Dragons descendants

      Красота — великая и редкая сила, способная поставить на колени целую империю, развязать войну, влюбить и подчинить, уничтожить, выжечь насквозь в абсолютно точно добровольном порыве. Красота ценилась всегда, и, несомненно, будет продолжать цениться. Но ее уровни, ее сила влияния бывает разной. Есть ложная красота, искусственная, есть духовная — редкая в наши дни, а есть та, что родилась, словно из тьмы, к ней страшно прикоснуться, но соблазн слишком велик, чтобы себя сдерживать. И есть ее много видов, но самая редкая, та, к которой вечно тянет — неидеальная. Вот такой парадокс. Глазам, да, самому человеку, на самом деле, может надоесть смотреть на что-то столь изысканное и правильное, не находя в нем изъянов, — это скучно и как-то слишком уж тривиально. А вот красота, в которой маленькие черты, словно неправильно вписываются в картинку, разбавляют ее красками, сверкают и играют — притягивает. Каждой душе нравится открывать что-то новое, и здесь то же самое — разглядывая эту неидеальную красоту, мы каждый раз находим в ней что-то новое, будь то родинка, разный разрез глаз, трещина на губе. Да что угодно может стать толчком, чтобы данная красота стала для нас самой-самой.       Для Чонгука самый — это Тэхен.       Никто из омег больше не обладал этой божественной красотой, никто не был наделен даром буквально приклеивать к себе внимание черного сердца альфы и желать, постоянно желать этот аромат хлопка, его обладателя.       У Тэхена на шее покоится тот самый редкий бриллиант ярко-синий, который Чонгук ему подарил в качестве ошейника, но он жалкой подделкой выглядит на фоне обнаженной красоты принца, затмевающей собой абсолютно все. Чон до последнего думал, что омега не решится, что, гордо голову задрав, просто уйдет, бросая колючие ледяные взгляды на Чонгука. Но Тэхен отчасти альфу удивил, приятно удивил, если не думать о том, что делает он все это ради своего проклятого брата!       Чонгук хищником плывет к принцу, слизывает с губ сладкий, упоительно-наркотический аромат хлопка, жадными глазами заново окидывает полуобнаженное тело. И демоны в голове кричат, вопят и бесятся, подталкивая Чона не медлить, сократить расстояние, отделяющее его от омеги, и просто насладиться этим телом и его обладателем, выяснить, — а настолько ли Тэхен сладкий, настолько ли вкусный, каким кажется? И как тело это будет дрожать в руках альфы!?       Чонгук низко рычит, сам себя мыслями изводит, ощущая, как руки горят огнем в желании прикоснуться к омеге. А во рту слюна скапливается, и зубы зудят — настоящий хищник, мечтающий свою добычу разорвать.       Тэхен по-прежнему продолжает стоять, ни единой мышцей на лице не выдавая, как ему тяжело на самом деле. Он не терпел чужих прикосновений, ненавидел сальные, жадные взгляды альф на себе. А сейчас стоял перед ненавистным Чоном полуобнаженный, лично разрешая ему к себе прикоснуться, и не только прикоснуться. Чонгук хищный зверь, он с первой встречи дал понять, что его в омеге интересует. Но так ли велика цена, чтобы снова увидеться с братом, с Юнги, без которого на части разрывало сердце?! Тэхен все стерпит, омеги умеют терпеть, и он стерпит даже такое унизительное и противное. Главное оставаться холодным, не давать себе ни грамма эмоций испытывать, не давать слезам удушающим ходу. Никто слез Тэхена не увидит, никто!       Чонгук как тигр скользит за спину принцу, любуется все, сам себя дразнит, осматривая сладкое тело, к которому невероятно тянуло. От тонкой, изящной красоты Тэхена, честно, дух захватывает, воздух в легких выдавливается стопроцентным ароматом хлопка. И Чонгук больше терпеть не может, когда мягких волос касается, в который раз отмечая их невероятную шелковистость. А потом грубо откидывает их на плечи омеги, резко сокращая расстояние между ними до минимума.       Альфа носом ведет по длинной, тонкой шее изящной, собирает аромат самый потрясающий, даже глаза прикрывает от удовольствия. Но демонам этого всего мало, они словно Чонгука изнутри разрывают, сами желают к заветному прикоснуться; но альфа их не пускает, Тэхен теперь принадлежит только ему одному. Чон руки кладет на тонкие бока, мурчит буквально от этого, потому что — да, кожа у принца не просто медовая, она такая же нежная и сладкая даже на ощупь. И пальцы к ней прилипают, потому что не трогать теперь, вкусив кусочек желаемого, Чонгук не может. Ему даже хочется эту кожу великолепную пометить, хочется синяки оставить цветущие букетами, чтобы все знали, чей теперь омега. А еще хочется Тэхена на этот стол повалить и делать с ним все, что так соблазнительно шепчут демоны в голове. И наплевать, что они в открытой беседке, слуг Чонгук выгнал с самого начала, никто не станет им мешать.       Тэхен терпит, больно себя за губу кусает, натягивает мысленно огромное, удушающее снежное одеяло, чтобы в нем все заморозить, самого себя заморозить. Чтобы не выдать, что противно, что отвратительно от самого себя, который на такое согласился. Чтобы не выдать Чонгуку своих эмоций, в которых Тэхену больно. Для альфы это станет лишним поводом для радости, а омега не должен давать в ответ ничего. Замерзнуть и не позволять чувствам властвовать над собой — вот единственный выход из ситуации, которую сам Тэхен и создал. Но ради Юнги… ради своей любви принц готов на многое. Он готов терпеть, но в душе, глубоко в душе, люто ненавидеть себя в первую очередь, Чонгука во вторую, ведь он на условия без раздумий согласился.       Альфа на пробу губами касается тонких плеч, сцеловывая с них аромат самый чарующий, единственный, который стоит внимания Чонгука. Вкусно. Чон улыбается, смакуя сладкий хлопок на языке. А демоны в припадке бьются, им мало, им предельно, безумно мало. Чонгук целует еще, но уже увереннее, с долей садистского наслаждения ведет дорожку жадных поцелуев выше по красивой шее, слушая как внутри разгорается настоящий пожар, как вопят демоны, поджигая сами себя, как вены наполняются ядовитым желанием. Чонгуку откровенно наплевать на чувства Тэхена; омега сам предложил, сам разжег это пламя, Чон ведь его даже не заставлял, но отказаться от такого предложения не мог. Тэхен желанный, черное сердце альфы желает его без остатка.       Чонгук на ухо принцу рычит, сильнее сжимает тонкие бока, подцепляя пояс паджи, который им дико мешал, но пока стягивать и штаны с Тэхена не спешил — нужно еще поиграть. Нужно вывести это ледяное изваяние на эмоции. И к счастью, к своему счастью, Чонгук отлично знает, как это сделать. Альфа одной рукой волосы Тэхена убирает, открывая вид на метку, единственное, что портило красоту этой медовой кожи. Края раны зажили неплохо, но белые идеально ровные рубцы от отпечатка зубов Чонгука все равно остались свидетелями принадлежности омеги Чону.       Альфа нехорошо улыбается, ничего не говорит, но и не надо, ведь омега и так осознает, что целым из лап хищника не выберется. У Тэхена где-то внутри рождается дикая дрожь, но он ее тут же замораживает, чтобы на поверхность не выбралась. Если принц позволит себе хоть чертову долю эмоций выразить, то сломается, утонет в этой боли и уже не выплывет на поверхность. Он знает это точно, тогда, когда он на Чеджу осознал, что брата любит, когда не знал, что их чувства взаимны, было невыносимо так же. Но тогда все повернулось в лучшую сторону, с ним был Юнги, которого он так сильно, чертовски сильно любит! А сейчас рядом Чонгук, которому нужно именно что сделать Тэхену больно, наслаждаться его страданиями. Принц должен выкинуть себя же из своей головы, оставив лишь пустое место, лишь тело, которому нет ни до чего дела. Но так сложно, ведь его трогают чужие руки, чужие губы прикасаются. Чужой альфа, с которым быть невыносимо. Но омега справится, вынесет все, лишь бы с Юнги встретиться еще раз, всего раз — это как глоток воздуха, свежего и чистого воздуха, любви настоящей. Ведь здесь Тэхен наполняется тьмой, его со всех сторон тьма кусает, Чонгук ею травит. И выбраться принц не может, но хотя бы глоток, один маленький глоток света, слепой надежды ему был нужен.       Альфа глубоко вдыхает аромат хлопка, кажется, от его концентрации у Чона даже голова начала кружиться, но он все равно дышит, все равно жадно наполняет легкие новым наркотиком, медленно скользя пальцами по тонким бокам выше. Тэхен, и правда, очень худой, под руками Чона отлично ребра прощупываются, хрупкие, размеренно вздымающиеся от каждого вдоха омеги. Нужно заставлять его есть больше, чтобы хоть немного выправился, даже Чимин, который предпочитал соблюдать особый режим питания, чтобы оставаться сладкой деткой для глаз альф, не был таким худым; из Тэхена, словно все соки вытягивали. И Чонгука это отчего-то настораживает, но не настолько, чтобы забыться и прервать свое увлекательное занятие, а именно — поедание мягкого тела, а главное души омеги.       Чон легко языком слизывает еще одну дозу аромата хлопка с тонкой кожи шеи, а Тэхен все продолжает каменным изваянием стоять в кольце жадных рук альфы. Не отталкивает и не притягивает к себе — никак не реагирует. Чонгука это бесит, потому что играть с пустышкой было совсем неинтересно, скорее даже, это приводило черное сердце в медленно закипающую ярость, в которой демоны с улыбками-оскалами ставили котел на адский огонь, с наслаждением помешивая варево, в котором утопят Тэхена, чтобы потом поедать его было вкуснее. Чонгук языком скользит вплоть до метки, аккуратно ее губами касается, и ждет, когда омега отреагирует, когда сдастся, больше не имея силы все это терпеть. Но принц не произносит ни звука, даже его дыхание остается ровным, а сердце все таким же холодным.       Чонгук рычит тихо, предупреждающе. У него глаза сверкают, но Тэхен этого, конечно же, не видит. Он просто терпит едкую боль, закрывшись за ледяной стеной и все. Потом, он потом сам сожрет себя ненавистью к себе же. Зато Чонгук не готов ждать, он в ярости вонзает зубы в метку снова, не рвет кожу, не пускает кровь, хотя очень хочется, но делает больно, просто проходясь по старым рубцам своего же проклятия повторно.       Тэхен до крови кусает губу, глаза жмурит, не позволяя себе ни всхлипнуть, ни жалкой слезинки пустить. Терпеть. Терпеть — удел всех омег. И принцу даже не столько физически больно от укуса, сколько духовно, потому что это Чонгук и это опять метка. Да, ее канал связи был закрыт, но не полностью, особо сильную, намеренно сильную боль, Чон мог передать омеге, особенно, когда с такой яростью снова сжимал его в своих тисках, непонятно как удерживая себя, чтобы заново не пустить сладкую кровь.       Чонгук руки выше поднимает, оглаживает медовую кожу, наслаждаясь ее мягкостью, а сам продолжает Тэхена, как суку непослушную, за загривок держать зубами. Долго омега не протянет — Чон точно знает, он уже сейчас ощущает, как принц напрягается, до этого был мягкий-мягкий, а сейчас мышцы силой налились, а значит, ему не все равно, значит, долго оборона не простоит. Чонгук же ради этого и старался подарить побольше боли.       Альфа рычит сквозь стиснутые зубы, больнее прикусывает, с наслаждением ощущая, как Тэхен от этого напрягается еще сильнее, но все еще держится, все еще не дает слабины. А Чонгука это бесит! Он резко руками хватается за пояс на штанах принца, не желая и дальше медлить, и вот тут омега дает впервые заметную слабину, укладывая ледяные руки поверх чонгуковых.       — Я сам, сам… — выдыхает тихим, ослабленным голосом Тэхен, заставляя Чона в бешенстве сгореть за сотую долю секунды полностью, без единого остатка. Он думал, что омега его оттолкнет сейчас, не даст себя раздеть, пойдет на попятную, убегая от своего хищника, но все складывалось иначе. Сломлен, но не свержен. Тонет в боли, но Чонгуку этого ни за что не покажет. А альфа на взводе, он уже праздновал победу, когда Тэхен его так жестко скинул с первого места, потому сейчас себя контролировал плохо, осознавая даже, что потом своих же ошибок будет не исправить.       Чонгук грубо Тэхена к себе лицом разворачивает, больно за голые плечи держит, и смотрит в глаза карие. Не в ледяные только. Думал, что снова нарвется на эту непробиваемую стену, а ждал его взгляд, который альфа никогда не забудет. На него смотрел маленький, беззащитный, жалкий омега, который ничего не мог сделать против Чонгука, не мог его остановить, ведь сам все начал, ради такой глупой, ничтожно-отвратительной цели. И в глазах его отражалось это — ненависть к себе за этот поступок, выедающая душу, ядовитая ненависть. Когда Чонгук брал омег против их воли, видел на их лицах одно и то же из раза в раз — ненависть к альфе, мольбу и страх. Но никогда прежде не видел, чтобы омеги вдруг начинали ненавидеть себя же, злиться на себя. А еще, что не менее важно, они не смотрели на Чонгука с таким не скрытым отвращением в огромных, вселенски прекрасных глазах. Тэхен ненавидел за этот поступок себя, но испытывал к альфе прямое отвращение, ведь тому было наплевать на чувства омеги в этот момент. Он как настоящий монстр, как зверь шел на поводу своих инстинктов, не замечая ничего. И Чонгука все это не должно было волновать — Тэхен враг, он должен страдать, утопая в боли, но отчего-то альфа резко остывает. У него в черных глазах гаснет пламя, демоны с виновато-понурыми головами расходятся по своим углам, не смея больше смотреть на омегу, перед которым показали всю степень своей жалкой натуры. Чонгук отпускает плечи Тэхена и делает шаг назад, сам себя лишая наркотического аромата.       Омега просто стоит, стоит и смотрит, ничего не говорит, но ему слов и не надо вовсе, чтобы Чонгук все разом понял. Альфа руки в кулаки сжимает, выдыхает протяжно, чтобы полностью освободить мозги от своего любимого наркотика и уходит. Просто разворачивается и уходит, оставляя омегу одного.       Тэхен продолжает стоять, продолжает внимательными карими зрачками следить за удаляющейся фигурой Чона, пока она не скрывается за укрытыми сумерками розовыми кустами. И только тогда позволяет себе без сил рухнуть на колени, хватаясь хаотично за свои одежды, чтобы укрыть себя грязного и испорченного от своих же глаз. У Тэхена внутри, словно каждый орган ноет, все огнем полыхает, и льдами больше не сковать — силы уже просто для этого нет! Омеге плохо, ему разрыдаться хочется, руками сжимая себя, чтобы сердце успокоить, чтобы вырвать его к черту, ведь ощущать эту боль ядовитую просто невыносимо! Но он не заплачет, ни за что не заплачет! Проглотит все свои чувства, всю боль проглотит, но останется сильным, снова поднимаясь из пепла, как феникс. Но так тяжело с каждым разом становилось скрывать свои чувства, просто давить их в себе. Плотина долго не выдержит этих заморозков и потепления снова и снова, однажды она сломается. Тэхен только надеется, что продержится он в этом адском режиме подольше, прежде чем окончательно склонится во тьму, падая перед Чоном на колени.       Омега глубоко дышит, силы восстанавливает и свое ледяное спокойствие. Одевается заново, не может только даже смотреть на свое обнаженное тело, ему все кажется, будто оно грязное, испачканное этим самым отвратительным пеплом, и уже не отмыть никогда. У Тэхена в горле ком из слез, но он его глотает, не позволяет себе быть слабым, одевается полностью, распрямляет складки на ханбоке, волосы, как может, ровно начесывает пятерней и громко выдыхает ядовитый воздух с ароматом первого снега, чтобы, снова заперев все свои эмоции внутри, двинуться обратно в ханок, в свои покои.       — Ваше Высочество! — к омеге спешит его евнух, быстро семенит по выложенной белыми камнями дорожке, явно стремится успеть.       Тэхен просто смотрит, замирает подле ступенек в беседку и просто смотрит на евнуха, ожидая, когда тот доложит, зачем так спешил к принцу. Омега его не обвиняет и не испытывает к нему злости, потому что Тэхен сам предложил эту грязную сделку Чонгуку, а захотел бы альфа его взять, и бета ничего бы не смог сказать своему господину. Слуг всегда во всем винят, но они на деле просто выполняют свой долг и не боле.       — Что-то случилось?       — Господин Чон приказал приготовить для вас повозку для поездки во дворец.       *****       Звонкое напряжение, протяжное и злобное голодным зверем рыщет в самом воздухе, ожидая, когда кто-то решится выйти из своего укрытия, показать свою силу. Но сила этого метафизического, но отчего-то физически ощутимого давления выше, мощнее, тронуть ее равносильно тому же, что и подписать себе смертный приговор. Когда напряжение в ярости своей разорвется, заливая все красными сгустками настоящей крови, вот тогда обычно люди и узнают, какова настоящая цена, которую придется заплатить, чтобы выпустить хоть часть проклятого напряжения наружу.       