Dragons descendants

      Тонкая струйка крови медленно и размеренно чертит жуткую кривую полосу по грязной коже, раздразнивая внимание и обоняние вечно голодного хищника. Жаждущие глаза за этой дорожкой крови наблюдают безотрывно, в груди рождается темное и злое, просящее больше красного, больше боли, чтобы в ней в радости, а главное, в сытости купаться, глядя на страдания другого. Свои страдания хотелось заткнуть, да, поживее.       В мрачной подземной темнице все провоняло запахами смерти и боли. Ни один десяток заключенных здесь сгинули, не сумев выдержать изощренные пытки, ни один десяток сами покончили с собой, чтобы больше не мучиться. Если глаза закрыть и прислушаться, можно услышать, как призраки их душ кричат здесь, прося своего палача о милости. Но пощады он не знал никогда.       Лесной нимф, а для Чонгука просто злой дух, сидит на железном, тяжелом стуле, чтобы даже на сантиметр не мог сдвинуться, привязанный к нему веревками и железными колодками. На его грязной щеке свежий порез сверкает в жалком тусклом освещении всего двух факелов. Для темницы больше и не нужно. Омега зубы плотно сжал, с не скрытой ненавистью глядя на Чонгука, стоящего совсем рядом с окропленным маленькими каплями крови кинжалом в руке.       У альфы взгляд пустой, скорее даже, тяжелый в этой пустоте, потому что он весь мир разом ненавидит, мечтая самолично убить каждого, кто встал бы у него на пути. Черные глаза весь свет от факелов, кажется, впитывают, погружая темницу в еще больший мрак, чем обычно. Чон в ярости на деле горит, в уничтожающей его же самого ярости, в которой открыто ненавидит самого же себя за… да, за многое ненавидит. Но самое яркое, что так не давало покоя, из-за чего черное сердце исходилось болью, пронзенное, словно тысячью острых игл, мечтающих его просто на части разорвать, это крики боли, на повторе раздающиеся в голове, одного маленького омеги, которого Чонгук еще утром буквально порвал на части, высосав душу. Альфе должно было быть наплевать на боль врага, он должен был сейчас в сытости облизываться, мечтая получить еще одну дозу хлопка в кровь, но отчего-то ненавидел весь мир вокруг, каждого в нем просто, сам испытывая боль, которой, здраво рассудить, и быть не должно было.       — Владыка севера растерян, — тянет нимф, криво улыбаясь. Он уже знает, что живым выбраться не сможет отсюда, потому терять ему нечего. Он еще просто не знает уровень безумия Чона, который всем вокруг раздаривает свою боль, лишь бы с ней не жить.       Чонгук моргает, перемещая тяжелый взгляд на омегу. Все узники одинаковы, как только пахнет их смертью, тут же начинают много болтать ни о чем, думая, что заговорить альфу — это выход из ситуации. Чон не поддается чужому давлению и чужим провокациям, у него есть своя личная цель, которой он будет следовать до победного, его ничто не остановит, в особенности жалкий злой дух, желающий спасти свою никчемную шкуру.       — Для тебя я бог и смерть, — Чонгук тянет кривой оскал, замечая в темно-карих глазах что-то очень похожее на страх. О жестокости Чона все были наслышаны, наверняка, даже злой дух и другие магические создания знали, насколько Чонгук ненавидел все, что было связано с колдовством. Но нимф уже попался в сети, все, что он мог — пытаться остаться стойким и смелым, и правда, перед лицом смерти. Он ведь просто нимф, у него нет огромной силы драконов или кицунэ, чтобы порвать цепи, к тому же здесь кругом было железо, а оно, как известно, блокирует силы магических созданий второго и ниже порядков. Все снова не касается драконов и кицунэ, которых сами боги прислали на землю. Драконов, чтобы покарать, кицунэ, чтобы наставлять.       — Самопровозглашенный бог! — нимф улыбается через силу, чтобы не показывать страха, а этого и не нужно — Чонгук его чует буквально. — Скорее каратель, тебе не станут покланяться, тебя ждет провал.       Чон просто усмехается, вертит в руке кинжал, спрашивая:       — Будущее пытаешься пророчить?       — Я не настолько в этом силен, как демоны-кицунэ, — отвечает нимф, глядя в черные глаза, бешеные, в которых тоже демоны жили, куда страшнее всех, которых омега когда-либо встречал в лесной чаще. Чонгук жаждал крови и смерти, ясно чьей. — Но твой провал уже написан в будущем, ты сам отступишь, ты не сможешь победить настоящего дракона.       Чонгук в злости рычит, она у него в груди клокочет, вырываясь на поверхность, он бы сейчас просто в глотку нимфу кинжал всадил, но это ни дозы облегчения не принесет. Одно напоминание о драконе приводило в слепую ярость Чона. Юнги отнимал у него все, из раза в раз все отнимал, везде был первым, всегда был желанным и любимым. А вот Чонгука Тэхен не любит, его он ненавидит, всегда так холодно смотрит, с отвращением! Проклятье! Чон злится еще сильнее, сам не осознавая, как его мысли вдруг снова коснулись принца! Он же просто шлюха, просто тело, которым можно было пользоваться, когда и сколько захочешь, просто душа, страдания которой было приятно впитывать. Не приятно, наоборот, в Чонгуке только большая ненависть растет ко всем в этом мире, к себе ненависть растет, полыхая, выгорая до слепого остатка. Эти крики боли Тэхена — Чона с ума сведут!       — Неужели? — альфа облизывает губы, откидывая назад волосы, которые, без повязки, упорно лезли обратно. — А я вот планирую уничтожить каждое магическое создание. — У нимфа глубоко в зрачках страх шевелится, а Чонгук его видит, видит и радуется ему, потому что крики Тэхена в голове нужно было срочно глушить чем-то мощнее и приятнее. А то альфа скоро с ума из-за этого сойдет, обязательно сойдет с ума! — С тебя начну!       — Тебе не убить всех! — храбрится нимф, но весь аж поджимается, когда Чонгук из чугунного чана, с полыхающими поленьями, вытаскивает железное клеймо, сверкающее красным, раскаленное, разве что еще не начавшееся плавиться, но температуры здесь для этого было недостаточно.       Чон с предвкушающей улыбкой оборачивается к нимфу, а у того на лице страх крупными знаками пропечатан. Вся напускная бравада полетела туда, откуда эти проклятые создания и взялись! Остался лишь жалкий омега, которого начинает колотить от страха, в осознании, куда все ведет.       — Держи его, — приказывает Чонгук одному из двух стражников, все это время молча стоявших у дверей в клетку темницы. Тот без единой заминки подходит к нимфу сзади, обхватывая его голову руками, за волосы ее оттягивая назад, чтобы даже пошевелиться не мог.       Омега отчаянно ногтями скребет по железному подлокотнику стула, дергает кандалами, создавая ласкающие слух звуки, которые Чонгук всегда имел честь слышать, когда узники понимали, к чему все ведет. Нимф на своего палача смотрит, широко глаза распахнув, дышит отчаянно и урывками, Чону даже кажется, будто он слышит, как безумно у того сердце в груди прыгает. И самого черная радость переполняет, а главное забытье, он не вспоминает сейчас принца, его крики и глаза карие, видит лишь нимфа, который доставит ему несравненное удовольствие своими воплями дикой боли.       — Начну с малого, — скалится Чонгук. — Но предупрежу всю вашу свору, чтобы не смели мне мешать! — Альфа рычит и, перехватывая горящее красным клеймо тверже, без лишних раздумий накрывает широким наконечником глаз нимфа, с безумной улыбкой слушая высокие, полные дикой боли крики, раздающиеся по всему подземелью. — Теперь будущее не увидишь! — Сквозь крики нимфа орет и сам Чонгук, дольше положенного прижигая глаз, но наслаждаясь этим, давая своим демонам насытиться чужой болью, отдавая всю свою.       По грязной щеке у нимфа течет кровь, ее много, она не вся успевает свернуться от температуры клейма, которое с тихим шипением уничтожает глаз омеги, выжигая закрытое веко быстро, буквально приваривая его к яблоку глаза, чтобы боль была несравненная, чтобы от ее количества нимф в обморок упал. Но не падает, ему такого никто не позволяет, Чонгук не первую десятку людей замучил до смерти, знает, когда нужно остановиться.       Альфа клеймо убирает, снова пихая его в поленья, чтобы температуру набрать. С безумной улыбкой вдыхает запах паленого мяса. Вкусно! Его демоны довольны! Только нимф перестает орать, его отвратительная рана на левом глазу кровоточит сильно, рубцы от клейма даже часть брови задели и носа, превращая одну половину лица в кровавый кошмар. Но Чонгуку этого мало.       Нимф на альфу смотрит одним целым глазом, и как-то поздно понимает, что стражник Чона все еще его держит.       — Наполовину сохраню тебе зрение, — с улыбкой рычит альфа, снова вытаскивая клеймо из чугунного чана, — ты же должен видеть, что я сделаю с тобой потом!       Нимф дергается, сжимает зубы, чтобы не закричать, но боль слишком высокая, слишком оглушающая, он срывается на крик, ласкающий слух Чонгука, сразу, как только альфа, к уже имеющейся ране, приставляет наконечник клейма, с жуткой улыбкой наблюдая, как кожа сворачивается окончательно, как кровь топит собою все, как дергается омега, не имея силы пытку остановить. А Чон, намеренно, глубже пихает клеймо, не так, чтобы убить нимфа, а так, чтобы услышать, как от дикой температуры внутри глазницы лопается яблоко глаза, расплевываясь прозрачной жидкостью, смешанной с кровью, во все стороны, попадая даже на лицо альфе. Но разве для того это не самый вкусный нектар боли врага?!       Нимф кричит безумно, срывает голос почти, так натягивает кандалы на руках, что те даже трещат, но, конечно же, вырваться он не может. Чонгук любит долго играть со своими игрушками, прежде чем, надобность в них пропадает. Альфа губы облизывает с солоноватым привкусом крови, у него черные глаза невменяемые блестят, когда он клеймом поддевает свернувшиеся сгустки крови и приваренного мяса, резко выдирая их из пустой глазницы, где не было уже даже яблока глаза, все сгорело, выкипело от безжалостной пытки, художником которой и был сам Чонгук.       Альфа выпрямляется, криво усмехаясь, отбрасывает клеймо в сторону, и смотрит, сами его демоны жадные смотрят, как кровь великолепным узором все окропила, как она сгустками стекает вниз по измученному лицу нимфа, пачкая его одежду и даже пол. Омега еще кричит какое-то время, хотя его крики больше напоминают охрипшие стоны невероятной боли, он так сильно в подлокотник впился руками, что даже ногти выломал об железо до жутких ран. Но Чонгуку на чужую боль наплевать, главное, чтобы своя исчезла, и она исчезала ровно, пока альфа мучил нимфа. А сейчас возвращалась, поднимая свою мерзкую голову.       — А ты хиленький, — тянет с усмешкой Чонгук. — Так храбрился, а оказался совсем слабаком, неужели магия испугалась меня и сбежала от тебя?       — Пошел ты! — нимф в себе силы находит даже, чтобы зыркнуть с не скрытой ненавистью на Чона одним глазом. А голос измученный, вдохи тяжелые, ему нереально больно сейчас, а самое дерьмовое, что нимф знает, что Чонгук сейчас только разминался. Его психованные демоны из черных глаз чуть ли не выпрыгивали, в попытке продолжить начатое безумие.       — Пойду! — Весело улыбается Чон. — Как только с тобой закончу, сразу пойду! Пойду к своему призу! — Чонгук тянет мечтательный оскал, потому что намеревался устроить ужин с Тэхеном, и аппетит ему не портила даже эта кровавая пытка, от которой выворачивало даже многих вояк, только не Чона, для которого никогда не будет предела боли, которую он мечтает подарить всем вокруг.       — Ты его не получишь! — Нимф тоже усмехается, знает, что жестоко расплатится за это, но не может удержать себя хоть от небольшой возможности увидеть на лице Чонгука это — неверие и потрясение одновременно. Все-таки перед ним нимф, он знает судьбы и будущее, он ведь может быть очень прав, а может просто врать!       — Уже получил! — Чонгук рукой дает знак стражнику, чтобы нимфа отпустил. — Он мой, полностью мой!       — Он никогда твоим не будет, — омега втягивает воздух, знает, что сейчас подпишет себе приговор, и все равно произносит: — Он тебя никогда не простит.       Чонгука словно под дых бьют, резко так и больно, вгоняя иглы, и так колющие сердце, глубже, чтобы боль топила в себе. Чон взял от врага то, что хотел, поставил зазнавшуюся шлюху на место, но ни грамма радости от этого почему-то не испытывал, а вот противную пустоту внутри, боль ноющую — да. И за это он весь мир ненавидел, каждого в нем, в особенности Тэхена, в особенности себя, и вот этого нимфа, у которого был слишком уж длинный язык, стоило бы его отрезать, да, вот только, как он тогда доставит послание Чона остальным детям магии?! У Чонгука все равно есть запасной план, оставить все как сейчас — слишком просто, в особенности для проклятого нимфа, который снова заставил сердце Чона в боли сворачиваться!       — Мне нравится, что ты такой разговорчивый! — альфа опасно улыбается, снова беря в руки свой излюбленный кинжал. Достаточно легкий, чтобы оставаться незамеченным под полами пхо, и достаточно смертоносный, чтобы проткнуть чью-нибудь голову насквозь! — Оставайся таким, ты еще послужишь мне!       — Ничего ради тебя не сделаю!       — Сделаешь! — Чонгук совсем безумно скалится, подходя к нимфу ближе. — У тебя просто не будет выбора! — Альфа лижет губы и резко всаживает лезвие ножа в руку нимфу чуть ниже локтя.       Новый крик раскрашивает подземелье, новая порция боли витает в воздухе, а Чонгук ее пьет и не насыщается. Выдергивает острие ножа из раны, сверкает черными глазами, видя новую свежую кровь, и снова бьет кинжалом прямо в эту же рану, чувствуя, как конец лезвия уперся в кость. Отлично! Чонгук с маниакальным блеском в сумасшедших глазах черных давит на рукоять кинжала, преодолевает сопротивление прочных костей, ломает их своей силой, впитывает крики боли; кровь, марающую собственные руки, за благодатный напиток принимает и пытку не прекращает. Снова кинжал выдирает и просто принимается им руку живьем отрезать, не заботясь, что нимф умрет от избыточной потери крови. У него перед глазами цель, жертва, которую нужно рвать, на части пилить. И он пилит, отрезает руку нимфу безжалостно, уже даже не обращая внимания, что сознание омега потерял, его голова просто висит на груди, и сам он признаков жизни не подает.       Чонгук останавливается лишь тогда, когда руку отрезает полностью до осколков жалких, переломав кости на руке, чтобы не мешали делу. Губы лижет с ароматом крови, с потухшим интересом отбрасывает отрезанную конечность в сторону, даже на нимфа не смотрит. Распрямляется, набирая полную грудь прогнившего воздуха, и просто разворачивается, выходя из темницы прочь. Его ждет его омега. Демоны на эту мысль радостно скалятся, хлопая в окровавленные ладоши.       *****       Пустота — как невероятно много и одновременно ничтожно мало содержится в этом слове смысла, жизни, веры, хоть чего-то, но обязательно важного и нужного. Либо убегающего прочь в подкорку подсознания, чтобы сидеть там и не высовывать носа, не смея родить жуткое, неизбежное на деле. Либо бесконечно повторяющееся в мозгу, выедающее живьем, с отблеском кровавого яда на тонких губах, с аппетитом, с жестокостью. Пустота не то, чем кажется изначально. Во время создания Вселенной тоже была пустота, но ведь она смогла дать жизнь.       А вот в Тэхене жизнь, за прошедшие два дня, медленно угасает. За два дня, в течение которых он не видел Чонгука, но травил себя каждым вдохом отвратительным аромата первого снега, который из ханока не выветривался. Альфы здесь не было, но здесь все принадлежало ему, как и Тэхен. Омега не более чем игрушка Чона, помеченная множеством отвратительно-ноющих укусов игрушка, которой не сбежать и не уйти. Эта судьба жестокая была с рождения приписана Тэхену, он должен был или терпеть, или сдаться и умереть. А по итогу все равно ведь смерть будет его ждать. Он столько боролся, столько терпел ради мира, Юнги, Коре, глотал боль и слезы, но чаша переполнилась, больше оставаться сильным Тэхен не может. Он будет продолжать Юнги любить, но вместе они уже никогда больше не будут, их судьба решила разъединить и выбросить по разные стороны баррикад, чтобы каждый страдал в одиночку. Тэхен только надеется, что брат сможет жить без него, что возьмет под контроль свое безумие и станет монархом, достойным управлять целой империей.       Тэхен не лечит метки на теле, оставленные Чонгуком, никому не позволяет к себе прикасаться, сам к себе прикасаться не может. Ему противно, он сам себя ненавидит за то, что другому альфе позволил себя трогать, позволил себя иметь, как омег из публичного дома! И сколько бы принц себя ни пытался отмыть, а смыть позор не получалось, смыть ощущение грязи, налипшей толстым слоем на тело, не получалось. Она не на теле, а в душе. Тэхен саму душу запятнал, а Чонгук ее с наслаждением порвал, оставив бесполезные осколки омеге, которые он вот уже два дня собирал, а собрать не мог. Не получалось, склеить самого себя, отчаянно не получалось.       Тэхен ничего не ест, его рвет просто от воды, случайно попавшей в желудок. Долго и болезненно рвет, его ненависть к самому себе слишком велика, чтобы просто так ее откинуть в сторону и продолжать жить дальше. Он сам себя убивает медленно и мучительно, но заодно решает прихватить и Чонгука. Потому что альфу ненавидит тоже, за все, что сделал, ненавидит, за каждое прикосновение, поцелуй, боль, за тихое рычание и абсолютное нежелание слышать тонкие мольбы, в которых Тэхен умолял его остановиться и прекратить. Больше никого молить принц не будет, и плакать он тоже не будет. Тогда, лежа грязным на постели у Чонгука, он все слезы выплакал, боль выпустил через сорванные крики — позволил себе в первый и последний раз быть слабым. Больше такого не произойдет, и пусть боль не прошла, ее с каждой минутой в сосуд капает все больше и больше, и пусть слез в запасе было еще целое море, а больше его слабости никто не увидит. Он не будет бороться, не станет зубами рвать Чонгука, чтобы врага уничтожить, он не будет делать ничего, высохнет, зачахнет и умрет, как Чон того и хотел. С той болью, что выедает Тэхена изнутри, он именно что умереть теперь и хотел, не имея силы даже просто выдавить жалкую слезинку, чтобы боль облегчить.       Тэхен не спит уже два дня, не может лечь и сомкнуть глаза, ему все кажется, что сейчас придет Чонгук, снова привяжет его руки к кровати и будет рвать тело, высасывая душу. Отчасти глупо, но истерзанное, кровоточащее сердце было не переубедить. Оно до невозможности дышать набирало обороты ударов о грудь, стоило Тэхену только подумать о том, что стоит немного вздремнуть, давая телу и разуму отдохнуть. Отдохнуть омега не мог, ему только через несколько дней будет семнадцать, всего, что с ним происходит, для него слишком. Слишком для его уставшей души, которая никак не могла найти покоя, постоянно терзаемая жадными и жаждущими руками.       Весть о приезде Чонгука, Тэхен воспринимает как-то уж слишком легко. Его выпотрошенная, разорванная на куски душа уже просто не может нормально функционировать, она устала, подавлена, без силы. К тому же, что может сделать маленький омега против альфы? Чонгук в прошлый раз ярко показал, что ничего, сражаться бесполезно. Тэхен даже стараться не будет, он заложник в этом доме, жертва, пока он будет жив, его страдания не закончатся. Нужно просто принять данность, а если и не принять, то никак не реагировать. Ведь Тэхен всегда старался молча переносить все тяготы, не показывая своих чувств. Так что изменилось? Все, если честно, выпотрошенная душа больше не желает чувствовать, бороться и жить, Тэхен тоже не желает.       Старший омега принца Чо СунЧон с поклоном докладывает, что Чонгук желает свою жертву видеть за ужином. А самым лучшим угощением будет душа Тэхена, — думает принц, но просто молча кивает, без лишних слов направляясь к самому дьяволу. Он помнит угрозу Чона, и знает, что тот слово сдержит и вырежет пол двора, если Тэхен откажется и не придет к нему, когда его зовут. Он будет послушным омегой, послушным, тихим и пустым, потому что бороться больше не хочет. Чонгук и так, по итогу, вырежет ему сердце, так пусть сделает это пораньше, может с собой Тэхен сможет забрать и этого деспота, очень бы хотелось сделать напоследок хоть что-то.       СунЧон позади принца идет, губы поджимает, потому что омега выглядит очень плохо, потому что его рвет от одного запаха еды, а у Чонгука в беседке целый стол накрыт. СунЧон всего лишь слуга, но Тэхена ему искренне жаль, однако даже помочь ему он ничем не может. Чонгук приехал злой и голодный, явно голодный не до еды, а до сладкой души маленького омеги.       Тэхен подбирает длинные полы пхо темно-синего, когда поднимается вверх по ступеням беседки, преодолевает слабость в ногах, во всем теле, которая тянет его назад, заставляя опасно покачиваться на крутых ступеньках. Его начинает резко мутить от одного запаха еды, желудок болезненно сжимается — сам хочет есть и сам же пищу отторгает, не смея питать грязное тело. Но Тэхен уверенно поднимается наверх и с поклоном опускает голову перед Чонгуком, не выражая ничего ни одной мускулой. Не просто замерзший, опустошенный.       Альфа во главе стола сидит, как хозяин дома. Его же демоны его мучают все время, что он ждет обладателя аромата сладкого хлопка, его изводит и выжигает до пепла. Он не видел Тэхена два дня, а словно целую неделю. Чонгука, как заядлого наркомана, ломает без омеги, хочется его снова вкусить, испить, трогать, кусать, поедать тело и душу. Это так альфе надо, и его демонам надо! Новая доза! Но Чонгук мгновенно остывает, превращаясь в ледяную глыбу, как только Тэхена видит.       