаки под столом, чтобы заглушить боль, которая ядовитыми иглами пронзала его сердце, измывалась, намеренно глубже вкручивалась в мягкую плоть, чтобы боль доставить еще большую, чтобы принц в ней просто загнулся.       Чонгук лижет губы, хищно улыбаясь. Как он и предполагал, его слова до омеги дошли, задели, а не остались лежать тонким слоем пепла, который снова сыпал с неба, разнося ярость Юнги даже досюда. Это и к лучшему, когда вся страна восстанет против такого тирана, у Чонгука будет абсолютное превосходство, даже против проклятого дракона.       — Неужели? — Усмехается Чон. — Пока вы были с ним, он не завоевал для вас ни трон, ни новые земли, он ведь не дал вам ничего, — черные глаза альфы сверкают скрытым превосходством. — Но вот я вас забрал, и он стал императором, пошел на братоубийство ради этого. — Тэхен молча слушает, а внутри буря, в которой он весь исчезает. — А про вас так и не вспомнил, даже ни разу не попытался с вами встретиться, — усмехается Чонгук криво. — Я думал, будет бороться, но он просто сдался.       — Юнги не хочет мне навредить, — Тэхен говорит ровным и очень уверенным голосом, но отчего-то не уверен в своих же словах. Чонгук травил лучше любого яда. — Я попросил его, чтобы он…       — Не превратился в монстра? — подсказывает Чон, улучив удобный момент, чтобы влить еще яда. Ведь так приятно уничтожать своего врага, делая больно не столько физически, сколько эмоционально и морально. — Но он уже монстр, ко всему прочему, он не просто вас собирается забыть, он не выполняет даже обещания, которые вам дал! — И снова Чонгук прав, снова прав, снова травит, выжигая саму душу. — Я вот обещал, что буду делать вам больно, я держу обещания! — Улыбается довольно альфа, толкая язык за щеку, вальяжно откидываясь на спинку стула, скрещивая руки на груди.       Тэхен молчит, смотрит в черные глаза, но явно видит не их. Ему не просто больно, ему отвратительно сейчас, потому что он Чонгуку верит. Потому что Юнги сошел с ума. Потому что драконы парят над Коре, уничтожая всё и всех, кого только могут. Потому что все это безумие началось из-за Тэхена, потому что он причина каждой смерти. Он хотел как лучше, уходя от Юнги, удерживая Чонгука от него подальше, не давая ему напрямую манипулировать собой из-за омеги. И Чон не мог сейчас воздействовать на дракона, зато тьма могла, зато вот тьме Юнги отдался, кажется, полностью, без остатка.       Если так пойдет и дальше, то Юнги от собственных подданных получит нож в спину. Никому не нужен император, готовый выжечь всю страну из-за собственной прихоти.       Решение только одно — Тэхен должен постараться вывести брата обратно на свет, должен с ним увидеться, взять за руку, может даже поцеловать, но вытащить из болота, отгоняя от него демонов. Он должен был спасти свою любовь, потому что больше никто не мог.       — Отпустите меня, пожалуйста, к нему на один день, — неожиданно произносит Тэхен, а Чонгук даже улыбаться перестает, думая, что ослышался.       Сделать что?! Отпустить к кому?! Омега с ума тоже сошел следом за братом?! Головой ударился или настолько отчаялся, что даже запросил у альфы, от которого не желал принимать подачек никогда!? И на что он рассчитывает?! Думает, что Чонгук согласится, что он такой весь добрый и правильный, что поверит принцу и отпустит его обратно к своему врагу?! Он ведь может и не вернуться! Хотя у Чона на этот счет есть способ давления — метка. Он сам себе вспорет горло, если что-то пойдет не так. Стоп! Он ведь совсем не собирается прихотям омеги угождать!       Чонгук тихо рычит, недовольно пока, хотя в любой момент может вспыхнуть, сметая все на своем пути:       — Ч-Т-О?! — по буквам произносит, опасно полыхая на Тэхена черными глазами.       — Отпустите меня к нему на один день, пожалуйста, — повторяет омега. — Я могу его остановить, могу не дать уничтожить все Коре, ведь это и вам не нужно. — Дыхание переводит, толкает кричащую внутри гордость подальше, крепче сцепляет пальцы под столом и добавляет: — Я готов сделать все, что угодно ради этого.       Чонгук собирается зарычать, стол с психом перевернуть и орать: «Нет!», чтобы все знали, что омега только его, и умрет он тоже с ним рядом! Но последняя фраза Тэхена альфу от этого удерживает. Он на стуле выпрямляется, оценивающим взглядом обводит хрупкое тело под пышной одеждой, и демонам своим отказать никак не может:       — Вы знаете, чего я хочу.       Тэхен знает, отлично все это знает. Осознавал, к чему все ведет еще тогда, когда предлагал альфе эту сделку. И на горло своей гордости потому наступает, пускает больше холода в кровь, чтобы замерзнуть, чтобы боли не ощущать, чтобы не ощущать себя грязным и испорченным.       Вместо этого омега из-за стола поднимается, продолжает смотреть, не мигая, в черные, укрытые тьмой жаждущей, глаза. Ненавидит себя, но осознает, что другого способа у него с Юнги увидеться и спасти его, не будет. Потому молча, подняв ледяные руки, легко развязал на талии пояс ханбока, позволяя ему пушистым облаком приземлиться прямо вокруг своих ног.       Чонгук смотрит, внимательно смотрит, не только за плавными движениями, еще и за глазами, укрытыми колючими льдами, не пропускающими к себе в душу. Тэхен стоит только в нижней рубашке белоснежной перед альфой, и она лишняя. Принц знал, на что идет, знал, что будет противно и нелегко, но стягивая с себя и этот кусок ткани, оставаясь перед альфой по пояс обнаженным, не осознавал, что этого позора ему с себя будет никогда не отмыть.       Чон глазами черными жадными скользит по медовой коже, по тонкой коже, за которой где-то отлично просматриваются даже кости. И правда, хрупкий. Кажется, надави слегка и развалится. Но красивый. Богом выглядел для Чонгука тогда на корте, в огненно-оранжевом ханбоке. И сейчас, обнаженный по пояс, с медленно вздымающейся грудью, с волосами длинными, лижущими кожу от каждого дуновения ветра, с льдами в прекрасных карих глазах — все еще был богом, но уже другим. Искушающим, запретно-прекрасным богом. И отказать себе в удовольствии вкусить этого искушения альфа никак не может.       Чонгук медленно поднимается со стула, хищными глазами сверкая на Тэхена. Бога нет, и не было, лишь маленький омега — жертва для кровожадного охотника.