Юнги считает, что залить весь дворец кровью, отличное решение. Перерезать горло этому удушающему напряжению, что парит в воздухе, и, просто поддавшись его влиянию, и влиянию дракона внутри, устроить еще одну кровавую баню! Видимо, когда он спалил старый дворец, когда убил брата, да и много кого еще, этого оказалось все же недостаточно, чтобы показать какой силой император владеет!       СонХва даже бровью не повел на явно недобро повисшее между ними напряжение. Он Юнги не боится, в мире есть силы, куда могущественнее разозленного дракона. А еще омега слишком упрям в своих решениях, в которых уступать императору, даже не был намерен. Он не позволит Юнги снова воссоединиться с Тэхеном, это станет крахом просто! Крахом для маленького омеги.       — Вы обязаны выбрать свиту, — гнет свою линию СонХва, а Коэль, стоящий в стороне, ничего сделать не может. Он при дворе никто по сути, ногицунэ — вдовствующий супруг покойного императора ЧинХена, Юнги — нынешний император. Коэль даже влезть в их разговор не может. — Того требуют традиции.       — Плевать я на них хотел! — рычит Юнги, полыхая огромными ярко-оранжевыми глазами на СонХва. Только тот факт, что он папа Намджуна и удерживал дракона от желания его убить! — Пора переписывать традиции!       — К сожалению, все, что касается внутреннего двора, вы изменить не можете, — СонХва не отступает, никогда не отступает. — Лишь старший омега — я — имеет право создавать и отменять традиции внутреннего двора, его права и обязанности. — Юнги на честном слове себя держит, полыхает яростью, клокочущей глубоко внутри, предлагающей все проблемы решить самым быстрым и легким способом — убить всех неугодных. — Будь у вас супруг, и он бы имел власть во внутреннем дворе. — СонХва тянет легкую улыбку. — И вы должны в ближайшее время выйти замуж, император должен поскорее обзавестись наследником.       Терпению Юнги приходит конец! Он яростно рукой ударяет по подлокотнику трона, ощущая, как в венах кровь выпарилась в чистую лаву, заставляя альфу в своем бешенстве сгорать живьем, принимая свое сумасшествие как дар, а не проклятие, в котором хотелось убить СонХва, осознавая, какие за это грядут последствия. Намджун не простит этого, никогда Юнги этого не простит.       — Я император! — рычит альфа, слушая, как высоко над дворцом, в небе, яростно кричит Амайя, разделяя бешенство своего хозяина. — Я решу, кто и когда станет моим мужем!       — К сожалению, нет, — СонХва не отступит — ясно читалось в карих лисьих глазах, — будущего Короля выбирает совет, а его боле нет, лишь я остался, значит, решать это буду я, с учетом выгоды брака для империи.       СонХва чокнутый! — думает Коэль, смотря, как ногицунэ намеренно провоцирует дракона, абсолютно точно зная, как его слова на него действуют, и абсолютно точно не собираясь себя останавливать. Словно злил Юнги намеренно. Хотя так и есть, чего еще стоит ждать от ногицунэ? Коэлю нужно вмешаться, пока не стало поздно.       — Я могу уничтожить остатки совета до жалкого пепла, — предупреждающе рычит альфа, стараясь медленно и размеренно дышать, чтобы успокоить себя, а не разозлить еще сильнее до невозможности потом потухнуть.       — А получится? — СонХва почти вызов кидает, даже улыбаться перестает, давая Юнги понять, что бодаться с ним не стоит. Он не кицунэ вовсе, для него все, что сейчас в стране происходит, каждая вспышка гнева Юнги, как дополнительная подпитка. У него сейчас силы столько, что он весь мир может взорвать по щелчку пальцев. Вот потому кицунэ и убивали братьев, ушедших на темную сторону. Никто не должен владеть такой соблазнительно огромной силой.       — Не сомневайтесь, — Юнги сдаваться тоже не намерен, они одинаково с СонХва упрямы, готовы до победного стоять на своем даже под лезвием меча. — То, что вы папа Намджуна, не дает вам право управлять империей, и быть единственным лицом в совете, желающим управлять мной! — Дракон сверкает глазами, а на площадь перед дворцом, даже за огромными дверьми в залу, слышится, как с диким грохотом приземляется Амайя. Юнги почти предупреждает так СонХва, запугивает его. Дракон спалит весь дворец повторно, и никто живым не выберется, кроме самого Юнги, которого огонь убить не мог.       — Управлять вами я не стремлюсь, — отвечает СонХва, снова натягивая легкую улыбку. Ему не страшен Амайя и его божественная сила, ему не страшен Юнги, ведь у ногицунэ дьявольски огромная сила. — Я управляю внутренним двором и буду соблюдать его традиции и правила. — Альфа недовольно глаза щурит, настоящим драконом сейчас выглядит с этим шрамом на глазу, но СонХва останавливаться не намерен. Он ни за что не допустит, чтобы Юнги воссоединился с Тэхеном. — Я подберу вам лучшие кандидатуры, можете не беспокоиться.       — Ваше Высочество! — рычит альфа, а Амайя за дверью хозяину вторит, резко вспархивая обратно в небо, показывая нереально огромную силу, способную подчинить сам ветер как стихию. Юнги ни с кем быть, кроме Тэхена, не желает. Драконы однолюбы, один раз на всю жизнь самоотверженно и без остатка всего себя отдают этой любви. И больше их сердце полюбить не сможет никого, да Юнги и не хочет никого. Только Тэхен, только аромат хлопка, без которого с ума сходил, только большие карие глаза омеги, способные в саму душу проникнуть. Плевать на традиции и обычаи, на все наплевать! Юнги вернет себе Тэхена и будет лишь с ним, он теперь император, никто и слова тявкнуть против не посмеет. Никто, кроме…       — Если хотите править страной, вспомните о своих обязанностях, как правителя! — СонХва решительно настроен. Он старше и политику всю знает куда лучше молодого альфы, пусть и обладающего божественной силой. — Вы император — да, но теперь ваши желания не имеют никакого веса, вы обязаны заботиться о благе страны и думать о ее будущем!       Юнги хочется закричать, разжать кулаки и палить все вокруг, пока силы тело не покинут! Но он себя, как может, от этого опрометчивого решения удерживает. Да и СонХва, как ни крути, а прав вообще-то — становясь императором, приходилось многим жертвовать, в особенности любовью. Но Юнги с этим мириться не станет, трон ему к тому же нужен только, чтобы Чонов уничтожить и вернуть себе Тэхена, потом же альфа просто уедет со своим омегой в уединенное место и будет там спокойно жить.       — Ваше Величество! — Коэль все-таки вмешивается, потому что от Юнги опасностью тянет, тонкой злобой, а СонХва этим питается, намеренно изводя альфу. — Если все же правила требуют, чтобы императорская свита была собрана, то давайте сделаем это по гороскопу, выбрав подходящий день и подходящие вам созвездия. — Коэль, таким образом, хочет просто время потянуть, пока будет искать бога, согласного помочь дракону. Потянуть время, чтобы не дать СонХва отрезать Юнги от Тэхена окончательно, и не дать альфе в злости наделать еще больше бед.       Императору же не нужен никто, кроме своего омеги, пахнущего восхитительно нежным хлопком. И он ни за что не станет набирать ни наложников, ни тем более не возьмет себе ни одного омегу в качестве супруга. Но спорить об этом сейчас с СонХва уже не хочет, пусть тот думает, что ему угодно, Юнги ему не сломать и не заставить выбрать никого, кроме Тэхена.       — Пока не время все это решать, — альфа гордо выпрямляется на троне, слушает, как ветер поет где-то вдали, идеально обтекая сильные крылья Амайи, отправившегося подкрепиться. Юнги тоже хочет быть там, в небе, трон дает власть и силу, но сердце альфы горит совсем другой жаждой. — Чоны на севере замышляют что-то, слишком тихо там стало в последнее время, словно они готовятся к атаке.       СонХва недовольство свое прячет. Он мог бы продолжать гнуть свою линию, но в условиях готовящейся войны, это могло сойти чуть ли не за предательство — попытка отвлечь императора от важного, — потому СонХва молчит. Недоволен, не остановит борьбу, но молчит. Тот, кто умеет ждать, всегда получает награду.       — Если позволите, я могу помочь с этим, — предлагает с поклоном Коэль.       — Нет, — отрезает Юнги, — ищи того, кто снимет метку с Тэхена. Связанный не может бороться, — глубокомысленно добавляет император, хмурясь.       СонХва бросает на брата косой взгляд, на который Коэль только губу поджимает. Он здесь всего лишь демон, при том, что у ногицунэ здесь почти идеальная власть. Сильнее его во дворце лишь Юнги, быть вторым после императора не так-то плохо. Но Коэль глазами дает СонХва понять, чтобы тот не думал чудить, раскроется его секрет и все — обратного пути уже не будет.       — Боги очень гордые, Ваше Величество, — Коэль снова императору кланяется, — с ними сложно договориться.       — Чего они хотят? — Юнги готов многое отдать, настолько многое, что это почти отвратительно ужасно, и именно это видит отчетливо в драконьих огненных глазах СонХва — Юнги готов принести огромные жертвы, кровавые жертвоприношения, отдавая десятки тысяч душ в обмен на одну. СонХва ногицунэ, но даже для него то, что живет внутри Юнги, кажется ужасным, огромным монстром, который бесконечно рвется наружу.       — Ваше Величество! — двери в залу резко отворяются, и старший евнух впопыхах несется к императору, придерживая свою шапку руками.       — Что случилось? — Юнги не нравится, что его так резко прервали, он не собирался решать никакие дела в ближайшем будущем, кроме как снова и снова искать способ вернуть себе брата, и, лелея тот момент, когда лично сожжет Чонгука в драконьем пламени. Нет, лучше, чтобы он помучался!       — Ваше Величество! — евнух низко императору кланяется, приводя дыхание в порядок. — Во дворец прибыл Его Высочество Тэхен, и просит с вами встречи!       Юнги к трону примораживает словно, у него в голове пустота, он только глазами хлопает, не понимая, что делать, что сказать, что чувствовать хотя бы?! А Коэль с улыбкой на мрачного СонХва смотрит, давая ему понять, что судьбу не изменить, как бы ни старался. Этих троих — Тэхена, Чонгука и Юнги — сами боги связали давным-давно крепкими цепями, окропив их встречу самой смертью. Сколько бы СонХва силы ни поглотил, сколько бы ни старался изменить будущее, которое дразняще являлось им во снах, он этого сделать не сможет. Один из них обязательно умрет.       Юнги начинает дышать, кажется, после того, как внутри от нехватки воздуха сжались легкие болезненно, альфа начал дышать, ощущая прилипчивую дрожь, объявшую все тело. Он ведь не спит? Это ведь не один из его многочисленных жестоких кошмаров, в которых он был абсолютно и полностью счастлив со своим омегой, а просыпался один, с грызущей болью внутри?! Это ведь взаправду?! Тэхен ведь его ждет взаправду?!       Юнги знает, что если это окажется сном, то пережить такую боль снова он, кажется, не сможет уже. Но все равно подрывается с места, не видя никого вокруг, ничего не слыша, несется по ковровой дорожке прямо на выход, прочь из мрачного зала, на свет. К своему свету, к тому, без кого так одиноко и тоскливо было все это время, невыносимо больно, и в этой боли Юнги всех топил. Без Тэхена ему не жить, он давно это понял. Драконы однолюбы.       Сердце в груди разгоняется быстрее ног, ударяется в ребра из раза в раз, стремясь их просто выломать, стремясь их раскрошить и улететь в руки, в которых быть хотело. В ушах шум, там именно что шум, не звук безумной мелодии сердца, а сплошной шум. Глаза отчаянно вертятся, весь двор осматривают, площадь, ищут, ожидают его увидеть. Юнги дышит глубоко, бешено вдыхает кислород, а с ним и все запахи тянет, лишь бы ощутить хлопок сладкий, любимый.       Дальше несется, не знает, где Тэхен, не спросил, не знает даже — правда ли все происходящее, он, правда, бежит к своему омеге или глубже во тьму? А важно это сейчас?! Пусть тьма, пусть даже иллюзия счастья, лишь бы вечность прожить с Тэхеном. Он не может без него, не может.       И замирает перед воротами во внутреннюю часть двора, не смея сделать больше ни шага.       Тэхен.       Около ворот, несмело переминаясь с ноги на ногу, стоит Тэхен, заинтересованно оглядывая зимний дворец, в котором никогда не был, нервно сминая пальцами одной руки пальцы другой. Омега в огромном, ярко-красном ханбоке, больше похожем на свадебный, чем на повседневный. У него на шее покоится бриллиант невероятной красоты. Но не это все привлекает внимание Юнги, а сам Тэхен, профиль лица такой знакомый, такой любимый, до болевых судорог сердца любимый. Альфа скучал, безумно скучал, настолько, что и сам не осознавал всю силу этой разлуки, выедающую их обоих мучительно медленно до пустой оболочки.       Тэхен больно мнет свои же пальцы, у него по спине бегут табунами холодные мурашки снова и снова, словно желая свести принца с ума. А сердце так медленно бьется, так предельно ровно и медленно, что омега от этого нервничает только больше, отчаянно часто дыша, дыша ароматом самым любимым горького шоколада, коим здесь было пропитано все. Но, не успокаивая себя этим, а лишь больше распаляя. Встретятся ли они? Захочет ли Юнги видеть грязного омегу, к которому прикасался враг?! Что скажет?! А узнает ли его, вообще?! Что если Чонгук был прав, что если забыл, что если не помнит, не любит?! Тэхен губу кусает. Нет, нельзя думать о плохом, нельзя! Это ведь его истинный альфа и самый любимый, он не станет осуждать, не станет отталкивать от себя, не станет в презрении фыркать, выгоняя обратно к врагу…       — Тэхен! — громко произносит Юнги, но голос отчего-то звучит отчаянно, почти умоляюще. Ему нужно знать, что это не иллюзия, альфе нужно знать, что это не иллюзия, что это живой Тэхен, настоящий, а главное его.       Омега вздрагивает от неожиданности и оборачивается резко, разбрасывая вокруг плеч длинные волосы каштановые, горящие почти пламенем в восходящем, хоть и мутном, солнце. И сердце в груди окончательно замирает, и конечности отчего-то цепенеют, совсем не двигаются, словно их паралич сразил. А в голове лишь одно слово, одно имя — Юнги.       Альфа стоит живой и здоровый, насколько это передает внешний вид. На нем, и правда, императорские одежды, вокруг аура силы огромной, мощной и несгибаемой. Но в глазах драконьих тихая мольба, просьба, неверие и отчаянное желание поверить. Юнги стоит ровно несколько бешеных ударов своего сердца, прежде чем, срывается и несется к своему омеге, мечтая прикоснуться к нему, убедиться, что живой, что это не игры разума. Ему наплевать, что он император, что не должен был так себя вести, помня о своем статусе, — все это в пекло, лишь один Тэхен сейчас важен.       Омега стоит, не может пошевелиться, не может в себе эту бурю эмоций, удушающую, успокоить, лишь дышит тяжело, кусая губу до крови и руки тянет к Юнги, потому что и сам хочет поверить, что все реально. Что он сейчас не чахнет в мрачном дворце Чонгука, умирая на холодном полу.       Юнги Тэхена ураганом сметает в свои объятия, крепко обнимает, непозволительно близко к себе притягивая, зарываясь лицом в шелковые волосы, вдыхая аромат, который врать не мог — Тэхен живой, настоящий. Его Тэхен, это его Тэхен. Альфа его на весу держит в своих руках как пушинку, а сердце дракона с силой омеге в грудь вбивается, пробуждая замерзшее умирающее маленькое сердце биться в ответ.       Тэхен дрожит, дрожит в этих сильных руках и задыхается просто в своих эмоциях. Ему рыдать отчего-то хочется, такой счастливый момент, а на глаза слезы наворачиваются. Но омега их топит, топит в аромате горького шоколада, без которого так одиноко было холодными ночами и ледяными днями полными яда и боли. Тэхен альфу своего крепко держит, боится потерять, боится отпустить хотя бы на мгновение, боится, что этот день так быстро закончится. Уже кончался, сейчас рассвет, Тэхен уедет после заката, у них чертовски мало времени. Но даже этого мгновения, полного непролитых слез и не озвученной печали, хватает, чтобы все понять – оба скучали, сильно, болезненно-сильно скучали, не сумев отпустить ни друг друга, ни их любовь.       Юнги Тэхена почти больно в своих объятиях сжимает, наполняет легкие ароматом хлопка и срывается к себе в покои, продолжая омегу нести на руках. Дракон свою любовь прячет, свое сердце уносит в логово, чтобы беречь от чужих глаз, чтобы никому не отдать больше. Тэхен лучиком света влился в его царство мрака, словно сам холод изгнал из зимнего дворца, Тэхен был тем единственным, кто усмирял монстра внутри Юнги.       