Это все тот же Тэхен, но словно другой. Красивый, но теперь эта красота потухла, звезды больше не сверкают, не согревают мед кожи своими лучами, в глазах нет даже льдов. Каряя бездна огромна и бесконечна, но в ней нет словно самой жизни. Тэхен потухший, с осунувшимся лицом и кругами под глазами. На нем яркая розовая рубашка, а сверху пхо темно-синие, но даже одежда не красит его, и сама выцветает на фоне принца, которого покинула будто сама душа. Чонгук ведь именно этого и добивался, именно это ведь ему и было нужно. Он сам ведь обещал, что когда красота Тэхена погаснет, тот будет ему не нужен. Но вот незадача, омега по-прежнему черному сердцу нужен, Чонгуку нужен аромат хлопка, до наркотической зависимости нужен, глубоко, чтобы самой души коснулась эта доза. Тэхен потухший, а Чону от этого больно, он знает, что все из-за него, из-за того, что сделал в порыве ярости, потому больно вдвойне. Потому альфа снова начинает злиться, он не хочет жить с болью; когда ему больно, он дарит это чувство другим, потому и сейчас желает снова порвать на части сладкое тело, но даже шевельнуться не может, потому что боль Тэхена иглами саму душу пронзает. Чонгук отдал достаточно этого едкого чувства тогда принцу, чтобы сейчас наблюдать, как того выжигает изнутри.       — Садитесь, — приказывает Чон, хмуря брови. Его бесят его же чувства, мысли, потому он раздражается, не смея выплеснуть свою злость полностью, как привык. Он ожидал по приезду увидеть свой цветущий хлопок, его колючие взгляды, божественную красоту, нечто, что жило внутри самого принца, отчего Чону он так приглянулся еще тогда, на площади, в их первую встречу. Но увидел альфа не все то, что ждал, что мечтал снова вкусить, у него зубы зудят от желания впиться в нежную кожу, руки огнем полыхают от невозможности принца коснуться, и внутри все едко сворачивается, тянет и ноет в желании получить новую дозу. Но ее не будет. Тэхен напротив угасает, все такой же красивый — да, слуги его в порядок привели, даже накрасили, но Чонгука не обмануть, он видит, что душу омеги он тогда, и правда, рвал на части, иначе объяснить, почему принц до сих пор так и не собрал себя по частям, было нельзя. Чон, конечно, по своим стандартам палку не перегнул, он ведь мог сделать множество отвратительных вещей с Тэхеном, но его все равно непонятное чувство держит на месте, не давая даже шевельнуться в сторону омеги.       Принц просто приказ Чонгука выполняет, садится напротив за стол, уставленный невероятным количеством самых изысканных блюд. Но Тэхена от одного запаха пищи начинает тошнить, тяжесть в районе груди скапливается и устремляется к горлу, желудок отчаянно ноет, потому что еда ему нужна, но она противна самому подсознательному, потому и отторгается организмом полностью. Но Тэхен держится, дышит медленно и размеренно, стараясь максимально отдалиться от стола с едой, стараясь даже не смотреть в сторону стола, но вокруг удушающий аромат первого снега полыхает, от него тошнит вдвойне. Чонгук совсем близко, его аромат настолько высок, что омегу от него буквально душит. Но он держится, борется сам с собой и держится, не желая, чтобы хоть кто-то пострадал из-за него, Чонгук — монстр, он убьет кого-нибудь из слуг или всю свиту принца, лишь бы доказать Тэхену, что тот ничтожно жалок. Омега этого не хочет, потому терпит, размеренно дышит, надеясь так успокоить приступ тошноты.       — Вы ничего не ели? — Чонгук недовольно полыхает глазами. — Так дело не пойдет, я предупреждал, что будет, если вы не будете есть. — А в глазах напротив ни капли сопротивления, ледяных колючек — ничего там нет, Чону отчего-то от этого плохо. — Ешьте, если не хотите, чтобы я всех перерезал здесь! — А слуги, с поклоном стоящие у лестницы в беседку, вздрагивают от этой угрозы, испуганно переглядываясь. Чонгук жестокий, он убьет даже невинных, если ему так захочется.       Тэхен знает, что его пытки еще не закончились, Чон ведь только начал, что его заставит так быстро остановиться? Уж точно не жалкий омега, который был для него не более чем обычной шлюхой. Нужно терпеть, нужно, если не для себя постараться, так хоть ради всех вокруг. Принц молча руки поднимает, одной придерживает рукав широкий ханбока, а второй, как и приказано, накладывает себе еду, ощущая, что долго сдерживать рвотный позыв он точно не сможет.       Чонгука бесит. Бесит эта покладистость! Бесит, что Тэхен догорает, как свеча, скоро и вовсе потухнет, а Чон не устал им любоваться, такой красотой невозможно насытиться, он все еще нужен его черному сердцу, его демонам, которые в ответ на обвиняющий взгляд Чонгука, тыкали друг в друга пальцами — они не виноваты в том срыве. Конечно, потому что виноват сам альфа, он позволил себе надеть корону и принять роль бога, и вот к чему все привело. Но осознание наличия своей собственной вины неприятно, оно почти отравляюще жестоко режет саму душу прогнившую, заставляя ее страдать, а страдать альфа не любит, когда ему плохо, он скрывается за гневом и яростью. И эта ситуация исключением не стала.       — Не надо меня винить, — Чонгук откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. А Тэхен застывает, медленно поднимая пустые глаза на Чона. — Вы предложили мне сделку, я просто взял то, что дали мне вы. — У Тэхена пальцы дрожат, он чуть со звоном не выпускает палочки из рук, но вовремя успевает их уложить на стол обратно, пряча руки, трясущиеся, под столом. — Наша сделка была яснее ясного, не понятно, на что вы рассчитывали, думали я такой хороший, что просто вас отпущу к брату и ничего не возьму взамен? — Чонгук сам своим словам усмехается, но ему не смешно и ни капли легче не становится от своих же слов. Он ощущает свою вину буквально каждой клеточкой тела, все в нем о ней кричит, а еще больше — едва сохранившийся огонек на дне карих глаз. — Вы мне предложили свое тело, я не смел от него отказаться. — Чонгук свою вину отчаянно от себя же гонит, а Тэхен напротив просто сидит и смотрит в черные глаза, в ни разу не раскаивающиеся черные глаза. Омега Чона ненавидит, до криков отчаянных ненавидит, а еще больше себя, потому что сделку, и правда, предложил он. — Потому прекратите этот детский спектакль и просто смиритесь. — Чонгук выпрямляется, заглядывая в карие глаза, но даже маленького огонька там больше найти не может. Проклятье! — К тому же, вы мой супруг, это ваш святой долг быть со мной и душой, и телом, а не трахаться со своим братом! — Рычит Чон, умудряясь снова самого себя разозлить одной фразой про ненавистного Юнги.       А Тэхен резко срывается, вскакивает со своего места и несется прочь из беседки, под удивленный взгляд Чонгука. Слуги принца тут же за ним бегут, но омега ничего не замечает, он не хочет быть снова слабым перед Чоном, ему нужно поскорее отбежать подальше. Но рвота подступает неумолимо, Тэхена пополам складывает на обочине каменной дорожки, до болевых судорог выворачивая пустой желудок. Омега ведь даже пить воду не может, чтобы его не вырвало! И сейчас долго в обществе Чонгука продержаться все равно не смог, его организм не желает получать ни еду, ни воду, ни, кажется, сам воздух — все отторгает, потому что Тэхен себя ненавидит. Как Чон и сказал, в случившемся он полностью виноват сам. Слуги вокруг принца хлопочут, но ничем помочь не могут, это не лечится, душу еще никто вылечить не смог.       Чонгук стоит у перил, вначале хотел выхватить свой меч и всех перерезать за то, что принц сбежал, но сейчас просто молча стоит и сжимает кулаки, глядя на страдания омеги.       Нет, он не может быть виноват! Это не его вина! Он просто взял свое по праву, договор был яснее ясного!       Но внутри что-то неприятно колет, и душа, сдохшая вроде бы, жалостливо свою голову поднимает, тянясь к омеге. Но Чонгук ее бьет отчаянно, мысленно все ноги и руки ей перерезает и никуда не идет, продолжая стоять на месте. Тэхен враг, его страдания должны приносить удовольствие, а не боль! Но уже сейчас Чон отчаянно понимает, что что-то теперь в нем самом из-за омеги стало не так, что-то изменилось. Он еще сам не понимает, что за долгие десять лет он впервые слышит, как жалобно скулит в груди душа, не умершая, не сгнившая, все еще живая, только маленькая и жалкая, каким и был сам Чонгук тогда, когда потерял всю свою семью.       *****       Всплеск грязно-золотого облака, почти мираж на сером фоне, который все никак не желал цвести красками. Золотые частицы светятся, плывут, опадая, но всю свою невероятную красоту, всю свою силу показать так и не могут, теряясь во мраке грязном обманного белого цвета, к которому, лишь прикоснувшись, становились черными и уродливыми. Потому золота не видно, в воздухе, провонявшем гарью, только пепел отвратительно мерзкий, он на земле и словно даже в земле. Песок взлетает вверх, но даже не он, а именно что пепел, превращая туманную дымку утра, в еще более убогую, выжженную злостью и силой, картину.       Намджун неаккуратно стирает со лба пот вперемешку с грязью, меч в руке крепче перехватывает, дышит тяжело, но старательно ровно, чтобы продолжать оставаться в форме, готовый дать бой Хосоку, с которым спаринговался на корте. Капитан гвардии тоже взмылен, челка ко лбу прилипла, грудь тяжело вздымается, они уже два часа бьются друг с другом, при том ни один не желает уступать другому. Это тренировочный бой, но для альф он почти настоящий, они здесь доказывают друг другу и самим себе превосходство одного над другим.       Юнги успокоился после приезда Тэхена, конечно, был все еще мрачен и несговорчив, но уже не палил своей яростью столицу. Потому уже целых три дня в Коре стояло затишье, а оно, как известно, перед бурей. Но и этому небольшому спокойствию нужно было уметь радоваться, извлекая из него выгоду. Вот хотя бы размяться на мечах с Хосоком, чтобы не растерять свои навыки.       Намджун снова срывается вперед, и сталь протяжно звенит от удара друг об друга. Альфы, зубы сцепив, продолжают свой тренировочный, но далеко не шуточный бой. Проигрывать из них никто не намерен. Намджун с детства тренировался держать в руках меч, Хосок капитан дворцовой гвардии — двое сильных соперников сейчас в танце бились друг с другом, взрывая грязный пепел ногами, заставляя его облаком темным парить в воздухе.       Поодаль свита второго принца стоит. В ней теперь в светло-бардовом ханбоке мягко выделяется фигура Сокджина. Юнги наложников распустил, не желая иметь при себе гарем, хоть СонХва это просто так и не оставит. Но для Джина все эти дворцовые интриги, где каждый вставлял другому палки в колеса, закончились. Намджун все-таки к просьбе Кима прислушался и забрал его к себе в свиту, сделав придворным омегой.       