Омега за плечи альфы хватается, не потому что боится упасть, боится, что его не удержат, потому что отпускать не хочет. Глаза жмурит сильно-сильно, вдыхая аромат горького шоколада чаще, чем того требуется, чтобы запастись им наперед, чтобы хоть кусочек Юнги с собой унести. У них ведь так мало времени, Тэхену придется вернуться к Чонгуку, не потому что обещал, их сделка была не более чем предложением омеги, которое Чон открыто ведь и не принял, но отпустил Тэхена, несмотря ни на что. Принц к своему тюремщику вернется ради Юнги, ради всего Коре и каждого в нем. Не сможет, конечно, принести мир, в пору готовящейся войны, но постарается успокоить гнев дракона, и, оставаясь рядом с Чонгуком, не дать тому манипулировать Юнги. Оставаясь рядом с Чонгуком, у Тэхена была возможность разом завершить все безумие, что только набирало обороты. Да, однажды уже спасовал и не смог убить врага, но больше себе такой слабости не позволит.       Юнги одними глазами всех стражников на пути разгоняет, рычит дико, предупреждая, чтобы их не смели тревожить, чтобы никто не смел к нему заходить! И крепче к себе Тэхена притягивает, а сердце в грудь к принцу ломится, а руки отчаянно держат. Потому что потерять своего омегу еще раз — дико страшно, Юнги просто еще не знает, что им сегодня же снова суждено расстаться. Понимает в глубине души, что Чонгук никогда бы Тэхена не отпустил, а если бы тот сбежал, уже бы себе глотку перерезал. Но отказывается сейчас думать о том, что омегу снова потеряет, не сумев защитить.       От принца пахнет первым снегом — ароматом ненавистного альфы, но Юнги отлично этот запах фильтрует, вдыхая только сладкий хлопок. Разгоняет слуг около дверей в свои покои недовольным полыханием ярко-оранжевых, драконьих глаз, в логово заносит свое любимое и единственное сокровище, на кровать усаживается и на колени утягивает к себе Тэхена. И все это в полном молчании, все это под мелодию бешеного биения их сердец, шелест одежд и жадного дыхания, в котором каждый старался вдоволь надышаться ароматом другого.       И слов не надо, и так понятно, что каждый счастлив, удивлен отчасти, но рад больше, чисто и искренне рад. Тэхен никогда бы не подумал, что Чонгук его отпустит, никогда даже мечтать о таком не смел, о том, чтобы Юнги увидеть. А альфа вот наоборот мечтал, горел от одиночества, злости и бессилия спасти свою любовь и сжег бы уже весь мир, но именно в своих мечтах, в долгих мыслях сидя на троне в пустом зале, находил кусочек спасения, прежде чем, дракон выползал наружу и вопил от боли, поедающей само сердце. Юнги найдет того, кто метку снимет, даже если, и правда, богам придется преподнести кровавый подарок. Хоть миллионы умрут, но Тэхена он вернет себе обратно, без него альфа просто жить не может!       Юнги пальцы путает в шелковых каштановых волосах, рукой ведет ниже по спине, даже через богатую многослойную ткань прекрасно ощущает, что Тэхен похудел сильнее, чем было до этого. И это злит дракона внутри, но аромат хлопка злость тушит скорее, чем она, вообще, успевает хотя бы проснуться. Юнги губами к медовой шее прикасается легко-легко, и сердце в его груди барабанную дробь бешеную отбивает, все еще отчаянно стремясь оказаться рядом с любимым сердцем рядом, которое тоже вторит этому звуку, тоже безумно стучит в груди омеги, с болью давая принцу понять, чтобы этим мигом он дорожил; оно уже знает, что второй раз это не повторится. И альфа подсознательно и сам это понимает, наверное, потому стремится по-новому кругу запомнить всего Тэхена, его нежность и хрупкость, прерывистое жадное дыхание, в котором он бесконечно стремился побольше аромата любимого горького шоколада набрать, его тонкие пальчики, крепко держащие брата за плечи, и то, что только им было ощутимо в объятиях друг друга — вселенское спокойствие, святая сытость, радость, которой не нужны слова.       Юнги снова губами касается шеи Тэхена, все так же легко, но уже отчасти жадно, дорожку поцелуев ведет тонкую по медовой, сладкой коже и ближе к себе омегу притягивает, хотя ближе уже просто некуда, между ними сам воздух выдавлен давно уже. Но Юнги желает ближе, чтобы навсегда вместе, навсегда со своим омегой. Он целовать продолжает, пока губами не касается массивной цепочки на шее. И его словно водой холодной в этот момент окатывают. Проклятый бриллиант синий от проклятого Чонгука! Даже сейчас, когда его нет, умудрился влезть между ними! Юнги руками тянется, чтобы расстегнуть побрякушку, больше похожую на настоящий ошейник, хотя хочется просто ее содрать, только Тэхену страшно сделать больно. Но омега неожиданно уворачивается, поднимается из объятий Юнги и, в глаза ему смотря, головой качает, уверенно шепча:       — Не надо. — Его первые слова, но и те пропитаны болью, на раздаривание которой Чонгук не скупился. Тэхену самому противно носить этот ошейник, но если он вернется без него, забудет или потеряет, то Чон впадет в настоящую ярость. И обрушит он ее скорее не на омегу, а на его слуг, на всех тех, кто ни в чем не был виноват. Тэхен этого не хочет, с него все началось, пусть им все и закончится.       Юнги как зачарованный смотрит в карие глаза. В волшебные, самые невероятно прекрасные глаза, способные подчинить кого угодно своей красотой и глубиной. Юнги так давно на коленях стоит перед их обладателем. И все-таки чего-то во взгляде карем не хватает. Да, звезды дрожат на радужке от счастья, взрываются ярким парадом, не веря, что любимый альфа рядом, но что-то в Тэхене изменилось очень сильно. Не только его, помеченная давлением и унижением душа, а что-то еще, чего Юнги объяснить не может, лишь ощущает это.       — Малыш, — альфа пальцами ведет по нежной щеке, слушая, как внутри все натягивается, грозясь с болью адской разорваться на лоскуты. Надежда. Проклятая ненужная никому надежда! — Ты ведь останешься, да?       У Тэхена сердце в узел сворачивается, душит, заставляя забыть, как дышать. На омегу Юнги смотрит драконьими глазами, но не полыхающими, а спокойными и словно даже обреченными. Им не быть вместе, как ни крути, судьба против их счастья. А Тэхену сейчас нужно больно своему альфе сделать, нужно сказать правду. А правда — самое отвратительно болючее, что есть в мире.       — Я не могу, — шепчет Тэхен, не сумев с голосом совладать. Наружу слезы просятся, когда Юнги отчаянно его одной рукой прижимает к себе, а второй продолжает по щеке нежно гладить: и понимает, что нужно отпустить, и не желает ничего понимать. Но Тэхен не плачет, не позволяет ни слезинки с глаз сорваться, он пал в пучину мрака, позволяя Чонгуку к себе прикасаться, не для того, чтобы сейчас захлебываться слезами. — Я должен буду уйти.       Юнги кивает, ему очень тяжело, дракон внутри орет, чтобы не отпускал, к себе прижал и нанес удар по северу, уничтожая всех, кто за Чонов, самих Чонов. Но умрет Чонгук, и Тэхен умрет тоже. Но Юнги ничтожно слаб, даже омегу защитить не может. Но в итоге снова его отпустит, потому что и жить без него не может, и эгоистично видеть его смерть на своих руках из-за своего жалкого решения, тоже не может. Тупик.       — Чонгук тебя отпустил? Почему? — Юнги странным кажется, что Чон вдруг «подобрел». Он мог преследовать свою ужасную цель во всем этом, специально отправив сюда Тэхена, перерезать себе горло, чтобы посмеяться над Юнги, оставив его беспомощного с мертвым омегой на руках, совершая свою сладкую месть. С него станется, он не добрый персонаж в этой истории, и им никогда не станет. Но даже если не месть в этом поступке лежала в основе, то почему он все-таки отпустил, хоть и ненадолго, Тэхена? Он же столько всего сделал, чтобы утащить омегу в свое логово, так почему отпустил?       Принц смотрит в оранжевые глаза с вытянутыми черными зрачками, как у драконов, и сказать правду Юнги не может. Не потому что стыдно признаваться, что предал их отношения, что позволил другому альфе к себе прикасаться. В конечном итоге, Юнги бы это и за измену не посчитал, к себе прижал и просто бы Тэхена успокоил, говоря, что все в порядке. Молчит омега об отвратительной правде, потому что Юнги явно его не отпустит к Чонгуку, закроет в зимнем дворце и отправится Чона рвать на куски. Да, Тэхен и сам желает своего тюремщика убить, да, сам готов отдать свою душу дьяволу ради этого, но Юнги отпускать в ад был не готов, ведь он там не сгорит, но уничтожит весь мир в своей ярости. Тэхен такого исхода допустить не мог.       — Отпустил только на один день, — говорит омега, а рука Юнги на его щеке в этот момент замирает. Один день. Жалкий, ничтожно жалкий один день! Этого явно не хватит, чтобы надышаться ароматом хлопка, этого не хватит, чтобы налюбоваться Тэхеном, чтобы хоть немного залечить растерзанное сердце. Так мало времени!.. Юнги ненавидит себя за то, что все еще не нашел способа своего омегу из лап врага вытащить целым и невредимым. — Ваше Величество! — улыбается Тэхен, он не желает провести этот день в печали и слезах. Он хочет запомнить его счастливым, хоть отчасти и грустным. У омеги жуткое ощущение, что больше у него такого шанса никогда не выпадет, он до конца своих дней пробудет игрушкой Чонгука.       Юнги в ответ улыбается тоже, просто не может не улыбнуться Тэхену. Мягко убирает за ухо своему омеге выбившуюся прядь волос, сцепляет пальцы на тонкой спине, чтобы не отпустить, чтобы не дать даже просто ему со своих коленей слезть. Вместе предельно близко на этот короткий день.       — Для тебя, малыш, все еще Юнги, — альфа голову к плечу склоняет, скользя взглядом прямо от маленькой родинки на кончике носа и ниже к пухлым губам алым. Каждую черточку лица запоминает, потому что оказывается, время стирает из памяти такие важные мелочи, оно стирает самого Тэхена, заставляя Юнги только больше страдать.       — Я очень встревожен, — честно продолжает принц, и улыбка с его губ снова тухнет. Да, он безумно по альфе скучал, да, подольше бы хотел с ним времени провести, разговаривая ни о чем, но времени у него как раз-таки и нет. Он должен бурю успокоить, должен дать Юнги силы бороться со своей тьмой, увидеть, что он натворил, с кем заключил сделку в своей голове. Тэхен по пути сюда видел… ужасное видел! Мертвые, выжженные земли и ни души на многие мили вперед. Это было необходимо остановить, даже Чонгук отпустил принца сюда, наверняка, потому что желал безумие Юнги остановить. Другого объяснения омега просто не видел. — Ты не сдержал свое слово.       Император хмурится, он помнит, что обещал своему омеге, но разве выполнить это было возможным?! Забыть и не любить — Юнги такого никогда не сможет сделать! Всю жизнь любит Тэхена, только его одного любит, драконы однолюбы, и без своего омеги он даже просто дышать не может, потому что это ранит, легкие вырезает глубоко внутри, и сердце заставляет в острых тисках биться пойманное и так страдающее!       — Как я мог его сдержать? — Юнги в карие глаза смотрит, и дракон снова упрямо кричит в голове, чтобы альфа никуда омегу не отпускал. Они не продержатся долго без того, кто от сердца одним ароматом отгонял тьму. — Я не могу тебя не любить и не могу забыть. — Шепчет Юнги, не имея возможности голос поднять, чтобы не выдать, как ему тяжело сейчас. Тэхен рядом с ним, но все еще не его, он все еще не может его спасти. — Я не могу найти кого-то и быть с ним счастлив, — альфа смотрит в карие глаза, — потому что мне только ты нужен, малыш, никто больше, только ты.       У Тэхена от этих слов сердце, вечно льдами покрытое, сейчас огненным шаром в груди бьется, больно бьется, потому что счастливо. Чонгук был не прав — не забыл, все еще любит и не забыл! Наверное, Тэхен не смог бы выдержать, если бы Юнги его не узнал, а еще хуже, если бы не любил. Но любит. Однако… однако это ведь и было их общей проблемой, из-за которой они страдали.       Тэхен головой качает, не давая слезам ходу, не позволяя себе раскиснуть ни на грамм. Отвлекается, сам укладывая руку на щеку Юнги прямо рядом со шрамом, мягко поглаживая, прямо как альфа до этого.       — Я счастлив это слышать, — улыбается через боль Тэхен, но улыбка гаснет слишком быстро, — однако меня волнует не это. — Альфа молча слушает, готовый из уст своего омеги принять даже весть о смерти. — Юнги, ты обещал мне, что не ступишь во тьму.       Альфа замирает, переставая даже дышать на мгновение. А ведь, и правда, было такое дело, он ведь обещал, что не станет плохим, не будет слушать голос дракона — самой тьмы — внутри себя. И он, правда, не сдержал обещание, правда, тонул в силе дьявольской, не сопротивляясь ей, превращаясь в монстра. Но отчего-то увидел это и понял только рядом с Тэхеном, лишь рядом с ним увидел, что натворил, скольких убил и собирался убить. И, вот незадача, но вины по-прежнему за это не ощущал. Он искал способ Тэхена спасти, а на войне, как говорится, все средства хороши.       — Малыш, — вздыхает альфа, глядя в карие глаза, не обвиняющие, полные тепла и желания помочь? — Я стал императором, чтобы защитить наш род и трон от Чонов, но пока у тебя метка, я ничего не могу сделать против проклятого Чонгука, я не хочу тебе навредить! — Юнги глаза на мгновение прикрывает, а потом полную грудь аромата хлопка набирает и снова смотрит на Тэхена. — Я должен спасти тебя, прежде чем спасти Коре, и для этого я готов даже искупаться во тьме.       Омега не кричит от ужаса, не округляет глаза в неверии от услышанного и даже не пытается от своего альфы бежать. Он все понимает — им изначально не нужно было быть вместе. Эта связь была больной не потому что они братья, а потому что так искренне и по-настоящему друг друга любили. Эта любовь сейчас, которая теперь была вымазана в грязи из-за метки, уничтожала все и всех вокруг, убивала и выжигала, чтобы никто не помешал им быть вместе, чтобы их долго и счастливо свершилось наконец-то. Тэхен виноват в этом безумстве, он был не прямым его автором, но вдохновением для него, дьявольским вдохновением. ЧинХен был прав — Тэхен несет одну лишь смерть.       — Юнги, пожалуйста, не надо, — просит омега слабым голосом, поглаживая шрам альфы на щеке, лишь бы не поддаться эмоциям и не зарыдать. — Ты ведь теперь император, ты должен заботиться о народе, а не уничтожать его. — Тэхену даже произносить такое больно. Юнги, которого он знал до всего этого, не любил насилия, он не мечтал о троне, но пекся о благополучии страны. Куда он делся?! Где он?! Куда делось это легкое счастье, что окружало их на Чеджу? Почему вдруг все разом оказалось покрыто липким слоем мрака?!       — Не хочу ни о ком заботиться, кроме тебя, — отвечает Юнги, снова зачарованный карими глазами так сильно, что даже взгляда отвести не может и моргнуть не может. — Мне не нужен трон, только ты.       — Но люди…       — Пусть знают свое место, — безразлично отвечает Юнги, — я долго скрывал свою силу, скрывал свои крылья и по итогу оказался один, ни с чем, а дорогого мне человека даже не смог защитить. — Юнги глубоко во тьме, купается в ней, — понимает Тэхен. И на свет альфа не стремится, на свету больше всего заметно, что теперь он один. — Я должен тебя защитить, малыш, я найду способ, обещаю.       А Тэхену нужно не это, ему не нужна защита, не нужно, чтобы Юнги сжигал сотни, чтобы найти способ омегу спасти. Потому что не спасти, нет способа снять метку — альфа просто отказывался это понять, а вот Тэхен понял и принял уже давно. Он умрет от рук Чонгука или у него на руках в попытке альфу убить, а Юнги должен научиться жить дальше, он должен вытащить голову из своей тьмы и понять, что он будет один до тех пор, пока не примет эту тяжелую правду — им больше не быть вместе. У Тэхена всего один жалкий день, чтобы попытаться Юнги это объяснить.       — Не надо, — омега мотает головой и вторую руку кладет брату на щеку, сразу же утекая пальцами вниз на шею и замирая на широких плечах, — не надо, Юнги, всего этого не надо. Пора это остановить, нам надо… — Тэхену ведь тоже нелегко. Он тоже любит, только любит слишком самоотверженно, готовый отдать всего себя на жертвенник лишь бы остановить дикое безумие, происходящее вокруг. Любит ясно и открыто, намного чётче видит, что несет их любовь только смерть всем вокруг; их счастье сделает несчастными сотни, тысячи семей! Что ж, это давно нужно было прекращать, а лучше даже не начинать. — Мы должны расстаться, — произносит омега, и сердце снова льдами покрывается, чтобы в боли не утонуть, — навсегда теперь. — Добавляет Тэхен и смотрит в драконьи, застывшие глаза, не верящие в услышанное. Да принц и сам не верит, что сказал такое.       У Юнги в голове даже притих дракон, не понимая, что ему делать, как реагировать на все на это. Его же омега просит его разорвать с ним чувства… отказаться от любви! Больно! Тело выворачивает, словно наизнанку, сердце, рвущееся к омеге, оно не желает оставаться одно, оно нуждается в успокаивающем холоде, в аромате хлопка и во взгляде карих глаз, которые огонь ярости разом потушили. И даже за всей этой болью Юнги понимает, почему Тэхен просит его отпустить, почему так жестоко разрывает их отношения — ради него, ради самого альфы, который превратился в отвратительного монстра, ровно, как Чонгук до того, руша на своем пути все, добиваясь своего «Хочу». Но понимать и принимать разные вещи. Юнги теперь помнит все, он помнит абсолютно все и просто отпустить Тэхена не может, не может, потому что без него завянет, снова с катушки слетит, потому что любит его сердце всего раз за всю жизнь. Только Тэхена любит. А омега ради Юнги же его и бросает, чтобы спасти. Альфу уже не спасти, вот в чем проблема. Однако… однако раз принц просит, раз он этого хочет, то пусть… Юнги не сдастся, он готов остыть, пересмотреть все, что делал, исправиться, только не сдастся, он ни за что не откажется от Тэхена, никогда, даже если на кону будет стоять своя же жизнь!       Но, несмотря на все это, Юнги кивает, поджимая губу, и просит тихо:       — Только один день.       — Последний день, — грустно улыбается Тэхен, еще не осознавая, что, и правда, последний. Дальше только тьма.       *****       Зависимость — ужасная болезнь, именно что болезнь, и побороть ее, в большинстве случаев, просто невозможно. В теле легкость, счастье безумной дозой в крови, и сердце радостно бьется, готовое свершить самые невероятные вещи, даже взлететь — когда мы полны и удовлетворены в своей зависимости, когда ее источник с нами, и мы получаем новую дозу снова и снова, пока не наступает момент, когда даже мысли о том, чтобы от источника своей зависимости отказаться, приводят к нереальной боли. Чем дольше нервная система питается своим наркотиком, коим может оказаться абсолютно, что угодно, тем глубже человек в болоте, из которого выбраться сможет лишь сам. Но захочет ли? Сможет ли сопротивляться безумно дикой ломке, безумно дикому желанию ощутить свой наркотик снова в крови, в самой душе теперь?! Зависимость это ведь почти приговор, это цепь, связующая человека с тем, что стало его наркотиком. А наркотиком может быть что угодно; не только опиум или марихуана, это может оказаться банальный аромат хлопка, один маленький, жалкий омега без которого отчего-то дико ломает до приступов неконтролируемой боли.       Чонгук живьем поедает сам себя. Не может себе же простить, что отпустил Тэхена к врагу. Но, и вспоминая взгляд омеги полный отвращения и ненависти к собственной персоне, альфу скручивает болевой узел, напоминая, что такое чудовище, как он, никогда не получит такой редкий и нежный цветок, коим был Тэхен. И ведь омега тоже враг, шлюха врага, все, что Чонгуку от него было нужно, мог получить прошлым вечером, но отпустил! Отпустил, и потому злился на себя, ненавидел себя люто!       Недокуренная сигара с марихуаной летит на грязную, чавкающую от каждого шага, землю. Здесь все такое грязное и убитое вокруг, север готовился к войне, а потому следить за чистотой было некогда, да, и некому. Многие ушли на сторону Чонов, когда Юнги слетел с катушки, призвав к себе целую стаю драконов, но многие также войны и не желали, хоть и жили на севере. Молодые сердца, так часто полные энергии, горели жаждой побед и завоеваний, и именно они в основном и шли добровольцами в армию Чонов. Но, конечно, так армию собрать было слишком тяжело, потому грязные методы и тактики здесь цвели как никогда бурно. Люди Чонов насильно накачивали рабов тяжелыми наркотиками, пополняя свою армию. Мало того, что такие люди исполнят любой приказ ради дозы, так они еще и сами полезут с оружием на драконов, когда другие могли отступить в страхе. Чоны обеспечили себя пешками, которыми было не жалко козырять хоть сейчас. Но Чонгук ждет, смотрит на пустые лица, жаждущие кинуться на грязную землю, вытаскивая оттуда окурок его сигары, получает наслаждение даже от такой небольшой игры с пешками, и все ждет, когда Тэхен вернется. Чонгук надеется, что он вернется, надеется на его благоразумие, иначе альфа сам за себя не отвечает.       — Хочу посмотреть, как они умеют драться, — лениво тянет Чон, обращаясь к своему второму помощнику здесь — генералу Сину, у которого на лице тянулся от уголка губы прямо до дыры, которой раньше было ухо, жуткий бугристый шрам, оставленный одним жрецом при попытке вызвать к жизни старую и сильную магию. Магия зло — весь север это знал, у каждого от нее был шрам, и не обязательно физический, шрамы на душе не заживают никогда.       — Они выполнят любой ваш приказ, — отвечает генерал с поклоном Чонгуку, но полыхающему в огне сердцу Чона этого было недостаточно. Он пытался сам себя заглушить наркотиком, но его силы было для этого недостаточно, а внутри все сворачивалось болью от недостатка аромата хлопка в крови — нового и сильного наркотика.       — Пусть двое устроят для меня показательный бой, — Чонгук с черными полыхающими глазами оборачивается к генералу Сину, — они будут убивать драконов. И мне нужно, чтобы на поле боя они не просто стояли и ждали, когда их сожгут в пепел, а действовали.       Чимин, стоящий рядом, только закусывает губу. Он не хотел сегодня ехать с Чоном на север, собирался обратно вернуться в столицу, приступая к работе, в которой всегда был спрос, даже во время войны. Но аура Чонгука с момента отъезда Тэхена полыхала красным, а потом черным, перетекая обратно в алый, почти кровавый, и никак не успокаивалась. Оставлять альфу в таком состоянии одного было нельзя, Чонгук вспыльчивый, он может кучу дел набедокурить. Чимин решил присмотреть за альфой сегодня, до момента, как вернется Тэхен, из-за которого Чон был в таком опасном состоянии. Чимину, честно, даже страшно представить, в каком будет бешенстве, нет, в настоящей ярости, Чонгук, когда узнает, что врага он взял в дом с ненавистным потомством. Но живот Тэхена начнет расти и скрыть этого будет уже нельзя… у кицунэ прямое ощущение, что ему придется по итогу вмешаться. Но что он будет делать — просто не знает!       — Слушаюсь, господин! — генерал Син без промедлений кланяется Чонгуку, и сразу оборачивается к солдатам-пешкам, раздавая приказы.       Эта часть ближе всех располагалась к южной границе, но, укрытая горами, была отлично защищена и неприступна, не просматривалась даже с воздуха. В горных ущельях рабы добывали железо, другие перевозили его и изготавливали оружие, а плодородная почва потухшего вулкана давала отличные посевы. Чонгук был безумен и не сдержан, но дураком он не был. Он готовился к войне, как только научился без труда держать в детских руках меч. У него все было спланировано и продуманно. И армия его состояла не только из бездумной массы рабов, за дозу согласных продать и свою душу; эти безумцы были ему нужны, чтобы, даже осознавая свою жестокую смерть, идти на драконов с боем. Но у Чона была и элитная армия, тоже наученная убивать жутких монстров, но, в случае боя, готовая выступить только в разгар сражения, когда большая часть драконов будет повержена. У Чона есть поддержка Юань, их войска уже находятся на самой северной границе двух империй. И, конечно же, у Чонгука есть мощное оружие, которым он будет уничтожать всю магию на своем пути, а самое главное, что у него есть Тэхен — это его самое главное и важное оружие в этой войне. Юнги ничего не сможет сделать в ответ действиям Чонгука, пока у того есть Тэхен. Но сейчас его нет и… альфу дико это злит, как и своя мягкость к нему, как и снисходительное, почти влюбленное отношение! Он все это ненавидит! Ненавидит!       — Господин, — Чимин ощущает, что альфа снова пересекает отметку, когда его злость поедает его же. Опасная стадия, потому что он в ней старается сделать больно всем вокруг, обычно ища того, с кем можно было бы вдоволь повеселиться, выедая душу из живого тела. — Вам не хорошо? Может, вам стоит отдохнуть? — Чимин улыбается альфе, предлагая ему в жертву себя. Сверкает своими глазами призывно, но не прикасается к Чону, потому что у альфы аура все еще злая и уничтожающая.       — Нет, — Чонгук рычит, качая головой, — они меня сегодня будут развлекать! — усмехается альфа, смотря на пустые лица, готовые выполнить любой приказ. Но тут же улыбаться перестает, потому что пустота внутри от недостатка аромата хлопка растет все больше и больше, принося дикую боль, раздирающую тело буквально изнутри. Если солдаты перед Чонгуком зависимы от новой дозы наркотика, то Чон тоже зависим, очень сильно, и сейчас его ломка убивает, потому что свой личный наркотик он сам отпустил, а теперь страдал. Идиот!       Чимин на это заявление только губу поджимает. Отчасти ревнует, хотя осознает, что на это у него права нет. Он сам согласился быть подстилкой для Чонгука, но тот не обещал его в ответ любить, и не любил — говорили каждый раз черные глаза. Кормить себя иллюзиями было изначально плохой идеей, но Чимин по-другому и не мог, во всем мире у него был только Чонгук и никого больше. Вся его семья состояла из одного Чонгука, потому потерять и его он боялся, но в то же время осознавал, что взаимности не получит никогда. Сердце Чона злое и черное, оно не способно на любовь, а вот на жажду очень сильно; и жаждало оно Тэхена, но только не Чимина — омега это отлично понимает и без своих магических способностей. Потому отчасти и ревнует, но не дает себе это чувство взрастить, затыкая его в зачатке сразу.       Чонгук оборачивается на двух солдат, которые вышли вперед, чтобы утолить жадный голод, вечный голод, терзающий альфу, крови. Хоть эта армия и состоит из пешек, но в руках у солдат оружие все равно отличное, высококачественное. Абы с чем Чонгук бы даже их не выпустил на поле боя. Быть глупцом — не по части альфы.       — Приказывайте, господин, — кланяется генерал, — они выполнят все, что вы скажете.       Чонгук криво усмехается, да, он это и так знает, но все равно полная власть доставляет особое наслаждение. Повелевать жизнями как бог — немыслимое искушение, и Чон ему сопротивляться не станет, включая, что он сам себя в ранг бога и возвел.       — Деритесь на смерть, — приказывает альфа, — оставшийся в живых получит особый приз. — И пустые лица на этих словах тут же загораются жаждой. Конечно же, для них может быть один единственный приз — доза. И Чонгук ее пообещал за кровавое представление, хоть и не прямым текстом.       Чимину все это не нравится. Он знает, что Чону боль и смерть сладки, как и для ногицунэ, но сам не был фанатом этих зрелищ, ему лишняя жестокость не нравилась. Но и отвернуться и уйти, Чимин не может, потому только глаза в грязную землю незаметно опускает, чтобы не видеть, но и не сбежать трусливо.       А вот Чонгук смотрит, с интересом долгую минуту смотрит, как два альфы, сжав зубы, сцепились друг с другом на мечах, желая чуть ли не глотки перегрызть сопернику. Вот, что делает зависимость. Они оба были в равных положениях, оба раба, насильно приученные к наркотику, но враги, в замутненном рассудке, подчиненном новой дозе, которая делает их иллюзорно счастливыми. Чонгук смотрит, как альфы ожесточенно сражаются друг с другом, слушает, как сталь протяжно звенит от каждого нового удара, а интерес к зрелищу как-то неожиданно быстро пропадает. Вот Чон жаждет кровавого представления, получает его, даже видит, что альфы на смерть по его приказу сражаются, яростно стремясь друг друга хоть немного порезать, но мысли Чонгука быстро убегают прочь отсюда. Он снова там, в просторной дорогой беседке, прикасается губами к мягкой, пьянящей коже, вдыхает аромат хлопка, пробуждая в себе демонов, спящих глубоко на дне его личного круга ада. А потом глаза карие на него смотрят, глаза, в которых отвращение полыхает и ненависть омеги к самому же себе. Этого не забыть никак! Это покоя не дает Чонгуку! Не дает ему даже сейчас сосредоточиться и наслаждаться кровавым представлением, организованным специально для него.       Чимин, рядом стоящий, изменения в Чоне замечает сразу, аура у него все еще алым полыхает, но там же и синий переплетается в ней изысканными клубами, словно самого дыма. А Пак в этом цвете узнает тот бриллиант дорогой, который альфа подарил Тэхену, как ошейник. Омега даже голову на Чона поднимает, но у того глаза черные пустые, он не смотрит на бой перед собой, глубоко в мыслях погряз. Чимин не знает, почему Чонгук вдруг сжалился и отпустил Тэхена к Юнги, но альфа вел себя нетипично, а сейчас еще больше подогревал подозрения Пака.       — Господин, — шепчет Чимин, слегка прикасаясь к руке Чонгука, — может, вам все же стоит отдохнуть? В солдатских казармах точно должно быть хорошее место, или можете отдохнуть у генерала, он не сможет вам отказать.       — Нет,— снова отвечает Чонгук, выдыхая протяжно. Пак его руку отпускает, склоняя голову извиняюще, но Чон на него даже не смотрит. Он скучающим взглядом проводит взмах меча, с легкой изящностью перерезавший горло проигравшему, и ничего не ощущает, ни радости, ни удовлетворения. Солдаты вокруг оживленно кричат, победитель рычит диким зверем, празднуя свою победу, а Чонгуку все равно, он не здесь, он все еще там, в сумерками укрытой беседке наедине с удивительно прекрасным омегой. — Награди его, — бросает альфа Чимину, безразлично направляясь прочь, чтобы погулять, развеяться немного, пропитаться духом войны, изгоняя из разума новый, невероятно тяжелый наркотик.       Чимин предлагал альфе поспать, отдохнуть, и это было верным решением, ведь Чон не спал уже сутки, изводя сам себя бесконечными мыслями. Но заснуть он не мог, даже глаза прикрыть не мог, потому что сразу видел этот осуждающий взгляд Тэхена, полный отвращения. И скольких омег он насильно за это время брал, а подобного чувства, почти вины, никогда не испытывал, а потому бесился все больше и больше! Да, ненавидел всех вокруг, и принца в том числе, но все равно желал им обладать. Однако тому был нужен лишь собственный брат, проклятый дракон! Чонгук его на части хочет разорвать, за все отомстить, в порошок стереть!       И… а ведь это и есть выход из ситуации. Если Чон убьет Юнги, то Тэхен навсегда, весь полностью, останется с ним, от него можно будет избавиться в любой момент, если надоест. Но он будет весь принадлежать Чонгуку, уже не будет строить из себя недотрогу, его брат сдохнет, и тогда Чон будет единственным для омеги. Он не будет на него так смотреть, привыкнет, стерпится, влюбится. Да, желательно, чтобы любил, желательно, чтобы с наполненными теплыми чувствами глазами смотрел на Чонгука, чтобы без него скучал, чтобы ждал! Да, Чон впервые в жизни хочет всего этого, эгоистично всего этого желает. А потому Юнги ему нужно убрать поскорее, он им мешает.       Вот Тэхен вернется, и Чонгук к своей операции приступит!       Чон и сам не замечает, как заходит в лагерь глубже, как проходит за шатры казарм ближе к рудникам, исковерканным дырам карьера в горном массиве, сером и неприветливом. От этого места тянуло холодом и смертью, ни один десяток рабов загнулись здесь, в попытке откопать золото и сталь. Чонгуку до мертвых нет никакого дела, он и оказался здесь совершенно случайно. Но случайности не случайны.       Со стороны густого леса, убегающего высоко на холмы, вдруг показался небольшой конный отряд. Это явно были не охотники, Чонгук хорошо кормит солдат, чтобы они всегда были готовы выйти в бой на полный желудок. Двое альф ехали на конях впереди и изредка посматривали назад, держа в руках не только поводья, но еще и веревку. Еще двое замыкали процессию.       Чонгук отчаянно желает увидеть, что они везут, кого они везут, потому и стоит. Он здесь господин и король, он имеет право всеми делами интересоваться, особенно, когда в них присутствует доля загадки.       — Господин Чон! — альфы Чонгуку кланяются, останавливая рядом с ним лошадей, на землю спрыгивают, не смея своего самопровозглашенного короля оскорбить. А ему нет до этого дела, он отчаянно заглядывает за сытые бока коней, желая увидеть, что там, кого они привели. Ведь веревки альфы по-прежнему держали в руках, значит, кого-то опасного.       — Кто это? — живо интересуется Чонгук, черными глазами все пытаясь рассмотреть, кого привели в лагерь, а главное зачем. Любопытство брало верх.       — Злой дух, — отвечает один из альф и веревку грубо тянет, вынуждая маленького, щупленького омегу пробежать пару метров вперед, а потом в сером разодранном ханбоке упасть в грязную землю, не сумев удержать равновесие со связанными перед собой руками. Даже волосы у омеги были грязными и спутанными, его явно брали с боем. — Совершал тут свои обряды, из-за которых у нас люди пропадали!       — Я не злой дух! — омега голову поднимает, зло полыхая на Чонгука, возвышающегося над ним, глазами. — Я жрец! Я служу природе, которую вы уничтожаете!       