Во дворце дела очень медленно, но восстанавливались. Драконы больше не палили окрестности, люди все еще тряслись в страхе, но уже выходили из домов, а некоторые провинции даже открыто примкнули к Юнги, не желая быть на стороне Чонов. Провинции, в которых детей магии было больше всего, которые видели спасение в Юнги, а смерть в Чонгуке, отлавливающем и жестоко убивающем всех, кто с магией связан. Коэль был при дворе, и все его младшие братья-кицунэ тоже нашли здесь убежище по приказу императора, ведь Чоны всех лис отловят и убьют, если узнают, что их лидер помогает Юнги. Им было запрещено напрямую колдовать, они жили в покоях на стороне слуг, но не жаловались на жизнь, не приставали ни к кому и просто трудились вместе со всеми. А их присутствие давало благоприятную почву даже для пеплом укрытой земле, чтобы посевы начали всходить, скот почувствовал себя вольготно, и сам дворец ожил. Пустую дворцовую площадь быстро заселили лесные нимфы, как-то неожиданно резво влившиеся в коллектив обычных людей, они торговали странными жидкостями и травами, напитками, в которых лишь опытный глаз лекаря узнавал целебные настои, приготовленные по редким рецептам, способные залечить раны или вылечить тяжелую хворь. Дети магии быстро покидали свои дома, ища убежище под крылом дракона. А Юнги, после приезда Тэхена, словно прозрел ко всему, что вокруг происходит, вспомнил, что он, вообще-то, император и начал брать управление страной потихоньку в свои руки, при этом над городом часто были замечены драконы, охраняющие его покой от внезапных нападений. Юнги отправил на дальние смотровые башни часть дворцовой гвардии, ввел военный режим и решал даже мелкие вопросы к нему поступающие. Но все еще был мрачен и зол, его ярость плескалась в глазах, хоть так никого и не зацепила по итогу. Император держался, потому что обязан был выиграть эту войну и вернуть себе Тэхена. Три дня так мало на самом деле, а один — боль, это боль, выедающая изнутри. Когда девятый принц уехал, а Юнги ясно осознал, что ничтожно беспомощен, не может его удержать, не причинив боли, тогда он и понял, что в злости ничего не решит. Тэхена отпускать был не намерен, но и дальше погружаться в свое безумие, смысла не видел. Именно потому сейчас медленно от пепла оттряхивалась страна, над которой висели более ужасные черные тучи, нежели до того. Юнги затих, но на севере готовится страшное.       Для Джина же сейчас настали спокойные времена тоже, он был придворным омегой Намджуна, выполнял его поручения, всегда находился в его свите, прислуживая принцу. Но все это было для него не потерей своего статуса, он не воротил нос от работы, и не желал большего. В свите второго принца было спокойно и легко, здесь Джина не пытались постоянно задеть, съязвить или оскорбить, не было издевательств и насмешек. Омега здесь впервые, с момента, как во дворец попал, ощутил спокойствие и может даже чуточку счастья, ведь второй принц относился к нему очень хорошо.       Другие омеги, которые тоже при дворе остались в качестве слуг, не пытались Джина, как раньше с грязью смешать. Наложником он имел статус выше, нежели обычный слуга, но вот так получилось, что именно в свите Намджуна приобрел статус неприкосновенного омеги. И пусть этого он не желал изначально, но был благодарен второму принцу, что он не отказал его просьбе и взял к себе в свиту, где у Джина появился шанс жить спокойно и, пожалуй даже, счастливо.       Омега с не скрытым любопытством наблюдает за тем, как Намджун с Хосоком на мечах бьются, вроде бы, и не настоящий бой, но альфы дерутся в полную силу, разве что не калечат друг друга. У Намджуна черные волосы растрепались, пряди выбились из высокого хвоста, челка прилипла ко лбу, и капельки пота лицо идеальное чертят. Джин не должен был смотреть на все на это, на принца в принципе, ловя от этого какое-то запретное удовольствие, потому что Намджун был красивым даже таким растрепанным и уставшим, сильным был, почти нереально стойким. У Джина каждый раз сердце замирает, когда принц отступает, получая удар, и каждый раз он радуется непомерно, когда Намджун побеждает, хотя это длится совсем недолго, ведь Хосок отличный воин, идеальный соперник. Джин не думает, что не должен испытывать всех этих чувств, он впервые настолько свободен во дворце, что не замечает, как непозволительно быстро привязывается ко второму наследнику.       Клинки со звоном протяжным встречаются в громком ударе, пыхтят и силятся друг друга сломать, перебороть и на колени поставить. Сами альфы смотрят друг на друга пристально и уверенно, не готовые давать слабины, но порядком уже уставшие оба. Намджун делает серьезный выпад вперед, знает, что все равно капитана даже так достать не сможет, и не прогадывает — Хосок легко блокирует атаку, тяня кривую ухмылку. Они снова расходятся в разные стороны, одинаково крепко перехватывая свои мечи.       — Похоже, Юнги за ум взялся, — Намджун неаккуратно стирает со лба грязный пот, болтает, но остается предельно сконцентрированным на противнике.       — Отчаяние может сгубить, а может и возвысить, — глубокомысленно отвечает Хосок, для разминки плечевых сустав, покручивая меч в воздухе. Могло показаться, что он рисуется перед омегами из свиты принца, но по одному взгляду капитана, устремленному только на Намджуна, ожидающему от него действий, было понятно, что это не так.       — У нас ведь все равно не хватит мощи, чтобы противостоять Чонам, — принц запястье затекшее разминает, даже не столько затекшее, сколько уже ноющее от усталости. Но Намджун все равно сдаваться, не намерен. — Да, к нам примкнуло больше провинций, чем я ожидал, но среди людей не так уж и много способных держать оружие: одни стары, другие молоды, третьи просто не умеют сражаться. Вести в бой армию, не способную за себя постоять, чистой воды самоубийство.       Хосок согласно кивает, Намджун может и казался изначально избалованным принцем, жаждущим власти, и может таковым и был, но вот глупым он не был, он видел ситуацию не в отдельных ее чертах, а целиком и полностью. У Чонов на севере поддержка Юань, природные ископаемые и плодородные почвы, у них армия, наверняка, не маленькая, если они так открыто вдруг выступили против Минов, закрыв северные границы, не желая признавать власть ни Юнги, ни кого-либо еще из его рода.       — Но у Его Величества есть драконы, это большой плюс.       Намджун устало выдыхает и вонзает меч в землю, давая понять, что на сегодня тренировка окончена. Дел по-прежнему слишком много, нужно начать с ними разбираться прямо сейчас. В столицу продолжают съезжаться дети магии, все как один убегая от Чонов к Юнги, но вот места всем уже не хватает! А отказать беженцам никто не смеет, император ясно выразился, что любое магическое создание имеет право искать здесь защиту. Вот и вроде бы, правда, Юнги за ум взялся, наконец-то, увидел, что под стенами дворца, вообще-то, люди живут. Но как-то все равно не продумал, как он всем поможет, как стольких поданных прокормит? Этот вопрос стоило срочно решать.       — Чоны явно что-то и против драконов имеют, — отвечает Намджун, глядя, как Хосок тоже меч опускает. Они изрядно сегодня попотели, стоило бы им и передохнуть. — Не стали бы они так открыто заявлять свои права и идти против Юнги, если бы у них не было что-то припасено.       — Согласен, — Хосок стягивает с головы повязку, от которой на лбу остался след, — они знают о нас все, а вот мы о них ничего — ни сколько у них мощи, ни где их базы — ничего. Отчасти у нас очень невыгодное положение.       Намджун не согласиться не может, потому что капитан прав. Вся мощь Юнги заключалась в драконах, их армия из людей не насчитывала даже тысячи солдат, а вот у Чонов их, наверняка, десятки тысяч. Откуда ждать удара было понятно — с севера, но север тоже не маленький, и какой он мощью обладает — не известно! Они искали черную руду, чтобы убивать драконов — у них точно есть оружие против этих огненных созданий. Они знают, что Юнги, скорее всего, нападет с воздуха, значит, и к этому готовы, а вот Мины не готовы ни к чему. Они о своем враге почти ничего не знают.       — У Чонгука Тэхен, — тише произносит Намджун, но Хосок слышит, тут же голову поднимает, глядя на принца, который мгновенно помрачнел, смотря куда-то за деревья, укрытые грязно-зеленым пеплом. — Юнги сейчас вроде бы остыл и начал думать головой, а не своим безумием, но какова вероятность, что он будет таким же хладнокровным, если Чонгук вдруг открыто начнет угрожать жизни Тэхена? — Намджун взгляд тяжелый переводит на Хосока, но тот принцу просто кивает, ничего не говоря. И так понятно, что Намджун прав. Тэхен смог успокоить дракона, смог привнести каплю спокойствия в это вечно бурное море, но что будет дальше, никто не знает, как долго Юнги продержится — никто не знает. Он может быть отличным правителем, но вот жестокости ему не занимать.       — В любом случае, мы не сможем удержать дракона, — Хосок устало выдыхает, а Намджун знает, что это чистая правда. Юнги сорвется, если Тэхену будет что-то угрожать, утопит все в огне и крови, остановить его будет нереально. — Но наше бездействие сейчас меня напрягает. — Принц бровь вопросительно поднимает, Хосок поясняет сразу же: — Мы более или менее урегулировали ситуацию во дворце, переселились, обживаемся, разбираемся с нашими беженцами, но мы не готовимся к войне, хотя Чоны стоят у нас буквально под воротами. — Намджун кивает, он понимает, в какую степь клонит Хосок. — Поговорите с Его Величеством, может быть, сейчас он вас послушает, — кланяется принцу капитан. — Драконы — это сила, но нам нужно нечто большее. Спасибо за разминку!       Намджун просто кивает на прощание, а сам хмурится, глядя Хосоку в спину. Капитан, скорее всего, помоется и отправится патрулировать город. Дети магии и обычные люди странно легко друг с другом сдружились, наверное, потому что кицунэ и нимфы хоть и были сильны в духовном плане, но были такими же, как и обычные крестьяне, не чурались грязной работы и вели себя очень доброжелательно. Они бы может всегда жили среди людей, если бы не такие как Чоны, желающие уничтожить все магическое. А род Мин тоже магический, сила драконов дана им небесами, и пусть такие обычные принцы как Намджун или Тэхен не владели магией, но она была в их крови, а значит, их тоже, несомненно, уничтожат, чтобы сделать мир «чище». Война прямо за воротами, Чоны в любой момент могут напасть, нужно сделать вылазку. Да, прошлая прошла неудачно, провально можно сказать, ведь отряд так и не вернулся. Но стоит рискнуть еще раз, стоит полезть в пасть к тигру, чтобы заманить его в пасть к дракону. Если правильно все рассчитать и правильно рискнуть, то можно было бы выяснить местонахождение хоть одной базы Чонов, и узнать, какова их мощь, что они могут. Лучшая защита — нападение.       — Вода готова? — Намджун движется к жилым ханок, бросая вопрос через плечо свите, которая безостановочно семенит за ним, куда бы он ни пошел. Альфа собирается помыться и, пропуская даже завтрак, направиться к Юнги, как и сказал Хосок. Чем дольше они будут сидеть на одном месте и играть во «все хорошо», тем позорнее будет их поражение в войне с Чонами, к которой они, ну, вот честно признаем, ни капельки не готовы. Драконы не могут обеспечить им победу, среди всех них лишь Амайя императорский дракон, остальные обычные; перебить их не составит труда для армии северян, которые испокон веков охотились за всем магическим. Юнги не желает этого видеть или признавать, но один Амайя не выстоит против огромной армии.       — Да, Ваше Высочество, — отвечает Джин по праву придворного, а значит, главного омеги в свите Намджуна. Он даже по спине принца видит, что тот глубоко в свои мысли погрузился, его явно гложет что-то нелегкое. Джин хотел бы альфе помочь, но он обычный омега, он ничего не может сделать, особенно в том, что так беспокоило Намджуна.       — Отлично, — альфа тяжело выдыхает, потирая виски, — принесите мне сразу туда выходной ханбок, я не пойду на завтрак. — И кусок в горло не полезет сейчас, что-то плохое грядет, это прямо в воздухе ощущается. Только непонятно: то ли Юнги снова что-то учудит, то ли Чоны нанесут удар первыми, застав Минов врасплох. Долго спокойствие и тишина продлиться не могут, когда страна расколота на два враждующих лагеря.       Джин бы сказал альфе, что завтрак — самый важный прием пищи, но сейчас явно для этого не время, Намджун о тяжелом задумался, потому омега только молча отдает этот приказ другим слугам, которые с поклоном от общей свиты откалываются, спеша за одеждами принца. Сам же Джин продолжает за альфой идти, только он имеет право заходить за ним в купель, он и евнух принца. Хотя омега с удовольствием бы постоял снаружи, потому что даже ненароком на голую спину Намджуна взглянуть, смущало невероятно. Но Джин не мог не пойти за принцем, потому что это его прямая обязанность.       Альфа быстро двор преодолевает, заходя в купель, не медлит, вальяжно расхаживая, не потому что он сейчас грязный и вспотевший, а потому что дела не любят ждать, как правило. Да и это ощущение чего-то жутко надвигающегося шевелит что-то внутри Намджуна, чему он точно может дать определение — страх. Альфа не боится войны, не боится проиграть, но ведь и не это самое главное, когда страна расколота на два враждующих лагеря.       Намджун устало выдыхает, даже помощи евнуха и других слуг не дожидается, скидывая одежды, еще даже не зайдя в комнату с приготовленной бочкой с горячей водой. Спешит сильно, но сам того не замечает, лишь кидает через плечо:       — Пусть только Сокджин останется.       Слуги слушаются беспрекословно, один единственный евнух, вошедший следом за принцем, и тот с поклоном купель покидает, бросая заинтересованный взгляд на Джина, застывшего около дверей. Омега стеснительно взгляд отводит в пол, пока не слышит звука погружения тела в воду, и даже это не успокаивает румянца его щек, потому что все это было слишком смущающе.       Намджун руки кладет на бортики бочки, глаза прикрывает, расслабляясь хоть ненадолго в приятно-горячей воде. Немного спокойствия и возможности собраться с мыслями, успокоиться, начать думать максимально холодно и рационально. И этому еще аромат медового персика помогает. Усилившийся в разы аромат с примесью тонкой нотки чего-то невероятно притягательно, что альфа на раз улавливает — у Джина скоро течка. Намджун не должен был даже думать об этом, потому что слуги, хоть и являются собственностью господина, а все-таки трогать их было нельзя, но не думать об аромате медового персика Намджун не может. Он в голове, под закрытыми веками пылает, манит и соблазняет. Вряд ли омега собирался намеренно соблазнить принца, но этого было и не нужно, Намджун сам соблазнялся, добровольно, с довольной улыбкой на лице.       — Помассируй мне плечи, — альфа тишину нарушает, слушая, как вздрогнул сам воздух там, где стоял омега. Джин губу кусает, сминает пальцами края пхо, но послушно к Намджуну идет, хотя лицо его так полыхает, что и сомнений не останется в том, что это не от горячей воды, поднявшей температуру в небольшом помещении, а именно из-за того, что омега смущается сильно. Смущается наготы принца, да его самого на самом деле, потому что ощущает это — интерес Намджуна к себе. Пожалуй, обоюдный интерес.       Альфа не из-за похотливого желания сейчас Джина позвал, чтобы тот ему плечи размял, не для того, чтобы над ним потешаться, это сделал. Омега правильно отметил — интерес, интерес к Сокджину гнал Намджуна на такие, вовсе необязательные, вещи, без которых он ведь отлично и раньше жил. Он ведь отлично и раньше жил без аромата медового персика, но что теперь? Почему появился этот интерес? А главное, куда он ведет, к чему? Намджун этого не знал, но любопытство гнало выяснить ответы на все вопросы.       Сокджин неуверенно касается отчаянно дрожащими пальчиками сильных, широких плеч, и его еще большим жаром пробивает. Он вспоминает, что однажды у Тэхена на пояснице видел родинку — знак дракона, и омега как-то слишком неожиданно для себя осознает, что такая родинка есть и у Намджуна. Но Сокджин не может смотреть просто на оголенные плечи альфы, не покрывшись при этом ярким румянцем, а уж про другое и говорить ничего не стоило. Хорошо, что вода из-за масел мутная, иначе омега сгорел бы со стыда! Джин мягко, неуверенно мнет плечи Намджуна, волосы черные принца кожу щекочут, альфа молчит, прикрыв глаза, наслаждаясь небольшим спокойствием и удовлетворением, а у омеги в груди сердце отбивает отчаянно громкое — Бум-бум-бум! Этот звук, кажется, и за пределами небольшой комнаты слышен, и Джину ужасно страшно, что альфа-то его тоже услышит, и что тогда подумает об омеге?! Но унять свое отчаянно бьющееся сердце все равно не может, оно слишком упорно не желает игнорировать такую близость с альфой, запах которого на колени ставит, на самом деле.       Намджун же в мягких руках расслабляется, позволяет себе за целый день трудный ни о чем не думать, отдаваясь тонким пальчикам, которые мнут мышцы напряженные очень неуверенно, но так упоительно сладко. Упоительно сладок для альфы аромат медовых персиков, он успокаивает очень, но и он же толкает на безрассудства.       — Как вам новая должность? — Намджун глаза не открывает, но и без того ощущает, как вздрогнул омега, то ли от неожиданности, то ли еще по какой причине. Сокджин продолжает несильно мять твердые мышцы альфы, то переходя почти на шею, то утекая вдоль мускулистых плеч ниже, омеге нравится, как медленно, но верно расслабляется Намджун в его руках, но при том отчего-то невероятно смущает такое положение, и вопрос принца звучал, как предложение завести беседу.       — Спасибо, я очень доволен, спасибо вам за это, Ваше Высочество! — Джин не слишком-то разговорчив, он боится всего и стесняется, ему все кажется, будто вот-вот, и он сделает что-то не так.       Ну, нет, так дело не пойдет! — решает Намджун мысленно, вдыхая, до невозможности дышать обычным чистым кислородом, аромат медового персика, становясь от него заметно зависимым, но ни за что этого не признавая.       — Не трудно?       — Нет, что вы!? – Джин заметно нервничает — альфа это сразу ощущает по тому, как его пальцы на мышцах Намджуна напряглись, как он вдруг резко вздрогнул, и как ответно дрогнул голос омеги, срываясь на последнем слоге. — Работа позволяет ни о чем не думать… — Джин останавливает себя слишком поздно, осознавая, что вместо всего этого должен был сказать заученное: «Служить вам — настоящая радость, Ваше Высочество!». Хотелось себя ударить за такую оплошность, но уже было как-то поздно, да и Намджун явно был не против, чтобы омега поговорил «по-настоящему», а не выслуживался перед ним. В любом случае, Сокджин надеялся, что за непозволительно длинный язык, альфа его не выгонит.       А Намджуну именно что в радость слушать омегу, вдыхать его аромат сладко чарующий, рушащий внутри эту неприступную колючую гору, увитую терновником, превращающий неприглядные, мертвые деревья в цветущий сад персиков. В яркий сад, невероятный и неповторимый по-своему.       — Вас что-то тревожит? — Намджун знает, что в большинстве случаев любой избежит отвечать на этот вопрос принцу. Именно что принцу, ведь ответ можно было перевернуть и трактовать неверно, а «виновный» понес бы наказание. Но все-таки внутри альфы теплится надежда, почти желание, чтобы Джин не выдал заученную фразу, а ответил честно, чтобы поговорил с ним. Намджун не знает, зачем ему это и даже не стремится этого чувства понять, не осознавая, что оно нечто большее, нежели просто интерес, но он хочет, чтобы Джин говорил, болтал всякую ерунду, рассказывал о себе, о семье, об увлечениях, желаниях. Вот такие пустяки вдруг хочется, а почему — и сам Намджун не знает. — Расскажите мне, — почти просит альфа, — а я расскажу вам о том, что тревожит меня.       Джин застывает, переставая разминать плечи принца, которые вдруг напряглись от осознания, что Намджун ведь сейчас мог перейти очень важную черту! Он ведь мог спугнуть омегу! И потому альфа спешит все быстро исправить:       — Меня тревожит, что в стране вдруг наступила такая тишина. — Правду говорит, этой правдой почти в ступор вгоняет Джина, но ею же подчеркивает свое желание, и правда, поговорить, а не вывернуть душу омеги наизнанку, смеясь. — Обстановка уж слишком сильно полыхала, чтобы так резко потухнуть. — Намджун руку приподнимает, чтобы откинуть челку, упорно лезшую в глаза. — Когда в лесу начинаются пожары, обычно горит торф на болотах; вначале занимается самая глубина, она медленно и очень тихо прогорает, незаметно, чтобы потом резко взлететь в воздух безумным пожаром, поедающим на своем пути все и всех. — Джин дышит медленно-медленно, тихо, не веря, что разговаривает с принцем, и что тот не просто о погоде ему говорит, а о своих настоящих проблемах, не скрываясь. — Я боюсь, что Коре — это тот самый лес, который грозится поглотить пожар, но откуда он наступит — непонятно, либо мой брат все-таки не сдержится повторно, либо север вспыхнет огнем войны.       Тишина повисает, Джин застыл буквально за спиной Намджуна, не смея даже просто пошевелиться или глубже вдохнуть, чтобы выйти из этого ступора. Омега не жил в коконе, не считал, что его проблемы — самые важные в мире, но именно из-за своих проблем он многого и не замечал, а ведь ситуация в стране, и правда, касалась каждого. И это было ужасно на самом деле, это рождало глубинный страх, который противно скребся в груди, а еще противнее было от понимания, что даже со знанием омега не мог сделать ничего, как и сотни таких же омег, как и он.       Намджун громко выдыхает, заставляя Джина вздрогнуть от этого, принц сам себя вынуждает улыбнуться, хотя это сложно на фоне общей ситуации, но и как-то разгрузить напряжение было нужно.       — А что вас тревожит? — принц ощущает, как пальцы на его плечах вдруг снова сжались ненамеренно, тут же исчезая. Остался только аромат медового персика, и ощущение личного маленького солнца, стоящего за спиной.       Джин губу кусает, нервно сминает пальцами одной руки пальцы другой, снова укладывает руки на плечи принца, стараясь вести себя непринужденно, но выходит слабо. Его-то проблемы не такие глобальные, они не затрагивают целую страну, только одного единственного омегу. Но Намджун был с Джином откровенным, Ким не может пойти на попятную.       — Я боюсь разочаровать семью, — шепчет омега, но его все равно голос мягкий альфа слышит. — Они отдали меня во дворец, чтобы я стал императорским супругом и возвысил наш род, но я так и не справился.