Чон просто усмехается. Любой, кто обладает магическими силами, по итогу использует их во зло, прикрываясь великой, добродетельной миссией. Другие же забирают себе всю власть, как Мины. Чонгук усвоил эту простую истину с детства — магию необходимо уничтожать на корню, пока она не дала побеги.       — Как ты говоришь с господином!? — альфа за путы омегу дергает, заставляя его от боли пискнуть. Кисти этого жреца были стерты в кровь грубой веревкой. — Как ты смеешь ему врать!?       — Значит, наших людей убивает? — Чонгук нехорошо улыбается, глядя на омегу сверху вниз.       — Да, господин! — кланяется второй альфа. — Своими глазами видели. Три дня ловили этого черта!       — Отведите его в камеру, — продолжает улыбаться Чон, черными глазами давая этому жрецу понять, что его ждет дальше. Он на нем всю злость выльет: на себя, на Тэхена, на весь мир вокруг. Он заставит это создание даже забыть, что такое магия! Он с ним отлично развлечется, заполняя дыру в груди от нехватки мягкого хлопка. — Манерам его поучу!       Омега вздрагивает, его тянут за путы, а он в черные глаза смотрит, с рождающимся глубоко в душе страхом. Чонгук обещал ему не просто боль, он обещал ему массу боли, самой отвратительной и изысканной.       Чимин стоит в стороне и не подходит, он ничем не может помочь лесному нимфу, попавшемуся в лапы Чонгука. Но в голове звучит предупреждение Коэля: «Он и тебя убьет, когда узнает, кто ты!».       *****       Золотые, самые настоящие золотые, от легкого едва заметного блеска, до яркого, ослепляющего почти. И словно кристаллики этого самого золота на дне плавают, текут по туманно-расплывчатым течениям то ярко-оранжевых рек, то спотыкаются о порог и устремляются ниже в бледно-желтые реки, раскрашивая их своим чудесным, почти нереальным блеском. А потом вдруг ударяются о тьму, о черную, пугающую тьму, но не гаснут в ней, пойманные в капкан, а наоборот вспыхивают ярче, освещая самый темный, самый забытый уголок, словно самой души.       Глаза у Юнги невероятные, Тэхен пристально в них смотрит, а насмотреться все никак не может. И это есть его настоящие глаза? Это и есть его дракон, который дремал глубоко в душе, а теперь очнулся? Если да, то он прекрасен, он прекрасен, пока ничего не делает, пока утих, принимая жестокую судьбу, в которой место Тэхену рядом быть не может. Не принял, конечно, Юнги такого никогда не примет, но ради омеги готов стать лучше, готов с ним расстаться, чтобы все поверили вокруг, но сам дракон не отпустит Тэхена. Они будут вместе, они предназначены друг другу, Юнги заставит богов снять метку!       Они лежат в покоях у альфы на его кровати и просто молча рассматривают друг друга, порой прикасаются, но просто молчат, и время потому тянется, потому это позволяет им обоим ощутить, что у них больше, чем один день в запасе. Слуг Юнги разогнал, запретил к своим покоям хоть кому-нибудь приближаться. Омега в его логове, он не станет тратить время на попытки создать им ощущение уединения, он просто прикажет и все. Он император, никто не смеет идти против его воли!       Тэхен красивый, — в который раз убеждается Юнги, проводя пальцами по гладкой медовой коже щеки. У омеги глаза огромные, они светятся ярко, радостно, потому что он счастлив хоть немного напоследок побыть со своим любимым альфой, он отчего-то знает, что это их последний день вместе. Потому, наверное, и позволяет себе быть таким счастливым, он хочет, чтобы именно таким его запомнил Юнги, и сам хочет запомнить брата не мрачным и злым, а вот таким легким, влюбленным и тянущимся к нему за новой дозой ласки.       Наверное, Тэхен был в прошлой жизни очень плохим человеком, раз боги в этой дали ему такую тяжелую и несправедливую судьбу, постоянно хохоча над новой и новой болью, которую приходилось переживать омеге. И сейчас, наверняка, тоже хохотали там, в небесах, зная, что ждет Тэхена в будущем. А вот сам омега не подозревает, чувствует приближение чего-то плохого, но не знает, насколько широки масштабы игры, в которой он был жалким и ничтожным, в которой годился только для роли игрушки.       — Что тебя так беспокоит? — неожиданно задает вопрос Юнги, когда видит, как брови Тэхена нахмурились, и сам он крепко о чем-то задумался. — Я буду сдерживаться, я обещаю, больше никаких бессмысленных убийств.       Принц улыбается на это, но улыбка его тухнет мгновенно. Когда закончится сегодняшний день, они расстанутся, и что будет дальше — неизвестно. Юнги снова может не сдержать свое слово, а может сдержать. Может прекратить выплескивать свою ярость, тянясь бесконечно к Тэхену, но просто так все прекратиться не может. Слишком долго кипел этот котел, чтобы так легко остыть. Грядет буря и для кого, и с какой силой она ударит, омега отчаянно не знал.       — Я надеюсь, что ты сдержишь свое обещание, — отвечает принц, впитывая каждой клеточкой тела, как рука грубая, и пусть, нежно чертит его линии лица, запоминая.       — Я теперь император, а ты — омега императора, я все ради тебя сделаю, — уверенно кивает своим же словам Юнги, и глаза его золотые ярче вспыхивают. Дракон стоит перед Тэхеном на коленях, любой его приказ исполнит, абсолютно любой, даже если прикажет ему умереть. У дракона может быть лишь один хозяин, которого он будет слушать беспрекословно всю жизнь, у Юнги он тоже был — маленький омега, маленький омега, который единственный мог заставить его умереть.       Тэхен снова пробует давить улыбку, но он устал уже, у него не получается фальшиво улыбаться и прятать чувства за ледяной стеной. Он сейчас с Юнги может быть собой, ничего не страшась. Но именно что страха в сердце очень много, а еще больше боли, Тэхен лишь пытался показать, что расставаться легко, он может, и Юнги, значит, тоже. Но расставаться было чертовски сложно, невыносимо, а еще невыносимее:       — Я больше не твой омега, — шепчет Тэхен, а голос его срывается. Внутри все в узел крепкий сворачивается, душит, давит, заставляет в боли сердце отчаянно биться, но омега даже виду не подает, что испытывает. И не надо, Юнги ощущает то же самое, он буквально слышит, как в отчаянной панике кричит Тэхен внутри себя. Альфа просто обязан найти чертова бога и заставить его снять метку; видеть страдания уже не своего омеги, но навсегда своего, невыносимо!       — На сегодня, — произносит шепотом Юнги, касаясь большим пальцем холодной алой губы омеги, который даже дышал так медленно и тихо, что казалось, будто и не дышит вовсе, будто и не жив, такой холодный был. — Сегодня, в последний раз, ты мой омега. — И у самого от этих слов сердце замирает, и у самого болезненно душу разрывает на части. Кажется, им, и правда, не нужно было начинать эти отношения, но Юнги ни о чем не жалеет, и Тэхен тоже. Вместе они были счастливы, пусть недолго, пусть так отчаянно недолго, но даже это доставляло им радость в этом черном и злом мире.       Тэхен только молча кивает в ответ, не может ни слова выдавить, потому что, кажется, расплачется. А слезам не место сегодня, слабости не место, хоть и быть слабым рядом с Юнги Тэхен не боялся никогда. Омега легко тянется к брату, снимает мягко его руку со своего лица, а сам губами его губ касается, целует невесомо почти, воздушно, словно боится. На самом деле просто в мельчайших подробностях запоминает этот момент, этот аромат горького шоколада, губы горячие и отчасти грубые, стук своего сердца в груди, которое точно вторит безумной мелодии изнывающего от боли сердца Юнги.       И все так правильно в этот момент, и все так нужно, волшебно, слишком сюрреалистично. Альфа на тонкие бока свою руку укладывает, не торопится, не спешит, нежно сминает мягкую кожу только через ткань. Потому что у них есть только этот один, жалкий день. Юнги не может отпустить Тэхена, но и удерживать не может, это для омеги будет стоить жизни, альфа себе такого не простит. И растягивать этот день, их близость и любовь — все, что он мог себе позволить. А дальше… дальше уже не его омега.       Юнги отчаянно сглатывает и поцелуй углубляет, ближе к себе Тэхена подтягивает, чтобы он слышал, как сердце альфы вбивается ему в ребра, стараясь их выломать, и в руки омеге прыгнуть, чтобы с ним навсегда остаться. Без него ведь не сможет, уже проходили, знаем. Но больше не его, больше его удерживать даже права не имеет — больно бьет отвратительное осознание. И Юнги даже сказать Тэхену, что по-настоящему, искренне его любит, не может. Он не может ему сказать такое, а потом отпустить, смотря, как сама душа его покидает, любовь. Потому и притягивает омегу к себе ближе, целуя страстно, позволяя слушать безумную мелодию своего сердца — это как немое признание в любви, как все, что мог дать Тэхену Юнги теперь. Такой сильный, дракон, но такой ничтожно слабый.       Омега с губ брата собирает аромат горького шоколада, напитывая себя им, пуская в кровь смертельной дозой, но ее все равно мало, ее не хватит на потом, когда Юнги больше рядом не будет. Потому нужно побольше собрать, отдавая всего себя этому поцелую, своему брату, который инстинктивно подминает Тэхена под себя, переворачиваясь, оказываясь сверху. Длинные, белые волосы щекочут шею и щеки омеги, воздушным водопадом закрывают их, хотя рядом все равно нет никого.       У Тэхена на сорванный ритм срывается сердце, когда понимает, к чему все клонит. Один маленький поцелуй перерастал в жаркое, возбуждающее желание соитие. И омега всего этого не планировал, но это их последний день, и он просто не может отказать себе хоть немного побыть со своим альфой полностью и душой, и телом. Тэхен сам поцелуй углубляет, пропуская язык Юнги себе в рот, и за плечи брата одной рукой хватается, притягивая его к себе ближе. А вторую кладет ему на шею, длинные золотые серьги холодом лижут пальцы омеги, но жар, идущий от дракона, согревает.       Юнги глубоко целует, вкусно, медленно, но жадно при этом, ему Тэхена всегда мало было, а уж в ситуации, когда это их последний день, когда дальше только снова эта отвратительная тоска и боль, он желает побольше взять, а отдать всего себя, чтобы хоть так остаться с омегой навсегда.       Синий бриллиант все-таки бесполезной игрушкой летит куда-то на пол, Юнги не срывает его, расстегивает, понимая, что если Тэхен его потеряет, то Чонгук в гневе все и всех сожжет. Но все-таки зло откидывает на пол, чтобы не мешался, чтобы этот день ничто не могло испортить. И даже звук этой побрякушки теряется в звуке прекрасном безумного, невероятно бешеного биения сердца, усиленного многократным эхом в ушах, потому что ему вторит и второе сердце. Всегда холодный и неприступный омега сейчас с радостью сгорал в руках Юнги, позволяя себе быть максимально открытым и свободным. А больше ни с кем таким быть и не мог.       Альфа поцелуй разрывает, пьяными золотыми глазами смотрит в карие, такие же невменяемые. Лижет алые губы опухшие, которые его язык пытаются ухватить, снова утянув их в поцелуй долгий и страстный, на грани потери сознания от нехватки воздуха в легких. Но легким и не нужен воздух сейчас, Юнги дышит только ароматом хлопка, а Тэхен горьким шоколадом. Личная зависимость в полной красе.       Юнги слегка приподнимается, смотрит на принца огромными глазами, тяжело дыша. А омега и сам дышит глубоко, у него высоко грудь поднимается, под ребрами в сумасшествии бьется сердце, щеки подрумянились, словно само солнце лизнуло эту медовую кожу. Тэхен такой сейчас, что Юнги запросто может потерять голову, запросто может забыть о хрупкости своего омеги. Тэхен такой сейчас, что даже евнух бы пал перед ним на колени, моля о возможности хотя бы прикоснуться к этому божеству. Но омега принадлежит только Юнги, только Юнги!       Альфа глаза щурит, и в них вспыхивают голодные драконьи искры собственника. Но Тэхен не боится, он пьянеет от их близости, но не боится, потому что доверяет своему альфе. Потому что если не ему, то уже никому в этом мире. Юнги смотрит в глаза Тэхену, когда развязывает пояс пхо на талии омеги, распахивая его в разные стороны. А потом берется за пояс рубашки белоснежной, чтобы открыть себе прямой доступ к омеге, к его телу, по которому неожиданно крупная прошлась дрожь, передаваясь и Юнги. У альфы еще и под рукой бьется бешено сердце Тэхена, буквально к брату просится. И всего этого вкупе так много, что Юнги ведет сильно, предельно сильно, заставляя рубашку на груди принца грубо распахнуть, тут же губами припадая к нежной тонкой шее.       Тэхен протяжно стонет, выше голову задирает, позволяя альфе всего себя трогать, целовать, кусать. Сам быстро пальчиками развязывает пояс черного пхо Юнги, раздевает его, торопится отчасти, потому что руки горят в желании к своему альфе прикоснуться. Тэхен еще и ноги широко разводит, пуская к себе Юнги ближе, а он на это рычит низко, пуская еще одну волну дрожи по телу принца. Омега за широкие плечи брата хватается, шею вытягивает и дышит открытым ртом часто, изредка облизывая сухие и жаждущие прикосновений губы. Но Юнги упорно выцеловывает тонкую шею, языком протяжно лижет сладкую кожу, рычит сам на это, тонкие ключицы покусывает и сходит сума от тяжелых вздохов, раздающихся прямо над его ухом.       Юнги руку кладет по-хозяйски на хрупкие бока, а Тэхен вздрагивает, ощущая, как его кожи касается горячая, властная рука. Сердце бьется быстрее, а внизу медленно, но уверенно сворачивается узел терпкого, сладкого желания. Омега судорожно выдыхает, и это волной проносится по телу Юнги, поджигая его кровь, чтобы вместо нее не осталось ничего, кроме аромата хлопка и убийственного желания. Альфа продолжает мягкие поцелуи, горячие, отчасти требовательные, хотя больше изучающие, ощущает, как под губами пульсирует бешено вена на шее. Омега трясется, горит, потому что желание овладело и им. Потому что он рядом со своим альфой, с единственным, кого сердце любит, и Юнги любит в ответ, крепко любит, сильно, потому и его сердце с ума сходит, вбиваясь в грудь омеги, чтобы снова и снова говорить ему, таким образом, «люблю».       Альфа вниз стекает медленно, не торопится, растягивает момент и их удовольствие. Слушает, как протяжно полудышит полустонет Тэхен, как пальчиками нервно сминает ткань черную на плечах альфы, и ноги шире разводит в стороны, сгибая в коленях, чтобы Юнги имел к нему доступ полный и беспрепятственный. А альфа от этого готов жалобно скулить, потому что он торопиться не хотел, этот день желая растянуть, но желание едко пенится буквально в мозгах, а в штанах все очень плохо, член кровью наливается, причиняя дискомфорт, ноет, просит к себе внимания, но альфа сам себя изводит, сам себя осекает.       Юнги короткий взгляд бросает наверх, смотря на своего омегу, тонущего в разгорающемся наслаждении. Глаза прикрыты, ресницы трепещут, щеки полыхают красным, губы приоткрыты, их язык шустрый бесконечно лижет, и вздохи такие… У Юнги непроизвольно сильнее положенного руки на тонких боках Тэхена сжимаются, может даже синяки оставляют, но омега не жалуется. Ему сладко и хорошо, он со своим альфой и ему доверяет.       Тихий стон вырывается из губ Тэхена, несколько удивленный даже, когда Юнги над ним приподнимается, продолжая омегу раздевать, чтобы мед раскрасил белые простыни, чтобы ничто не мешалось между ними, чтобы прижать к себе обнаженное, хрупкое тело и любить его вечно.       Тэхен глаза пьяные, мутные приоткрывает, когда с него, с тихим шелестом, на пол летит верхняя часть ханбока. Прохладный ветерок обдувает разгорячённое тело, но выдуть жар, идущий от дракона, не может. Юнги в глаза карие своими золотыми смотрит, развязывает пояс на штанах Тэхена и без промедлений стягивает их с длинных ног, беззастенчиво любуясь красотой нежного, возбужденного тела. Конечно, и омега был растоплен их близостью, его небольшой член крепко был к животу прижат, а между разведенных ножек быстро начала скапливаться вязкая смазка, говорящая о том, что омега готов. Но не для Юнги, альфе нужно их обоих сжечь в долгом и сладком костре прелюдии, прежде чем, отпустить в пучину дикого наслаждения, из которого будет уже не выбраться, да никто и не захочет этого.       Юнги сглатывает вязкую слюну, у него глаза полыхают еще ярче, самый настоящий дракон сейчас смотрит на Тэхена, заставляя омегу от одного своего взгляда плавиться. Альфа еще такую кривую, дико возбуждающую ухмылку тянет, а потом начинает быстро, даже грубо сам с себя стягивать одежду, пока не остается перед Тэхеном полностью обнаженным, величественным и красивым. У омеги сердце замирало просто от возможности своего брата увидеть, а уж увидеть его, не скрытого одеждой, в такой интимный момент было сродни долгой, отчасти даже болезненной остановке сердца. Но такой запретной, такой непозволительно прекрасной. Потому что Юнги был прекрасен, он был богом для Тэхена, не зная, что сам был личным солнцем и целой вселенной для своего альфы.       У Юнги член большой, налитый кровью сейчас плотно прижат к животу, даря почти боль, мечтая получить разрядку, но дракон себе этого не позволяет. Зато у Тэхена в голове, кроме желания, вдруг ничего не остается. Он, тяжело дыша, сглатывает вязкую слюну, глядя на немалых размеров член брата, и ноги шире разводит, приглашая. У омеги узел внизу живота горит, стягивается болезненно, не так, как во время течки, но все равно очень неприятно, поджигая желание до слепого уровня, когда можно забыть обо всем вокруг. А Юнги смотрит на своего омегу, видит, как у того судорожно вжат живот, как руки цепляются за белые простыни, стягивая их, как ноги дрожат, широко разведенные в стороны, и как соблазнительно сверкает смазка у колечка ануса, вынуждая альфу еще одну дозу своего желания вместе со слюной сглотнуть, чтобы не наброситься на своего омегу как дикий зверь. Он будет его любить, долго и сладко любить, даже если придется бороться со своими желаниями.       Золотые глаза полыхают, ярких искр в них столько, словно Юнги костер разжег, позволяя ему поедать все на своем пути, не контролируя пламя. И не контролирует, только себя, потому что это только и важно сейчас, когда он рядом со своим омегой. Альфа медленно опускается к Тэхену, кладет руку ему на коленку, обжигая прикосновением, в глаза смотрит, давая понять, что омегу ждет дальше. Тягуче ведет пальцами по мягкой коже, по внутренней части бедра, прямо к паху, и вместе с тем опускается к Тэхену все ниже и ниже, продолжая смотреть в карие, ожидающе распахнутые глаза.       У омеги сердце, кажется, либо из груди выпрыгнет, либо просто разорвется от количества ударов, не смея себя остановить, не желая себя останавливать, когда рядом его альфа. Соблазнительный, желанный альфа, обещающий ему сладкое, тягучее и запретное одними только глазами. Тэхена трясет нездорово, он дышит воздухом, где стопроцентное содержание аромата горького шоколада, пальцами продолжает впиваться в простынь шелковую, потому что это все, что его сейчас держит на поверхности, не давая утонуть. Тонуть пока рано.       Юнги резко за бедро омегу хватает, точно оставляет синяки, когда тянет его на себя, буквально закидывая ногу Тэхена себе на плечо. Принц удивленно стонет, но больше ожидающе, у него на простынях разметались каштановые волосы длинные, он весь горит, а Юнги, как автор этой картины, только больше масла в огонь подливает. Альфа глаза не закрывает, хотя очень хочется, он смотрит прямо на Тэхена, когда губами касается внутренней части его бедра, втягивая упоительный аромат омеги, пьянея на раз от этого.       Принц отчаяннее хватается пальцами за простынь, почти рвет ее и стонет глухо, продолжая смотреть в драконьи глаза, которые ответно смотрят, запоминая каждую секунду их соития. Юнги дорожку из поцелуев продолжает, долго и со вкусом прикасается к коже Тэхена губами, дрожь собирает, аромат прекрасный и все продолжает слушать новые и новые, рождающиеся стоны, зная, что скоро омега в них сам же и утонет.       А принц, и правда, тонет. У него между ног смазки уже так много, что она кожу разгоряченную холодит, и Юнги как назло предельно близко, трогает, целует, но к заветному не переходит. Их обоих дразнит, растягивая этот момент подольше. Альфа, и правда, наслаждается прелюдией, он сцеловывает с диким удовольствием аромат хлопка с нежной кожи, слегка прикусывает ее, облизывает губы, улыбаясь омеге, и снова продолжает свою маленькую игру, приближаясь медленно, но уверенно к заветному.       Тэхена шоколадом в жерле вулкана вытапливает до жалкой лужицы. Он сам горит, не только от температуры тела Юнги, во многом превосходящей обычную человеческую, плавится, а от собственных ощущений и желаний. Кровь кипит, во рту отчаянно пересыхает от протяжных стонов, разносящихся все чаще и чаще в душной, наполненной ароматом грядущего соития двух тел, комнате. А Юнги еще и вторую руку кладет на другую ногу Тэхена, ее тоже к себе на плечо укладывает и нагибается к омеге ниже и ниже, почти его пополам складывая. Но принц гибкий и слишком возбужденный, чтобы думать хоть о чем-то.       Юнги сладко и протяжно лижет хлопком пропитанную кожу, все-таки глаза прикрывает и рычит довольно, смакуя на языке любимый аромат. В нем дракон полыхает, с ума сходит, поднимая температуру в комнате на много градусов выше, но им сейчас и так жарко, этого омега не замечает даже. Зато Юнги замечает, потому что этот жар его же и поедает, не давая здраво мыслить, не давая поводья для контроля в руки альфе. А может и не надо себя контролировать? Всего один день, нужно использовать его полностью, нужно все сделать, чтобы он тянулся вечно.       Тэхена дрожью колотит, болевые спазмы внизу живота начинают пульсировать, заставляя омегу стонать тоньше, нетерпеливее. Он вовсю и без прелюдии хочет, у него между ног смазки достаточно, чтобы даже без растягивания боль свести на нет, а в крови желания еще больше безумной дозой, чтобы ни о чем даже и не задумываться. Тэхен тонко стонет, облизывая губы, когда Юнги новый поцелуй ему дарит, рождающий сладкие мурашки, скручивающие узел желания туже, и руку кладет на твердое, напряженное плечо, мягко притягивая альфу к себе.       Юнги глаза золотые резко распахивает, смотрит долго, не моргая, в карие, пьяные, но просящие открыто, глаза; дышит хлопком, который на раз из головы выбивает все мысли, оставляя только свое полное господство. Но, вопреки всему, Юнги не поддается Тэхену, не тянется к нему за новой дозой поцелуев, хотя губы горят от желания ощутить своего омегу. Вместо этого альфа руками по бедрам перетекает ближе к паху, с опасным блеском в глазах видит, как Тэхен тяжело сглотнул от этого, и начинает медленно нагибаться к паху омеги, желая попробовать его на вкус.       Принц знает, к чему все ведет, он хотел просто немного поторопить события, но не знал, какое пламя разожжет, не думал, что Юнги станет игру продолжать уже на дьявольски опасном кругу. Но Тэхену нравится, вот этот момент, когда он обнаженный лежит перед своим альфой, дрожит призывно, облизывая вмиг ставшие сухими губы, и ожидает от своего брата запретного и сладкого, — просто самый неповторимый, самый желанный и сводящий с ума, как ни странно.       Юнги большими пальцами давит на бедра омеге, разводит их шире, и все продолжает смотреть своими драконьими глазами в карие, в которых утонул уже давно, кажется, еще в ту минуту, как увидел своего брата у тех ворот в зимний дворец. Юнги еще и улыбается хищно, пуская все новые и новые волны дрожи по прекрасному телу, а потом резко сокращает разделяющее их расстояние и с наслаждением слушает, как омега не выдерживает, громко выстанывая в потолок, от накрывших его ощущений просто того, что грядет. Еще и руки за голову закинул, хватаясь за простыни, чтобы хоть так остаться на поверхности, но все равно тонет безбожно. Однако продолжает смотреть в глаза золотые, продолжает смотреть на брата, который у его разведенных ног удобно пристроился, одним этим даря какое-то запретное, убийственное наслаждение.       Юнги губы лижет, вдыхает головокружительный аромат омеги и протяжно языком слизывает проступившую смазку на колечке ануса, заставляя Тэхена громко, несколько даже неверяще, простонать, рвя под собой простыни, поддаваясь бедрами выше, ближе к альфе. Но Юнги ему сдвинуться не дает, быстро хватая за тазовые косточки, пригвождая к одному месту, не давая пошевелиться.       Тэхен почти хнычет, извивается в руках брата, у него в голове выжженной красной меткой горит то, как горячий язык его только что коснулся там, где больше всего хотелось внимания, где все в тугой узел стянуло, болючий, прося получить свою дозу сладкого, запретного наслаждения. А Юнги, прикрыв глаза, смакует вкус смазки своего омеги, терпкий, солоноватый, но отчего-то все равно сладкий, пропитанный дикой дозой хлопка, в которой альфа мгновенно теряет все здравые мысли, которые еще были у него в голове.       Юнги резко поднимается, невменяемыми драконьими глазами смотрит на Тэхена, у него еще и зрачки вытянулись, стали уже, намного уже, чем прежде. Омегу должно это пугать, но не пугает, он только сглатывает вязкую слюну, тихо охает, когда Юнги его притягивает ближе к себе и ждет с замирающим сердцем сладкого. А альфа себя долго ждать не заставляет, он здраво понимает, что с Тэхеном нужно было дольше играться, распаляя их снова и снова, нужно было растянуть его, подготовить. Но рациональность не могла пробиться сейчас через густой слой желания, захвативший всего альфу разом наравне с ароматом хлопка.       Юнги пальцами крепче перехватывает Тэхена за тазовые косточки, чтобы даже на сантиметр не смог сдвинуться, и плавно в него толкается, входя до упора в узкую дырочку, тут же замирая, давая привыкнуть, не желая причинять боль. Омега охает, отчасти и от неожиданности, и от боли, тонко прострелившей все тело. У него глаза широко распахнуты, и дышит он очень медленно, несмело. Юнги явно поторопился и знает это, потому наклоняется к Тэхену и аккуратно, извиняюще целует омегу в щеку, тут же утекая на мокрую от пота шею, пропитанную нереальной дозой аромата хлопка. Оставляет поцелуи бесконечные, одной рукой гладит нежную кожу на груди, за соски щипает несильно. А Тэхен в этом плавится, просто наслаждается повторяющимися ласками, прикрыв глаза, и за плечи к себе Юнги притягивает, потому что уже не больно как ни странно. Омега уже не девственник, но секса у него не было давно, потому первое проникновение и принесло дискомфорт, но с условием того, что смазки было более чем предостаточно, а желания и того больше, аккуратным и дальше быть как-то совсем не хотелось.       Юнги все равно немного медлит, легко омегу за ключицу покусывает, целует аккуратно, чтобы потом с упоительным вдохом резко двинуть бедрами, вместе с этим оставляя на тонкой шее большой засос настоящего собственника. Он не может поставить вторую метку, но она и не нужна, когда весь Тэхен, на самом деле, принадлежит ему.       Омега маленькие ноготки вонзает в плечи брату, поджимает от удовольствия, волной накатившего, пальчики на ногах и стонет высоко и протяжно. Юнги не двигается быстро, не переходит на бешеный темп, хотя именно этого ему и хочется. Вместо этого альфа их обоих изводит, медленно и плавно на всю длину входя в узкую дырочку ануса, растягивая его своим большим членом. Почти ленивый, запретно-соблазнительный секс, а Тэхена все равно на части крошит, он пальчиками расцарапывает Юнги спину, высоко шею тянет, подставляя ее под жадные поцелуи, и стонет громко, ощущая, как член альфы его на грани наслаждения и боли растягивает, с каждым движением пронзая тело омеги чистейшими волнами удовольствия.       Юнги поцелуи продолжает оставлять на сладкой, хоть и солоноватой от пота, медовой коже, одной рукой за таз держит омегу, чтобы ни отползти, ни сильнее насадиться на член не мог, а Юнги ощущает, что именно это и хочет сделать Тэхен. А второй рукой альфа своего омегу сильнее изводит, и себя заодно, скользит пальцами по хрупкому телу, беззастенчиво его дрожь собирает, с сосками играет, ощущая, как Тэхен от этого даже весь поджимается, даря стон громче. Но омеге все, несомненно, нравится, иначе бы он не положил ноги Юнги на бедра, притягивая его еще ближе. Но альфа темп все равно не набирает, медленно скользит в узком анусе, доводя дракона внутри себя до исступления.       — Юнги! — с новым стоном доносится до ушей альфы. — Юнги! — почти просит Тэхен, отчаяннее цепляясь за широкие плечи и так располосованные маленькими, но острыми ноготками. У омеги смазки столько вязкой, что она от каждого нового ленивого толчка тонкой струйкой стекает на бедро; у него узел внизу живота по-прежнему ноет, хоть отчасти и получает наслаждение, но вовсе не то, которое нужно. Юнги ведь любит грубый и жесткий секс, да, нежничает с Тэхеном всегда, но по итогу срывается, вбивая хрупкое тело в матрас так, что омега потом и ноги свести не может. И вот этой дикости и несдержанности Тэхен сейчас и хочет.       Юнги рычит, знает, чего просит омега, и сам этого желает, но все же рычит в новый поцелуй, который запечатывает на сладкой шее, пуская табуны новых мурашек по телу Тэхена. И сразу грубо ударяет бедрами, вгоняя член так глубоко, что омега сорвано стонет на это, оставляя новые кровавые борозды на спине альфы. Юнги безошибочно попадает по комку нервов, заставляя целую галактику перед глазами Тэхена взорваться бессчётным количеством осколков звезд.       — Если мой малыш встанет перед своим императором на колени, то он подарит ему еще больше медового наслаждения, — на ухо омеге шепчет Юнги, собирая его удовольствие губами с мягкого тела, как свое собственное.       У Тэхена мозги словно плавятся, он горит от близости запретной со своим братом, ему хочется еще больше и больше сладкого, хочется забыться в этом наслаждении, отдавая всего себя Юнги, и получая взамен всего альфу, любимого каждой клеточкой души.       — Лишь перед вами на колени и встану, Ваше Величество, — пьяно улыбается Тэхен. А альфа на это оскал драконий тянет, губы алые сминает требовательным и властным поцелуем, почти грубым, если бы только Тэхен сам всего этого не желал. Омега даже в этот момент умудряется дракона подразнить, пытаясь бедрами двинуть, чтобы самостоятельно сесть на член, но Юнги его крепко держит, не позволяя сдвинуться.       Тэхен на это в поцелуй хнычет, почти капризно даже, потому что у него все тело горит, каждая клеточка просит альфу, и это даже почти больно. Юнги это ощущает, и сам хочет уже получить дозу сладости в кровь, чтобы в ней утонуть, чтобы забыться и утонуть в этом море, хозяином которого был и навсегда останется маленький любимый омега. Потому он за губу кусает Тэхена напоследок, блестит на него своими золотыми глазами, прежде чем из омежьего тела выйти и резко его перевернуть, ставя перед собой на колени.       Тэхен впервые в такой позе. Горячий воздух, идущий от альфы, лижет ягодицы и бедра, по которым беспрерывной струйкой течет смазка. Уже это одно на инстинктивном уровне сводит Юнги с ума, а вместе с потрясающим ароматом, оседающим в мозгах убийственной дозой наркотика, странно, как, вообще, еще может думать. Тэхен в такой позе прекрасен, он всегда прекрасен, но сейчас обнаженный, желающий, искушает на особом уровне, где Юнги ярко боится не сдержаться.       Омега ниже прогибается, выше отставляет попку, заставляя альфу на это лишь низко зарычать. Тэхен играет грязно. Но принцу нравится эта игра, ему нравится этот момент неизвестности и ожидания, у него сердце глухо ухает в груди, руки дрожат, согнутые в локтях, волосы кожу обнаженную щекочут, а взгляд, полыхающий, своего альфы Тэхен ощущает так, словно он физический.       За окном, утянутым тонкой пленкой, закат собирается с силами, багрово-золотистые лучи, пусть и мутные, проникают в комнату, оседают на медовой коже, делая Тэхена самым настоящим богом сейчас, нереальным и притягательным. Альфа себе отказать никак в желании не может, он раскрытой ладонью ведет по плавным изгибам спины, всю дрожь собирает сладкого тела, и ягодицы оглаживает, ощущая, как Тэхен ниже прогибается, чтобы больше прикосновений своего альфы получить, и дышит при этом часто, облизывая пересохшие губы.       Юнги сдерживаться больше не может, за тазовые косточки к себе подтягивает омегу, намеренно медленно приставляет крупную головку члена к покрасневшему влажному колечку ануса, смотрит, как весь собрался Тэхен, как замер, ожидая толчка. Но альфа не входит, нагибается к своему омеге и широким мазком языка проводит по спине, из-за чего прогибается принц еще сильнее, почти грудью ложится на простыни, а Юнги в этот момент делает упоительно глубокий толчком.       Тэхен голову вверх задирает, неверяще распахивает глаза огромные карие, и стонет сорвано, протяжно, с силой хватаясь за шелковую ткань под собой, чтобы не рассыпаться на части. А Юнги реакцией доволен, в этот раз не медлит, выпрямляется, крепко держа Тэхена, и начинает плавно вбиваться в тугую дырочку, разгоняясь на бешеный, несдержанный темп.       А омега кричит, сжимает пальчики на ногах, пытается от крупного члена уйти, не потому что больно, потому что слишком хорошо. В этой позе все по-другому ощущается, в этой позе намного глубже получается, головка члена с каждым толчком задевает ту заветную точку, и это такое наслаждение, что от него, кажется, и умереть можно! Тэхен кричит сорвано, воздух спертый глотает, но им надышаться никак не может. У него ноги затекают, разъезжаются в стороны, не имея силы больше стоять, но Юнги держит крепко; перед глазами золотая галактика вспыхивает с каждым новым грубым толчком       Альфа и сам в наслаждении плавится, рычит утробно, слух ласкают стоны сорванные Тэхена, их удары тел друг о друга. Юнги толкается все резче и резче, несколько несдержанно уже, даже кровать под ними скрипит жалобно. А альфа продолжает толчки в желанное тело, доводя их обоих до точки невозврата.       Тэхен уже ноги совсем не ощущает, он слышит, как Юнги рычит, сдерживая себя, подводя омегу к своему пределу, как хлюпает смазка при каждом новом толчке альфы, и отчего-то ему хочется еще, хочется подольше побыть с Юнги. Наслаждение в крови выпаривает уже все, только себя и оставляет, перед глазами у омеги золотая галактика сейчас взорвется.       И альфа словно это ощущает, он словно акула бросает их на простыни, не выходит из Тэхена, на бок его утягивает, за бедро поддерживая ногу, чтобы продолжить грубо вбиваться в сладкое тело. А еще целует, плечи целует, шею, уставшего омегу этими поцелуями исцеляет, когда ощущает, как Тэхен весь напрягается, сдаваясь своему наслаждению полностью. Золотая галактика рухнула, чтобы унести омегу в теплое море, согреть, подарить смертельную дозу наслаждения, а потом вернуть на поверхность, чтобы он желал еще.       Юнги делает еще пару упоительно глубоких толчков в податливое тело и замирает, сильнее положенного кусая Тэхена за плечо, кончая глубоко в омегу, намеренно допуская сцепку.       *****       Десять лет назад       Мягкая рябь короткая, но бесконечно повторяющаяся, умиротворенно, красиво разрезает спокойную гладь воды. Она словно показывает движение ветра, тихого и такого же спокойного, как и вся природа вокруг. И солнечные лучи застревают на глади реки, играют с бегущей рябью, переливаясь тысячью разноцветных кристаллов, словно морские сокровища на глубине. День благодатный и солнечный, очень красивый, летом обязательно бывает такой день, когда жара не поедает беспощадно, но и ветер не мешает наслаждаться погожим днем. Все спокойно и медленно, тягуче, очень красиво.       А еще более красивым, фантастически нереальным кажется омега, который присаживается рядом с Чонгуком на откос у реки, составляя альфе компанию. Тэхен не похож ни капли на избалованного принца, какими в представлении маленького альфы были все императорские отпрыски. Немножко зашуганный, одинокий, но отчего-то так похожий на самого Чонгука. Альфа не смог тогда пройти мимо принца, не смог отступить даже перед еще одним принцем, давая ему сделать омеге больно. Тэхен отплатил тем же, когда полез чуть ли не в драку с теми детьми, которые над Чонгуком издевались. Они выплатили долг друг перед другом, но удерживало их рядом нечто большее, чем обычное — совсем необычное — знакомство.       — Вы снова сбежали из дома? — спрашивает Тэхен, глядя в черные глаза Чона с очень близкого расстояния, ведь сидели они почти плечом к плечу. А альфа неожиданно понимает, что в этих карих колодцах утонуть ничего не стоит. А самое интересное, что Чонгук как-то и не против в них тонуть. Как так вышло, что они с принцем теперь были лучшими друзьями, непонятно, словно что-то крепкое их связало с момента встречи. Словно сама судьба захотела, чтобы они были вместе.       — К нам пришли гости, — поясняет Чонгук, — те ребята, которых вы видели. — Альфа губу закусывает, до сих пор не понимая, как с ним принц дружит?! Почему? Чонгук ведь не ровня императорскому отпрыску, он ведь совсем некрасивый и не достоин даже на принца смотреть. — Они теперь не задираются, но с ними все равно не комфортно. — Более чем некомфортно, Тэхен тогда одним своим статусом поставил их всех на место, но Чонгук не Тэхен. Да, его пока больше не задирают, в любом случае, намеренно этого не делают, но по-прежнему с ним не общаются, хоть и свысока не смотрят. Но Чону их дружба была и не нужна, только с Тэхеном хотелось общаться. И не потому, что он принц, а потому что он хороший человек, он почти друг, хотя они и не так долго знакомы. От вида одного Тэхена у Чонгука замирает сердце.       — А со мной комфортно? — интересуется омега, вопросительно поднимая бровь. Для принца все было ровно так же, как и для Чонгука — единственный и очень хороший друг. Братья с Тэхеном не общаются и не играют, словно он прокаженный. А Чон даже заступился, даже не испугался ничего, закрывая собой омегу в тот первый день их встречи. И, даже узнав, кто он, не стал над ним смеяться, не убежал от принца, который несет всем несчастья, как любил ему повторять ЧинХен. Лишь папа СонХва омегу и защищал, а теперь появился еще и Чонгук, и в это даже верится с трудом. А уж в то, что они дружат, вообще, не верится. Тэхену кажется, что он спит, и все это сон. Но Чонгук рядом улыбается неожиданно тепло, согревая намного сильнее яркого диска солнца и произносит:       — Да. Мне нравится с вами дружить, вы очень хороший и красивый. — И не врет нисколечко. Тэхен словно прекрасный ангел, с его красотой не могли сравниться даже те омеги, которых раньше Чон считал очень красивыми, мечтая получить от них если и не внимание, то хотя бы не злые усмешки, в которых над ним вечно издевались из-за внешнего вида. Чонгук не красивый, но он ведь хороший, он честный и добрый, почему нельзя дружить хотя бы за такие качества? Почему теперь красота единственный, очень «с гнильцой» способ заводить знакомства?! Тэхен на остальных не был похож, он был удивительно прекрасен, но при том явно себя таковым не считал, при том не смотрел свысока на Чонгука, не пытался посмеяться над его отвратительной внешностью, потому что альфу ценил не за это.       — Вы тоже красивый. — Отвечает Тэхен. Для него, и правда, красивый. Красивый внутри, сердцем и душой, а это ведь самое главное и самое редкое в этом мире.       — Это не так, — Чонгук с печальной улыбкой качает головой, он ведь каждый день видел себя в зеркале, каждый день слышал от других ребят слово: «Урод!», адресованное ему. — Вы прелестны, как божественное создание, а я...       — А вы мне все равно нравитесь, — прерывает Чонгука Тэхен, улыбаясь ярко, заразно. Кажется, даже боги не могут быть столь прелестными, как принц. Даже солнце не может воспроизвести то тепло, которым окружал Чона омега одним своим появлением, одной улыбкой, от которой в груди замирало сердце. — Я бы хотел быть вашим омегой. — Неожиданно добавляет Тэхен, с мечтательной улыбкой на губах, а Чонгук примерзает к месту на этих словах.       А омега не врет, не смеется и не издевается над Чоном, альфа по карим глазам видит, что принц говорит ровно то, что у него сейчас на сердце. Но как бы прелестно это ни звучало, и как бы сладко не было представлять их возможную свадьбу в будущем, этому не бывать — что-то настойчиво подсказывает Чонгуку. Тэхен принц, ему найдут отличную пару, найдут красивого альфу богатого. И пусть Чоны не бедны, но не маленькому беззащитному Чонгуку становиться мужем для такого редкого цветка, от которого пахнет чарующим ароматом хлопка. Он просто рад, что они друзья, как бы сердце ни просило чего-то более. Чонгук не смеет о таком ни говорить, ни думать, просто быть благодарным, что у него есть друг.       За кустом огромным пушистым у склона холма, бегущего к речушке, мрачной, уничтожающей тенью Юнги стоит. У него сведены брови на переносице, губы поджаты, он разъяренно сцеживает воздух через ноздри, сжимая кулаки. Ни за что! Ни за что им не быть вместе, никогда! Тэхен только омега Юнги, с Чонгуком ему не быть никогда!       *****       Расставаться всегда сложно, порой невозможно, больно и отвратительно неправильно для сердца, которое так сильно, искренне любит. А расставаться, словно навсегда, невыносимо; невыносимо отпускать свою любовь в лапы врага, добровольно отдавать на растерзание, заранее осознавая, что помочь своему омеге ничем не сможет. Ах, да, уже и не своему!       День прошел. Тэхен должен вернуться к Чонгуку во избежание непоправимых последствий.       Омега в объятиях Юнги стоит посреди ночного двора, освещенного лишь развешанными фонарями и несколькими разведенными кострами, у которых грелись стражники, несшие свой пост этой холодной ночью. Тэхен уже должен был сесть в повозку, сказать ядовитое «прощай!» Юнги и уехать, чтобы не растягивать эту боль надолго, чтобы не мучить их обоих. Но альфа сам принца не отпускает, прижимает к себе крепко, отчаянно. Еще немножко, еще совсем чуть-чуть! Они же так ничтожно мало времени провели друг с другом! Пусть время замедлится, пусть они вместе побудут еще немного, еще немного…       Тэхену не легче, он уезжает, не зная, что его ждет в доме Чонгука, не зная, сдержит ли Юнги свое слово, переставая убивать всех на своем пути. Омега попросил, но сдержится ли брат? Это загадка, как и многое на самом деле. У Тэхена был лишь день, чтобы вытащить из тьмы Юнги, и он очень надеялся, что у него это получилось, что больше пламя внутри альфы не вспыхнет так ярко, уничтожая все вокруг. Но самым болючим, самым невыносимым было расставаться с Юнги, осознавая, что больше может его никогда не увидеть. Что будет дальше — знают только боги. Потому Тэхен и сейчас так отчаянно хватался за брата, пряча лицо в длинных белых волосах, с шеи собирая аромат горького шоколада, чтобы подольше его хватило, чтобы холодными ночами хоть он согревал.       Им не быть вместе счастливыми в этой жизни, — отлично понимает Тэхен, сдерживая предательские слезы комом в горле душащие омегу. Но плакать принц не будет, не станет, лишь дышать горьким шоколадом, лишь подольше растягивать момент их расставания, хотя сам этот вариант и предложил. Жестокий вариант, но это все, что может сделать омега, чтобы спасти Коре от дальнейшей ярости Юнги.       — Нужно ехать, — шепчет Тэхен, и сам же ни шага не делает от своего альфы. Ах, да, больше не своего. Юнги в ответ лишь отчаяннее хватается за омегу, собирает побольше хлопка с каштановых волос, побольше этого успокаивающего холода набирает, чтобы свой пожар остудить, чтобы слово сдержать, не сгорая в ярости сразу, как только уедет Тэхен.       — Еще немного, — просит Юнги, и крепче за принца хватается, так, что хрупкое тело и раздавить может, но Тэхен даже не сопротивляется. Лишь ответно за альфу хватается, слушая, как внутри сердце застывает, как холод снова возвращается, как рушится сама душа, разорванная на кусочки, оставаясь здесь, с Юнги, потому что и сам Тэхен без него не может. Не только драконы однолюбы, кажется, что омега тоже больше никого полюбить так сильно не сможет.       — Ваше Величество! — раздается голос СонХва, идущего со стороны своего павильона к императору. Юнги только голову поднимает, с не скрытой злостью смотря на идущего к нему омегу в сопровождении свиты. СонХва занозой как был, так и продолжал оставаться, постоянно влезая туда, где его меньше всего ждали.       Тэхен нехотя отстраняется от Юнги. Он голос вдовствующего омеги сразу узнал, потому и разрывал их объятия. Его брат теперь император, пусть его и боятся, как ЧинХена, а Тэхену не хочется, чтобы о нем поползли слухи, о них поползли. Только конец девятого принца уже давно предрешен, а вот Юнги еще жить, еще учиться править страной, становясь достойным правителем.       — Ваше Высочество! — СонХва с легкой улыбкой склоняет голову перед Тэхеном. Принц кланяется в ответ, не забывая о правилах приличия.       — Что вы хотели? — Юнги хмуро смотрит на вдовствующего омегу, глазами сверкает, но бурю сдерживает. Да, СонХва сильно сейчас помешал им с Тэхеном, и его разорвать хотелось из-за этого. Но Юнги злость сдерживает, как и обещал девятому принцу.       — Поговорить с Его Высочеством, — отвечает СонХва, переводя взгляд блестящих глаз на Тэхена, — вы же не против? Господин Чон отпустил вас проведать семью, но мы с вами так и не свиделись, нехорошо получается.       Юнги хочет зарычать, крикнуть: «Мое!», сгребая Тэхена в охапку, и всех разогнать, даже не отпускать омегу по итогу к Чонгуку. Но разум в голове императора еще жив, потому он только зубами недовольно скрипит, глядя на Тэхена, который, как ни крути, отказать не может старшему омеге. Принц не знает, что СонХва нужно, зачем и о чем он с ним поговорить хочет, но правила приличия соблюдает, с поклоном отвечая:       — Конечно, Ваше Высочество.       Юнги мрачен, Юнги не собирается никуда отходить или уходить. Потому СонХва Тэхена сам в сторонку отводит, показывая, что разговор хоть и будет недолгим, а все-таки предназначен только для двух пар ушей. И, зная драконов, зная их прекрасный слух, СонХва намеренно отводит Тэхена к дорожке, ведущей в сад, подальше от главных ворот, подальше от Юнги, чтобы точно ничего не услышал. Даже слуг оставляет стоять поодаль, чтобы не подслушали ненароком, им только дай повод для сплетен!       У Тэхена на лице маска ледяная, рядом с СонХва снова приходится ее цеплять, чтобы ни дернувшейся мышцей на лице не дать ему понять, что принца хоть как-то цепляют слова или поступки старшего омеги. Этой ледяной сдержанности Тэхен именно во дворце и научился. Но СонХва неожиданно нетипичен сейчас сам для себя, он не тянет легкую, кажущуюся принцу издевательской, улыбку, не сверкает счастливо глазами, вообще, ведет себя «не так». Необычно мрачен и настроен к серьезному разговору, он стопроцентно знал, чем они с Юнги занимались, от Тэхена за две версты тянет горьким шоколадом, а у СонХва особая чуйка еще развита, он ведь ногицунэ, он ауру видит вокруг принца, она прекрасно розовым горит, мягким, очень красивым, ни одна ткань не смогла бы передать этот оттенок в деталях.       — Ваше Высочество, у меня есть к вам просьба, и я надеюсь, что вы прислушаетесь к старому омеге, — СонХва напрямую сказать, что он, в общем-то, умеет видеть будущее, что считается редкостью даже для кицунэ, не может. Сам себя ставить под удар не может сейчас, ведь сейчас еще рано, сейчас все только начинается, и как бы СонХва не стремился будущее переписать, а оно неумолимо шло по своему задуманному сценарию. — Забудьте Юнги, — Тэхен вздрагивает, готовился к чему-то неприятному, но все равно не ожидал такой прямоты от СонХва. — Забудьте его, больше не приходите, вы не должны быть вместе.       Тэхен догадывался, что все и всё уже поняли давно, даже догадывался, что реакция будет именно такой — вам не быть вместе, ваши отношения неправильны, даже Чонгук сказал Тэхену то же самое. Но принц думал, что скепсиса будет больше, а еще больше яда и проклятий, особенно от того, кто заключил такой выгодный — уже не очень — брак. Но СонХва ядом не плюется, не злится даже, просто смотрит серьезно в карие глаза Тэхена, словно стремясь ему что-то донести очень важное.       — Почему? — принц бьет вопросом так же неожиданно, как и старший омега своим нетипичным поведением.       — Вы видите, как он бушует, пока вас нет? — СонХва все-таки из ловушки выплывает, потому что просто не может сказать, что в грядущем произойдет кое-что ужасное, потому что не может сказать, что обещал… — Он из-за вас отправил драконов выжигать целые деревни, чтобы найти того, кто может снять метку. — У Тэхена больно ухает сердце. Он знал, что все из-за него, но не знал, что… что… — Вы должны навсегда расстаться. — СонХва понимает, что ведет себя отчасти бессердечно, но это все, что он сделать может в такой ситуации. — К тому же на вас метка Чона, подумайте, как он может использовать вас же против Его Величества?       — Отчасти, я оказался в таком положении из-за вашей вины, — Тэхен смотрит в карие глаза, давая понять, что он не сломлен, что СонХва его так просто не сбить с пути. Но ведь старший омега этого сделать и не пытался, он, вообще, непонятно чего добивался.       — Да, — признает это легко СонХва, кивая, — но уж лучше с Чонгуком вам быть, нежели с Юнги.       Тэхен хмурится, он не понимает, к чему все это, чего хочет старший омега?!       — Чонгук дарит лишь боль, а Юнги меня любит по-настоящему.       А Юнги подарит смерть, — хочется сказать СонХва, но он себя сдерживает, как может. Вмешиваться в судьбу можно, если ты один, но когда секрет перестает быть секретом, то предначертанное может покрыться слоем такого липкого мрака, что уже ничто его не спасет и не отмоет.       — Забудьте Юнги, закончите эту связь пока не стало поздно, — отчаянно почти просит СонХва, под удивленный взгляд Тэхена. — Хотя бы если не ради себя, то подумайте о тех, кто от ярости Его Величества страдает! Там ведь умирали и дети.       Тэхен больно сжимает челюсти, ему невыносимо даже просто слышать такое! И он ведь специально приехал сюда, чтобы Юнги успокоить, чтобы дать ему возможность жить дальше без себя и без их любви. Но сам же сейчас не мог его отпустить, это было так… у Тэхена нет слова, чтобы это описать. Однако СонХва-то прав, принц и сам все это знает и потому:       — Мы с ним больше не увидимся. Это был наш последний раз, я больше не его омега.       «Я не твой омега!». — Как сейчас звучит в голове СонХва далекая фраза, сказанная, словно совсем недавно. После нее мир горел в огне.       *****       Ровно двадцать пять шагов влево от кровати до стены, рядом с которой стоит огромная ваза, привезенная из-за границы, и ровно двадцать пять шагов вправо до витражного дорого окна, которого не было даже во дворце императора. Грязное солнце уже давно выплыло из-за горизонта, день, подаренный Тэхену Чоном, подходил к концу, а Чонгук подходил к краю своего терпения, ожидая приезда омеги, втайне боясь, что он не приедет больше.       Альфа уже побывал в покоях принца, с интересом рассматривая драконьи яйца, лежащие в окружении догорающих свечей. Если Тэхен надеялся их так оживить, то это было глупо, они много веков пролежали под слоями льда, жизнь там точно не сохранилась. Потом Чонгук на кровати у Тэхена валялся, вдыхая свой любимый наркотический аромат хлопка, но тот пропадал как-то уж слишком быстро без присутствия омеги. В конце просто психанул и утащил одну из подушек к себе в логово, бросил на кровать и сейчас все ждал и ждал, выгорая в нетерпении, приезда Тэхена, без которого уже по-настоящему больно ломало.       Чонгук замирает около кровати, смотрит на подушку принца, рычит и зло отбрасывает ее в угол комнаты, потому что она уже и грамма аромата хлопка не дарила. Чон еще никогда и ни в ком так сильно не нуждался, кроме папы, и альфу это дико злит! Он бесится, разъяренным тигром ходя в своей клетке, хотя клеткой этот дом был только для омеги, который обязан был вернуться обратно! Он обязан вернуться, он ведь не такой бесчестный, как все остальные, а значит, вернется. Но ожидание Чонгука с ума сводит, у него кровь кипит, выпариваясь, оставляя после себя только пустоту, болезненную пустоту, которую заполнить мог только божественный аромат хлопка.       — Господин Чон, — и вот момент настал, двери распахиваются, впуская к Чонгуку старшего евнуха, который с поклоном докладывает альфе: — Его Высочество приехал!       Чонгук расплывается в улыбке, черные глаза загораются радостно. Все-таки сдержал слово, приехал, Чона даже непонятная волна дрожи от этого накрывает, но он сдерживает свои эмоции, чтобы их не показывать, когда наигранно-безразлично бросает евнуху:       — Пусть придет ко мне.       — Да, господин! — с новым поклоном бета быстро удаляется из покоев хозяина. А Чонгук себя по груди кулаком бьет, чтобы успокоить узел, сворачивающийся прямо рядом с сердцем, приносящий какие-то новые, отчасти очень пугающие ощущения трепета и почти радости. Когда это Чонгук начал радоваться присутствию врага у себя дома?! Бред!       А глаза черные, не мигая, смотрят на двери, ожидая, когда они распахнутся, и аромат хлопка наполнит собой все пространство! И все-таки, как хорошо, что больше никто ощутить этот сладкий запах не может, в Чоне просыпается дикий собственник, пока он долгие несколько минут ждет омегу, а потом замирает, когда двери распахиваются и божественным светом освещенное хрупкое создание вплывает в покои альфы, тут же даря ему сдержанный поклон.       — Я вернулся, господин! — Тэхен ледяные глаза на Чонгука поднимает, встречаясь с взглядом неожиданно злым и полыхающим. И пусть альфа почти всегда таким был, но сейчас словно что-то в нем изменилось, что-то отчаянно кричало в голове Тэхена, чтобы бежал. А куда? Куда он сможет убежать?!       — Подойдите ближе, — приказывает Чонгук, все-таки выдавая нотки рычания дикого своих демонов в голосе.       Тэхен не хочет подходить, впервые ему хочется быть трусом, от Чона опасностью тянет, а в воздухе слышится запах марихуаны, но отчего-то принц точно знает, что дело не в наркотике. У Чонгука глаза не пьяные, не мутные, они ярко горят тьмой, а еще злостью дикой. Но Тэхен все равно подходит к ступеням подле кровати, на которой Чон сидит, разъяренно дергая мышцами на лице. Вроде и приказ выполнил, но остался стоять достаточно далеко от бешеного дикого зверя.       — Значит, свиделись, — Чонгук сам своим мыслям кивает, поднимаясь на ноги, хищником двигаясь к Тэхену. — Значит, не забыл вас, вы должно быть этому рады! — язвительно тянет Чон, со спины обходя омегу, как часто любил это делать. Тэхен не вертит головой, не дергается, хотя ему бежать хочется, хочется просто сейчас трусом стать, убегая, но Чонгук как будто его мысли читает, вплотную подходя к спине омеги, носом втягивая аромат… отвратительного шоколада! Когда принц вошел в покои Чона, альфа сразу все понял, и на что рассчитывал Тэхен?! Что Чонгук идиот?! Что не учует запаха соития двух тел?! Что не поймет, что омега с братом трахался?! Что ему будет все равно?! И да, должно быть, но отчего-то Чонгуку не все равно, Тэхен его омега, и он не смеет ни с кем трахаться, в особенности со своим проклятым братом! Тэхен, вообще, игрушка Чона, альфа как слабак начал об этом забывать! — Так рады, что даже легли под него! — рычит Чонгук разъяренно. — А под меня, значит, противно!? — Чон с силой хватает Тэхена за плечи и на кровать кидает, пока омега не успевает прийти в себя.       Но у принца прекрасные рефлексы, к тому же злость и ярость Чонгука он уже давно почуял, потому был готов к грубости. Но что может маленький омега против альфы, не имея под рукой ни ножа, ни шпильки даже?! Чон сразу сверху наваливается на Тэхена, за руки пытается схватить, рычит как дикий безумный зверь и все больше и больше в ярости закипает, когда видит едва проступающие на коже омеги засосы. Эта игрушка только Чонгуку принадлежит! Только он может ею пользоваться! И демоны согласно на это кивают, подогревая злость альфы на адском котле, масла туда подливая, чтобы горела ярче, чтобы омегу в ней сожгла.       Тэхен отбивается, извивается под Чонгуком, пытаясь спихнуть его с себя, но в этот раз словно сами небеса против принца, потому что под руками у него нет абсолютно ничего. Все, что он может — попытаться ухватиться за руку Чона зубами, но даже это не срабатывает, потому что альфа буквально не в себе. У него ярко горят черные глаза полные тьмы, а на их дне скалятся демоны, готовые отведать вкус самой души Тэхена. Чонгук больно заламывает руки омеги над головой, ногами давит на тонкие бедра, чтобы дать понять принцу, что в этот раз не вырвется, в этот раз попался. Чон даже силу не рассчитывает, когда в его руках хрустят хрупкие запястья, но ему и наплевать. Давно пора было шлюху поставить на место, беря от него ровно то, что требовали демоны. Чонгук сам виноват, что тянул, девственный букет он вкусить не сможет, но крики боли своего врага намного слаще всего этого.       — Вы мне должны, — скалится альфа, глядя безумными глазами в карие, полыхающие все еще желанием отбиться, спихнуть с себя спятившего Чонгука, который явно был не в себе. Только вот самому Чону его безумие нравилось, в нем он вкушал чужую боль, как прекраснейший десерт. К тому же, он, видимо, начал забывать, что Тэхен его враг, что священная месть должна исполниться, он должен до криков боли довести омегу, чтобы его предки на том свете могли сегодня заснуть спокойно. — Я отпустил вас к брату, но ничего не взял взамен, вы мне должны! — Тэхен дышит тяжело, понимает, что отчасти Чонгук имеет право востребовать плату за сделку, но разве уже ее не взял тогда, в беседке, это ведь был его шанс, а не сейчас. Хотя с Чоном никогда ничего нельзя было предугадать наперед. А уж пытаться ему что-то объяснить, когда он в таком невменяемом состоянии и подавно. Но Тэхен пробует все равно, даже осознавая, что все его слова обречены на провал:       — Чонгук, послушай…       — С братом трахался и со мной будешь! — рычит Чон, не слышит ничего, у него в ушах подогреваемые злостью крики демонов стоят, те орут и требуют омегу вкусить, и Чонгук не сопротивляется этому звериному порыву. Он до новых тресков костей в тонких запястьях руки Тэхена дальше задирает, одной своей ладонью перехватывает, а второй срывает повязку с головы.       Омегу пробивает осознание того, что грядет. Он снова начинает свой бой с обезумевшим альфой, извивается под ним, хотя толком и дернуться под его весом не может, руки пытается высвободить, но Чонгук их сильнее заламывает, почти давит кости так, что Тэхену кажется, будто ему выламывают конечности. Больно! Но омега не сдается, до последнего дерется с Чоном, даже когда он его руки начинает грубо связывать. Тэхену не выиграть в этот раз, он просто еще этого не осознал, вся его битва с альфой сейчас напоминала Чонгуку обычную надоедливую муху — прижать ее, и дело с концом. К тому же, Чон в ярости все подогревается, когда не может неразбавленный горьким шоколадом ощутить хлопок, когда вспоминает то отвращение, что видел в глазах Тэхена буквально пару дней назад, когда видит на тонкой шее засосы, оставленные проклятым драконом, когда демоны шепчут на уши, что под Юнги-то омега, наверняка, лежал с удовольствием, точно не брыкался, не пытался его скинуть, любил его, а Чона не любит. И альфа рычит на это дико, зубами скрежещет, стягивая путы на руках омеги так сильно, что и вены грозился просто передавить.       Тэхен пальцы не чувствует, продолжает свою жалкую борьбу, но уже понимает краем сознания, что все это бесполезно! Альфа его руки привязывает крепко к железному изголовью кровати, привезенной тоже из-за границы, устало выдыхает, потому что бой этот тоже дался ему нелегко, и блестит на Тэхена черными глазами, которые обещают только боль.       — Чонгук, пожалуйста, не надо! — просит омега. Он не может, он просто не может дать ему к себе прикоснуться еще раз, просто не может этого терпеть. А терпеть придется, придется вытерпеть всю боль, которую ему готовился принести Чон.       — Рыдай! — рычит альфа. — Проси о пощаде! О помощи проси! — Чонгук грубо разрывает на Тэхене ткань ханбока, ее теперь только на свалку, вся провоняла проклятым Юнги! — Тебя никто не услышит, никто тебя не спасет! Я буду наслаждаться твоим телом, а ты будешь страдать! — Чон рубашку на принце рвет, зля сам себя еще больше тем, что видит печати, которые на теле омеги оставил Юнги. Невыносимо! Чонгук все переметит, сам новые синяки и засосы расставит и обязательно болючие, обязательно такие, чтобы заживали долго и мучительно! — Я буду приходить из раза в раз, и пить твою душу, пока от нее не останется ничего!       — Чонгук!.. — пытается до альфы достучаться Тэхен, но его резко прерывают, грубо раздирая на нем ткань паджи, травмируя даже этим нежную кожу.       — Господин! — рычит Чонгук, зверея окончательно от вида обнаженного, медового тела, которое можно было прямо сейчас брать и пить, испивать до глубины души, как и сказал. — Я для вас Господин! — Черные глаза сверкают тьмой, почти бьют ею омегу, заставляя замолчать. Связанный, обездвиженный, он ничего сделать не мог, — шептали сладко демоны в ушах, а Чон шел у них на поводу, окончательно срываясь с края бездны в объятия мрака.       Тэхен безуспешно пытается дернуть рукой, но у него ничего не выходит. Маленький и жалкий — это точно про него. А Чонгук ухмылку отвратительную давит и резко вниз на обнаженное тело бросается, зубами впиваясь в манящее тело. Новую метку ставит аккурат возле соска, чтобы больнее было, чтобы прямо до сердца этот яд дошел, заставляя омегу кричать. И, честно, кричать Тэхену хочется, вопить, потому что боль невыносимая, она его живьем поедает, саму душу наизнанку выворачивает, топя в огне ярости Чонгука. Но омега понимает, вдруг ясно понимает, когда Чон ставит еще одну метку на ребрах, что от рук этого монстра ему не спастись, альфа не отпустит, в этот раз точно не отпустит.       Тэхен снова льдами покрывается, глушит слезы, просящиеся наружу, и больше не сопротивляется, потому что ему не вырваться. А Чонгук его не отпустит, он звереет все больше и больше, разрывая на куски желанное тело. Тэхен смотрит прямо в потолок из красного дерева, и вымораживает свои вены с кровью до глухой пустоты, чтобы ничего не чувствовать, не слышать боли, жадных рычаний и своей жалкой беспомощности. Омега вспоминает, он вспоминает Чеджу, прекрасный остров, где все было легко и понятно, где он был счастлив. Прекрасное звездное полотно над головой, бескрайнее и притягивающее, манящее прикоснуться к этому неизведанному миру. Тэхен считает, он считает, сколько было звезд на небе в ту умиротворенную ночь, пока Чонгук поедает его тело и душу заодно.       Альфа с рыком врывается в желанное тело, оставил множество кровоточащих меток на хрупком теле в доказательство, что этот омега принадлежит только ему. И демоны на это довольно скалятся, Чонгук сейчас правильно поступал, причиняя врагу боль, которую тот заслужил. Он не добрый, и пощады в этот раз не будет никакой, в особенности маленькой шлюхе, которая спала с собственным братом! С ненавистным Юнги! Чонгук рычит и новую метку ставит на измученном теле вокруг второго соска, на Тэхена смотрит, пуская черный взгляд исподлобья. Но омега никак на все на это не реагирует, Чонгук рвет его тело на части, трогает и берет то, что хочет, мучает, не скупится на боль. А Тэхен просто смотрит в потолок и ничего не делает, не просит пощады, не плачет и просто никакой эмоции на его лице не проскальзывает. Замерзший и поверженный бог в руках жестокого атеиста, мечтающего уничтожить все святое в этом мире. Для Чонгука нет ничего святого. Но он дико бесится, не получая в ответ от Тэхена ничего, потому намеренно больно входит в сладкое тело, намеренно, не нежничает, давая понять омеге, что он не более, чем обычная шлюха, которая будет терпеть каждый раз, когда хозяин захочет взять это тело. Сверженная святыня, некогда бог, — а сейчас не более чем обычное тело, которое имеют без нежности и ласки, без любви. Чонгуку чужда любовь, в нем горит лишь злость и ненависть, и их он на Тэхена и выплескивает, пользуясь его телом с особой жестокостью, снова кусая, в этот раз за бедро, больно подтягивая ногу ближе к острым зубам.       Тэхен не реагирует, он все еще считает, успокаивает сам себя этим, потому что если он даст себе хоть грамм эмоций, то развалится на куски, и уже не соберется, он точно знает, что не соберется. После такого он не сможет нормально жить, он не сможет просто жить, осознавая, что с его телом делал Чонгук. Потому считает, он должен перетерпеть, должен считать и дальше, молча молясь, чтобы все закончилось быстрее.       Но Чон быстрее не может, не хочет, он тело истязает в свое наслаждение, в наслаждение демонов, которыми был он сам. С дикой жестокостью трахает медовое тело, которое так хотелось уже давно попробовать, и лижет кровь, сочащуюся с укусов на груди, язык специально пихает в особо глубокие раны от зубов, чтобы больше боли принести, чтобы Тэхена вырвало на поверхность, чтобы его ледяная маска лопнула, и он сам зарыдал, моля о пощаде. Но время идет, а омега как будто уже и дышать перестает, совсем отчужденным взглядом смотрит в потолок, и Чонгуку это надоедает. Альфа наслаждался телом, ситуацией полного доминирования, сладкой кровью, но всего этого становилось мало для его зависимого от аромата хлопка мозга и словно даже самой души. Он без толики наслаждения кончает, полыхает от ярости, которую выплеснуть на Тэхена уже не может, потому что тот не реагирует на происходящее, натягивает на себя одежду, уже зная, кто еще будет страдать в этот день вместе с омегой. Грубо разрывает путы на руках Тэхена и просто вылетает за дверь, осознавая, что если сейчас не выплеснет еще на ком-нибудь свою ярость, то омегу просто задушит, а с него еще был долг по части боли, он еще свое не выплатил!       Тэхен долгих несколько минут лежит, не двигаясь, словно, и правда, умер, словно не выдержал всего этого. И не выдержал. Чонгук ушел, а у омеги на части от боли разрывается сердце, выгорая до жалких, никчемных остатков. Тэхен к груди тянет онемевшие, саднящие руки, их боли не ощущая, себя ими обхватывает, на бок перекатывается, сворачиваясь маленьким, жалким комочком и плачет. Надрывая горло, орет, не смея себя больше сдерживать, выплескивая все, что так долго в себе копил, всю боль и ярость, несправедливость, ненависть и отвращение к себе, которое теперь стало просто немыслимо огромным. Тэхена слезами затапливает, они щеки обжигают, сами глаза даже, скатываются на простынь, выедая, словно и ее, а омегу все не отпускает, все не дает успокоиться и собраться жалким пеплом во что-то более или менее похожее на человека.       Чонгук сидит под дверью, сидит и, прижимая колени руками к груди, молча слушает, как Тэхен захлебывается в своей собственной боли.