— У Джина внутри все болью сворачивает, комок из слез душит, но он отчаянно держится, самозабвенно разминая плечи принца, не замечая, что тот напрягся, вдруг услышав в голосе омеги слезы и боль. — Я теперь даже не могу вернуться домой — это станет отвратительным позором, — Джин смахивает со щеки неаккуратно слезу, делая вид, что просто волосы поправляет, хотя Намджун его лица все равно не видит. И не надо, он по голосу все понимает — у омег очень нелегкая жизнь, альфы это осознают, но осознать всей глубины их положения никогда не смогут. — Я ведь должен был остаться в роли наложника снова, а ушел в слуги. Я даже не ответил на письмо папы, потому что он меня возненавидит за такое решение.       Джину хочется рыдать, он хочет рвать одежду на груди, сжимая себя руками, чтобы унять нечто, что внутри ядовитыми щупальцами сжимает все органы, выжимает и крутит, подливая огня и повышая температуру. Невыносимо! Быть омегой невыносимо!       Намджун молча хватает руку Джина на своем плече, крепко, но не больно сжимая ее в своей большой и горячей ладони. Он боль омеги ощущает каждой клеточкой души, каждым новым нестройным потоком аромата медового персика, который в мозг проникает. И Намджун не должен был себя так вести, не должен был испытывать этого настоящего сострадания, почти желания обнять омегу и укрыть от всех бед. Он, вообще-то, принц, он, вообще-то, чёрствый и расчетливый мудак, которому чужды светлые чувства, но Джин за его броню как-то неожиданно ловко и быстро проникает, заставляя чувствовать, жить душой, а не вечно замерзшим ко всему мозгом.       Омега как-то слишком поздно осознает, что не должен держать принца за руку, что не должен даже ему такое позволять, соблюдая дистанцию. Но почему-то в момент, когда Намджун его касается, когда пальцами сжимает маленькую омежью ручку, Джину становится совсем немного, но спокойнее. Ему, в принципе, становится легче дышать, когда он впервые озвучивает свои страхи, впервые за долгое время с кем-то так откровенно общается. И кто бы подумал, что этим самым кем-то окажется второй принц?!       Джин руку смущенно вырывает из ладони Намджуна, покрывается новым слоем краски, когда альфе кланяется, хоть тот этого и не видит, и шепчет:       — Простите.       — Здесь не за что просить прощение, — принц кусает губу тоже, но по другой причине — он хотел бы подержать Джина за руку подольше, а, может, хотел бы, чтобы руки омеги касались его подольше. В любом случае, это невозможно — дела не ждут, а насильно заставить Джина Намджун не может и не хочет. — Мы все живые, нормально бояться, не оправдать чьих-то ожиданий. Просто надо уметь ситуацию, если не отпустить, то хотя бы не давать ей выедать себя. Не грустите, — альфа слегка двигается и в следующее мгновение поднимается из воды, вынуждая Джина голову еще ниже опустить, чтобы не увидеть ничего смущающего! — Вы очень красивы, и вам идет улыбка! — Намджун наготы ни капли не стесняется, он тоже красивый альфа и, как правило, слуги постоянно на него глазели, пока он был обнажен, а вот Джин другой, Джин на других не похож. — Надеюсь, ситуация с вашими родителями наладится. — Намджун сам берет огромное шелковое полотенце, даже не дожидается этого от омеги, потому что ощущает, как тот смущен тем фактом, что перед ним обнаженный альфа.       — Спасибо, Ваше Высочество!       А Джин, и правда, смущен, более чем смущен! Нервно сминает в руках край пхо и краснеет нещадно, даже уши краснеют, горят по ощущениям, и про слезы омега совсем забывает в этот момент. Если Намджун пытался его так от тяжелых мыслей отвлечь, то у него здорово выходило. Настолько, что принц, сам того не до конца осознавая, обтирал мокрое тело медленно, долго, со вкусом, поглядывая беззастенчиво на омегу, вдыхая аромат медового персика, который рождал в груди что-то сладкое и запретное.       — Может, мне уже принесли одежду, — наконец, выдает Намджун, понимая, что не может тянуть дальше, не может поступить как скотина и заставить Джина глаза на него поднять, пока принц обнажен. Потому дает ему шанс на мгновение сбежать и охладить свои щеки.       — Я сейчас проверю, Ваше Высочество! — А Джин шансом, и правда, пользуется. У него ведь не просто лицо полыхает, у него сердце так в груди разгоняется, что от этого даже дышать больно. Он с поклоном низким выбегает за дверь, оставляя Намджуна одного.       Альфа вздыхает, кутаясь в полотенце по пояс, чтобы омегу так сильно не смущать. И что это с ним? С каких пор какой-то слуга, да, и пусть, что бывший наложник, сын богатых и очень влиятельных родителей, стал его волновать?! Намджуну ведь все равно до всех, кроме папы, так почему Джин вдруг влез в один ряд с СонХва? Как смог? А как сам альфа это допустил?! Намджун только головой трясет и быстро собирает волосы в аккуратный хвост, не дожидаясь слуг. Да, он принц, но у него есть руки, он не обижен богами.       Джин приходит довольно-таки быстро, в руках держит стопку чистой, свежей одежды, а голову так и не поднимает. У него все еще с ума сходит сердце, непонятно из-за чего, и руки мелко потряхивают, и какой-то трепет непонятный в груди! Омега сам себя не понимает рядом с принцем.       Намджун быстро одевается, не дожидаясь слуг, не зовя евнуха даже. Во-первых, он не хочет и дальше Сокджина смущать, а во-вторых, все эти бесконечные проклятые дела не требовали отлагательств. Альфе сейчас тяжелое предстояло — пойти к императору в попытке снова до него достучаться, потому Намджун, хоть и позволил себе немного отвлечься, поговорив с Джином, но больше задерживаться не мог.       Альфа плотно пхо запахивает, перетягивая его поясом на талии, чтобы сидел аккуратно, челку мокрой рукой начесывает в сторону, дышит медовым персиком и продолжил бы только им одним дышать, но не сейчас. Сейчас ощущение давящее чего-то плохого буквально в воздухе полыхает, выжигает его, осадком опускаясь в легкие, мешая дышать. Намджун несколько устало выдыхает, берет свой меч со стопки грязной одежды, и непонятно зачем говорит:       — Идем к императору.       Джин просто на это кланяется, принимая приказ, хотя тоже не понимает, зачем альфа озвучил свой маршрут?! Он ведь просто мог пойти к брату, а слуги все равно потянулись бы следом за ним. Омега даже позволяет себе немного голову поднять, смотря на Намджуна, уверенно проплывающего мимо. Альфа выглядел, словно отстраненным от всего, закрытым, но то, что у него на душе было, все равно рвалось на свободу. Или, может, потому что Намджун Джину все рассказал, омега и знал, что искать? В любом случае, эту давящую атмосферу в стране ощущал каждый, каждый знал, что север закрыл свои границы, не признавая власть Минов, а это значило только одно — война стоит на пороге.       Намджун уверенно идет к Юнги в кабинет, не в церемониальный зал; после приезда Тэхена, дракон покинул свое логово, начиная более или менее нормально жить. Лишь глаза его и выдавали ярко-оранжевые — второй принц четко видел в них дикого зверя, который не смирился, который готов был ради своего омеги убивать сотни и миллионы, но все же притих, готовый совсем немного потерпеть. Намджун только надеется, что Юнги больше не сорвется, вряд ли Чонгук отпустит Тэхена еще раз, чтобы бурю усмирить. Странно, как в этот раз отпустил, разве не легче было смотреть, как враг убивает сам себя?       Намджун останавливается перед дверьми в кабинет Юнги, около которой свита императора огромная стояла, храня его покой. Но вместе с ней альфа удивленно замечает и свиту своего папы, который, видимо, тоже по какому-то вопросу прибыл к императору. Евнух сразу же громко произносит:       — Ваше Величество, прибыл второй принц!       — Пусть заходит! — раздается в ответ без колебаний.       Слуги отворяют двери в кабинет императора, и Намджун сразу входит в ярко освещенное фонарями и мутным солнцем, пробивающимся через огромные окна, утянутые пленкой, помещение. Юнги сидит за столом большим, прямо напротив двери, перед ним карта полуострова, подробная карта, военная. От этого осознания внутри Намджуна рождается надежда, маленькая, но надежда, что в этот раз Юнги не останется глух к словам брата. СонХва стоит немного в стороне, давая Намджуну пройти вперед, он несколько удивленно смотрит на сына, но молчит, только в ответ кланяясь.       Принц же кланяется низко императору и папе тоже, проходя вглубь комнаты.       — Ваше Величество, — альфа голову поднимает, смотря в драконьи глаза, выжидающе уставленные на брата, — я пришел, чтобы поговорить с вами о нынешнем положении дел.       Юнги обреченно вздыхает, но не злится, не сверкает яростно глазами ярко-оранжевыми, не грозится спалить весь дворец и каждого в нем, лишь кивает, складывая руки в замок на столе и произносит:       — Говори.       — Север открыто выступил против нас, — Намджун никогда не боялся говорить правду, и не боится сейчас, даже Юнги, который мог запросто вспыхнуть. — Они готовят против нас военное вторжение, как вы знаете. — Император на это просто кивает, отчего-то Юнги знал, что Намджун придет с ним говорить по этому поводу. Наверное, потому что они оба одинаково ощущают приближение чего-то нехорошего. А вот СонХва на сына смотрит хмуро, он бы желал Намджуна от войны держать подальше. — И они знают о нас все, наши силы и расположение войск, знают про драконов, но мы при этом не знаем о них ничего. — Юнги снова выдыхает, потирая виски, и глаза на мгновение прикрывает. Он все это время слепо шел за Тэхеном, мечтал его вернуть и сейчас мечтает; он все это время выплескивал свою ярость, потому что в ней бы задохнулся. Но стоило маленькому омеге прийти и пожар потушить, дым развеять, как альфа вдруг открыто увидел нынешнее положение вещей. Намджун прав, война на пороге, север к ней готовился давно, они знают о противниках все, а Мины в ответ могут только слепо ждать.       — Я послал в прошлый раз отряд на разведку, — Юнги в глаза брату смотрит, кивая, давая понять, что понимает, к чему он клонит, — никто так и не вернулся. Вы были правы тогда, — Юнги легко свою ошибку принимает, потому что больше глупо отмахиваться не хочет и не будет. Он станет императором достойным своего омеги и целой страны. — У меня нет ничего, кроме драконов. — Намджун удивленно смотрит в ответ на Юнги, он думал, что не достучится до него так легко, но его ждал большой сюрприз — император вел себя как настоящий император. — У нас мало людей, наше войско совсем небольшое. И в ответ на ваше предложение — я не могу отправить еще один отряд на разведку, глупо рисковать людьми — я не хочу.       Намджун не отступает, им нужно сделать хоть что-то, иначе по итогу их врасплох застанут, и они потерпят мгновенное и жутко унизительное поражение, не успев сказать даже: «В атаку!». А так и будет, это предчувствие чего-то ужасного именно это и несет — их проигрыш один за другим, страну в руинах — СонХва это видел, потому сейчас молчит, хотя ему очень хочется сына ко всему этому не подпускать, его спасти.       — Мы должны попытаться, — Намджун ближе к Юнги подходит, его черные глаза уверенностью горят, — мы должны хоть что-то предпринять! — Взгляд альфы на карту падает, и он тут же берет небольшую деревянную фигурку смотровой башни, нагибаясь к столу. — Вот здесь, — он ставит фигурку близ рисунка гор у северной границы, — в последний раз, как мы получили письмо от пропавшего отряда, он был здесь, в районе вулкана Пэктусан.       Юнги к карте наклоняется тоже, слегка склоняет голову к плечу, пронзая драконьими глазами фигурку башни на карте. Рядом с вулканом много гор, неровный горный хребет тянется на многие мили, петляя. А почва здесь слишком плодородная, деревья вымахали гигантами — с воздуха местность было не осмотреть, потому он тогда отправил пропавший отряд в эту область.       — Я понимаю ваши опасения, — Юнги выпрямляется, глядя на брата. — Но я не могу отправить туда еще один отряд. Если там, и правда, база Чонов, то наших людей возьмут еще на подходе к горе, а защиту с воздуха я организовать не могу. — Юнги качает головой. — Рисковать драконами глупо, да и они спалят лишь деревья, им придется на землю спуститься, чтобы хоть что-то увидеть.       — Я пойду! — уверенно говорит Намджун, выпрямляясь.       — Сын! — восклицает СонХва, расширив от ужаса глаза. Не пустит! Ни за что не пустит!       — Позвольте мне туда отправиться с нашими людьми, Ваше Величество! — Намджун знает, что может не вернуться, знает, что там его может ждать смерть, но он готов многим рискнуть, всем рискнуть.       — Не позволю! — СонХва сына за руку хватает, забывая даже об этикете. — Ни за что не позволю вам туда отправиться!       — Я не смогу вас спасти, если что-то произойдет, — Юнги огонь уверенности видит в глазах Намджуна и знает прекрасно, что альфу не отговорить, потому и не старается, он все равно сделает по-своему.       — Я знаю, что могу умереть, — кивает Намджун, — мне не страшно.       *****       Солнце продолжает двигаться, выплывать из-за мутной дымки горизонта от недавних пожаров, плыть текуче по небу и снова прятаться за край земли, чтобы потом по кругу радовать сердца и души одним своим появлением. Время идет. Само время словно заключено в этом движении раскаленной звезды. Сколько ей отмерено лет, столько и всем нам, если она потухнет, мы потухнем вместе с ней. Улетим в холодную пропасть, вымораживающую даже сердце до бесполезной трухи, от которой не останется ничего. А взорвется от радости или же от горя далекая звезда, и мы сгорим, как и она, не оставив о себе даже пепла в мире, где царит бесконечный огонь и смерть.       Для Чонгука Тэхен стал Солнцем, вот так неожиданно и очень глупо, по мнению альфы, но себя было не перебороть. Раньше он был замерзшей звездой, неприветливой и очень холодной, постоянно кусался и заставлял Чона рядом с собой трястись от ярости хотя бы, чтобы согреться. Сейчас же звезда потухала окончательно с каждым прожитым днем, еще немного, и вся вселенная Чонгука замерзнет, и умрет Солнце, утягивая всех в объятия смерти. Альфу так точно туда же и утянет.       Время не лечит.       Чон думал, что со временем омега оттает, забудет, смирится, простит, но ситуация складывалась все хуже и хуже, и долгожданным рассветом никак не пахло. Уже даже не пахло ароматом хлопка, Тэхен угасал и вместе с ним все, что было с ним связано. В загородном доме Чонгука снова воцарилась тишина, но по-настоящему мертвенная, альфе начинало казаться, что жнецы сюда толпами слетались, предчувствуя пирушку. Тэхен увядал, а Чон панически не понимал, как исправить ситуацию. Ни подарки диковинные, ни свобода от местных правил не радовали Тэхена, он не обращал даже внимания на попытки Чона его рассмешить или вести себя по-доброму, позволяя принцу не приходить к нему на утренний и вечерний поклоны, постоянно через слуг передавал дорогие редкие подарки, цветами заваливал его комнату, но никаких изменений не происходило.       Чонгук сейчас лично отбирал свежие шапки хлопка, которые ему доставили, складывая их в корзину, которую отправит Тэхену. Но не сам, отдаст слугам. Последнее, что он смог понять — омега его видеть не желает, пусть будет так, альфа готов в этот раз уступить, готов смириться и ждать, когда принц его простит. Но сам при этом отчаянно не понимал, что извиниться он должен был перед Тэхеном сам лично, на колени встать и молить о прощении. Чонгук этого просто не понимал, а может такое казалось ему лишним, хотя подсознательно-то он отлично знал, что его не простят никогда, может, потому отчасти своей вины не признавал и просить прощение не спешил. В его сердце теплилась жалкая надежда. Тэхен ему нужен, без Тэхена он не сможет теперь.       Уже лопнувшие коробочки с мягким, удивительно пушистым хлопком пахнут упоительно, пахнут омегой, хотя полностью передать его аромат так и не могут. Чонгук обреченно вздыхает, продолжая перебивать гору хлопка, сидя в открытой беседке. И вот он — глаз цепляет движение впереди в богатых розовых кустах.       Тэхен идет.       Чонгук знает, что теперь омега прогуливается ровно в одно и то же время каждый день почти по одному и тому же маршруту, а потом на целый день закрывается у себя в покоях и увидеть его больше, у Чона шансов нет.       Тэхен потухший, осунувшийся, и болезненно бледный, потерявший красоту медовой кожи. На нем ханбок, который… в сто раз краше омеги, и Чонгук наступает на горло своим же словам, потому что без Тэхена теперь не может. Не любит, нет, конечно! Но не может. Омега медленно идет по тропинке среди розовых кустов, у него замершее, абсолютно отсутствующее выражение лица, глаза стеклянные — ничего вокруг не видят. Слуги за принцем семенят так же медленно, тягуче медленно, потому что Тэхен, словно вот-вот рассыплется на части, если ускорится. Чонгук одновременно и рад увидеть раз за целый день омегу, и одновременно у него сердце в узел сворачивается, болью отдаваясь в груди. И душа из пепла поднимается, напоминая, что она еще жива, она никуда не делась, и она тоже умеет чувствовать.       Чонгук смотрит жадно, даже хлопковые коробочки откладывает в сторону, впитывая каждое движение принца, пока тот остается в поле видимости, потом он исчезает за кустами акаций, и мир вокруг тухнет, как по щелчку пальцев. Чонгук еще какое-то время смотрит туда, где скрылся омега, отчаянно тянет носом аромат хлопка, но именно что от Тэхена его не слышит, рядом цветы благоухают, а принц вянет. Чонгуку от этого не по себе, Чонгук снова возвращается к перебиранию коробочек распустившегося хлопка, стараясь не думать о болезненном виде Тэхена. Поправится. Точно поправится, всего четыре дня прошло, перестанет дуться и простит, конечно, простит! Чонгук же больше не прикасается к омеге, больше не язвит ему и не пытается навредить, вот какой хороший — подарки ему дарит и готов даже звезду с неба притащить, если попросит! Чонгук, в общем-то, ни в чем не виноват, он просто взял свое по праву, но если Тэхен из-за этого дуется, то пусть уже прекратит, потому что это несколько по-детски! Все-таки омега должен жить дальше.       — Господин Чон! — в беседку, красиво виляя бедрами, Чимин поднимается. Улыбается, но несколько настороженно, даря поклон альфе, в глаза черные заглядывает, без предупреждения опускаясь напротив Чона, который только на омегу посмотрел, продолжая цветы перебирать.       Чимин единственный, кто знал Чонгука слишком хорошо, потому сразу понял, что с альфой что-то не так. Да и его аура слишком уж была пропитана синими всплесками, не желающими и близко перетекать в черный или красный. Чонгук страдал по-своему — легко понял Чимин, а потом увидел увядающего Тэхена, и понял, почему альфа так нетипично себя вел. Он сдался своим демонам и вкусил запретный плод, но не насытился, лишь раздразнил сам себя, лишь позволил своей душе в приступах боли биться, потому что омега — который просто враг! — был ему не безразличен. Чимин это сразу понял, как и то, что признавать свою вину перед Тэхеном, Чонгук не спешит, потому что боится быть не прощенным. Он надругался над своей святыней, а теперь и сам таял без ее солнца и тепла, в холодной и мертвой вселенной, внезапно опустевшей.       — Чего ты хотел? — Чонгук безразлично интересуется, но Пак не в обиде вовсе. Раньше Чон бы в подобной ситуации Чимина утащил в свое логово, чтобы испить его душу и тело, позволяя себе в сытости и удовольствии урчать, не думая ни о ком, кроме себя. Сейчас же даже не смотрел, перебирая цветки хлопка, которые, несомненно, так тщательно укладывал в корзину в подарок Тэхену. Чонгук принца любит — легко понимает Пак, просто не может сам перед собой этого признать, а уж чувства свои выражать умеет лишь через боль и ярость. Он не умеет любить, но любит.       — Я отправляюсь на пограничную базу к юаньским войскам. — Чимин кусает губу, склоняя голову к плечу, заинтересованно рассматривая, как альфа перебирает коробочки раскрытые хлопка, выбирая, на свой взгляд, самые прекрасные. Пак без пояснений понимает — Тэхен пахнет хлопком, Чонгук истинная пара принца, и только он слышит этот едва заметный для всех аромат. — Нужно убедиться, что они готовы.       Чон кивает, вертя в руке пушистые, мягкие цветы:       — Возьми с собой отряд наших гвардейцев, — альфа глаза поднимает на мгновение на Пака, и тот видит там… заботу. С Чонгуком, и правда, многое не так! — Юаньцы, конечно, наши союзники, но я не очень-то им доверяю.       Чимин кивает в знак подчинения. Он и так взял бы с собой людей, но уж точно не целый отряд, вооруженный до зубов. Чонгук переживает и не столько по поводу союзников, которые могли предать или ударить в спину, сколько об одном омеге, цветом которого полыхала его аура ярко-синим. Чимин бы может что-нибудь сказал Чонгуку по ситуации с Тэхеном, совет дал, но альфа донельзя упрямый, он ни за что не станет признавать свою вину перед принцем, никогда не встанет на колени, и уж точно никогда не согласится со своей душой, которая, кажется, влюбилась в Тэхена. Чимину и способности кицунэ для этого не нужны.       — Вы собираете для кого-то подарок? — Пак знает все, но все равно спрашивает, цепко отслеживая эмоции на лице Чона. Да, он сам в альфу влюблен, но взаимности у них никогда не будет — Чимин это знает, а оттого даже слепо на его сердце претендовать не собирается.       — Для Тэхена, — неожиданно открыто отвечает Чонгук, глаза так и не поднимая от своего занятия, — я сделал кое-что не очень хорошее, хочу, чтобы он забыл и простил.       Чимин закатывает глаза, благо Чон этого не видит. Упрямый и слепой альфа! Да, за небольшой проступок можно было уже давно простить, ну, дуться, но не выглядеть, как ходячий труп, поглощая весь ханок во тьму! Чимину очень хочется в ситуацию вмешаться, особенно в условии, когда он совсем недавно проходил мимо Тэхена, и биения сердец его тройняшек или близнецов, не слышал! Пак может быть хоть какой сволочью, но дети — тема щекотливая для него, он ведь тоже омега. Но если Чимин вмешается, это будет слишком подозрительно… не подозрительнее, конечно, живота, который со временем у Тэхена появится. Паку хочется выть! Ну, почему именно он оказался в такой ситуации!?       — Может… — Чимин осекается, кусая губу, но в итоге продолжает: — Может, вам стоит лично перед ним извиниться?       Чонгук вздрагивает и медленно глаза на Пака поднимает. Омега стойко все выносит, да, зашел на щекотливую территорию, но удар придется за свою несдержанность принять! Чон смотрит тяжело, мрачно, черные глаза тьмой полны, но не кусают, не горят яростью, подсознательно-то альфа знает, что невероятно виноват перед Тэхеном, никогда своей вины не загладит, как и за метку, и за заточение, а главное — за сломанную жизнь.       — Это не такая уж и большая вина, — отмахивается Чонгук, — пары букетов будет достаточно. — И снова приступает перебирать хлопок, чтобы создать идеальную композицию.       Чимин головой качает. Вот упрямец!       — И сколько таких букетов вы уже отправили, а он все еще вас не простил?       Чонгук голову поднимает медленно, убирает руку с цветка, который до этого взял, и смотрит на безумного Пака тяжело, настолько тяжело, что любой другой бы уже вздрогнул, прогнулся под этим взглядом, шепча о том, как он неправ. Но Чимин смотрит в ответ упрямо, он-то знает, что он прав, и Чонгук это знает, только отказывается признавать. В любом случае, Пак извиняться не будет ни за что, когда прозреет, омега надеется, что это случится не поздно, сам поймет, каким дураком все это время был.       — Я поеду, господин! — Чимин с улыбкой поднимается, кланяясь Чонгуку. — Дорога длинная! — И уходит, оставляя Чона одного со своими мыслями. Пак вернется, не хотел бы вмешиваться, но вернется, потому что его помощь, кажется, здесь нужна.       Чон в спину омеге смотрит и тихо рычит! Да как он посмел! Чонгук, вообще-то, теперь альфа Тэхена, тот обязан быть с ним, спать с ним! Чон непонятно за что, вообще, прощение должен просить! Он цветы дарит и подарки всякие, но не обязан и этого делать, другие альфы перед своими омегами за это не извиняются! Да, перегнул слегка палку, но ведь с каждым могло случиться, да, и нет в этом ничего такого! В сотый раз — Чонгук альфа Тэхена! Только вот… только вот принц его совсем не любит, он ведь не хотел отдаваться в руки альфы, которого не любит. Но Чон упорно голос разума затыкает и на долгие полчаса сосредотачивается на корзине с цветками пушистыми хлопка, вдыхая их аромат дозой, которой в крови не хватало. Такая муторная, с одной стороны, деятельность на деле Чонгука отвлекала именно от мыслей о том, что он виноват страшно перед Тэхеном. Нимф сказал альфе, что омега его не простит никогда, и… а что если не простит? Чону всегда было наплевать на чувства других, но, что если не простит, что если никогда не будет обращать внимания на Чонгука, что если не будет его омегой, не будет его любить?! Альфе было не важно, чтобы его любили, в конечном итоге, это чувство несколько нереальное, почти отвратительное в своей природе, ставящее на колени, низкое и грязное. Но Чонгук хочет, чтобы Тэхен его любил, так отчаянно хочет, что неожиданно с места срывается и несется в ханок, уверенно желая омегу отыскать и с ним поговорить.       Но альфа даже со ступеней беседки не успевает спуститься, как к нему взмыленный и бледный несется евнух Тэхена, в глазах которого отчаянный ужас. У Чонгука сердце словно подскочило и упало в пятки.       — Господин Чон! — бета низко альфе кланяется, у него голос дрожит и сам он тоже. У Чонгука плохое предчувствие. — Его Высочество заперся в купальне и вот уже час как нам не отвечает! Мы не можем к нему попасть, за дверьми тишина, а вдруг он…       Чонгук ястребом срывается к горячему источнику, над которым была построена купальня. Ничего и никого не замечает, бежит так, словно от этого жизнь зависит. Зависит. Жизнь одного маленького, жалкого омеги, которого, оказывается, было до жути страшно потерять! Сердце безумно лепечет в груди, отстреливает своим ядом каждую бабочку медленно и со вкусом, а может не бабочек, а змей? Потому что, по ощущениям, внутри змеи в клубок сворачиваются вокруг органов, вокруг самого сердца, травят и давят, желая, чтобы альфа задохнулся от этого давления.       Чонгук точно не помнит, как добежал до купальни, не помнит слуг, которые у дверей закрытых причитали, прося принца их открыть. И даже не помнит, как плечо травмируя, он сам эту проклятую дверь выбивает, влетая внутрь помещения.       Зато, в деталях помнит, как увидел Тэхена, лежащего без сознания в купальной бочке в одежде. В этот момент сердце пропустило удар и замерло, а в ушах образовался густой, пронзительный шум, за которым Чонгук не слышал ничего абсолютно, кроме своего неровного дыхания и мысли, бьющейся в голове на повторе — он виноват!       Альфа минуту долгую стоит как в ступоре, потом к Тэхену срывается, дыхание проверяет, но омега словно и не дышит и холодный до невозможности! Чонгук руку под спину принца засовывает, чтобы того вытащить, в ханок отнести, согреть, и с ужасом осознает, что вода в бочке была просто ледяной! Как в горных источниках, от нее судорогой на раз все тело сводило! Сердце в груди сжимается сильнее. Нет-нет-нет! Этого не может быть, нет!       Чонгук Тэхена легко вытаскивает, к себе прижимает, чтобы хоть так согреть, но принц на прикосновения к себе никак не реагирует, у него заваливается назад голова, руки повисают вдоль тела, а у Чона в груди рвется на части, замурованная на долгие годы, душа, которая вдруг неожиданно вырвалась из оков.       Слуги вокруг что-то лепечут, на их лицах страх горит, но Чонгуку на всех наплевать, он бросает четкое:       — Лекаря зовите! — И быстро уносит Тэхена в ханок, пряча свою драгоценность от ветра, который хоть и был теплым, но мокрую одежду и тело холодил мгновенно. Омега явно пробыл в той купальной бочке немало в отключке, если вода превратилась в ледяной ручей. Или специально залез в убийственно низкой температуры воду, чтобы все свои мучения прекратить — противно шепчет голос в голове, но Чонгук не желает его упрямо слушать. Тэхен бы не пошел на такое, ни за что! Он же всего лишь дулся на Чонгука, не стал бы так глупо поступать. А дулся ли? Или Чон просто слепо не желает замечать, что сделал с омегой? А еще не желает этого признавать.       Чонгук Тэхена опускает на огромное одеяло, которое так вовремя слуги расстилают, у него в груди сердце выворачивается, в голове бардак, но он все-таки из покоев выходит, позволяя омегам принца раздеть от мокрых одежд. Подсознательно понимает — не имеет права даже смотреть на обнаженного Тэхена, это ведь сам Чон его довел до такого состояния.       Под дверью носится разъяренно, все поглядывает на вход в длинный коридор — лекаря ожидает. У Чонгука собственный лекарь здесь есть и даже не один, чтобы всегда быть готовым ко всему. И все-таки к чему-то он оказывается не готов. Он оказывается не готов любить, именно потому отказывается это признавать, не хочет. Тэхена все еще игрушкой считает, и да, он ведь игрушка, и не хорошо, если он так внезапно уйдет — Чонгук ведь даже не развлекся толком. Но только крики боли Тэхена вспоминает, и тут же все в груди сдавливает, демоны виновато головы опускает, прячась в свои норы. Чон ведь, сам того не осознавая, возвел принца в ранг своего Солнца, и вокруг вспыхнула целая вселенная, согретая его лучами. Да, они все так же были далеки, Тэхен его не любил, Чонгук желал внимания от принца. Но сейчас вселенная умирала, гасло Солнце, а Чон был ничтожно беспомощен что-то сделать.       Лекарь альфа в самом расцвете сил быстрой и уверенной походкой заходит в павильон принца, кланяется Чонгуку, мгновенно переходя к делу:       — Что с Его Высочеством, господин?       — Я не знаю, — Чон к двери разворачивается, у него лихорадочно блестят глаза, и там, незаметный ни для кого, страх плещется. Чонгуку впервые страшно кого-то потерять, но он не готов этого признавать, не готов любить. — Он был в купальне и, наверное, потерял сознание. — Слуги двери распахивают перед своим хозяином и лекарем, пропуская их внутрь. Тэхен лежит на своей кровати, укутанный в несколько одеял, и кажется еще меньше, чем есть на самом деле, безумно бледный и неподвижный. У Чонгука сдавливает сердце.       — Мне нужно проверить его пульс, — кивает лекарь, останавливаясь рядом с кроватью принца. Слуги послушно руку Тэхена аккуратно из-под одеял вынимают, и альфа сразу прикладывает пальцы к запястью, безошибочно определяя место самого близкого прохождения вены к коже.       Наступает тишина. Лекарь работает, слуги мнутся в сторонах — они будут виноваты во всем, в случае чего. А Чонгук отчаянно не понимает, что ему делать. Слышит ли лекарь хоть что-то? Жив ли Тэхен? А поправится ли? Чон прекрасно помнит, что дыхание принца не слышал, но… но они ведь меткой связаны, значит, альфа бы знал, если бы принц… умер. Идиот! Он не знал даже, что маленький омега без сознания замерзает в ледяной воде!       Лекарь глаза на Чонгука поднимает, выпуская руку принца, которую слуги тут же прячут под одеяло. А альфа в этом взгляде ощущает не укор, ведь такое ему не могли открыто показать, но свою вину он все равно там видит. И это не злит, но выедает изнутри кислотой, ядом. Виновен. Он во всем виновен.       — Пульс есть, — в этот момент, словно весь дом вздохнул с облегчением, все ощутили, как некое спокойствие повисло в воздухе, сменяя тянущее напряжение, — но он слабый, я очень плохо его прощупываю. — Чонгук молча ждет продолжение. — Принц ледяной на ощупь, его надо хорошенько согреть, прикажите слугам положить под матрас угли. — Альфа кивает, да, согреть Тэхена было необходимо! — У него обезвоживание, потеря силы, скорее всего, Его Высочество какое-то время ничего не ел и что не менее важно — не спал. — Лекарь только на болезненное лицо Тэхена смотрит, выдавая свои предположения. — Круги под глазами очень большие, значит, не позволял себе глаз сомкнуть ни на мгновение, а с условием отсутствия пищи и воды, наступила потеря сознания — организм больше не мог нормально работать.       Ничего не ел, и не спал, даже воду не мог пить — Чонгук настоящий слепой эгоист, потому что он ведь видел, как Тэхен увядает, видел, как того вырвало, хотя он даже ничего не съел. Он ведь глубоко в душе понимал, что это не обычная обида, не капризная детская обида, Тэхен увядал, потому что Чонгук вдоволь насладился его душой, бросая его маленького и беспомощного наедине со своей болью. И сколько боли до того принц пережил, а эту, похоже, не смог. Чонгук виновен во всем, начиная с того, что сделал с принцем, заканчивая тем, как слепо не желал замечать его страданий, списывая все на банальную обиду.       — Но ведь… это ведь можно исправить?       Лекарь кивает:       — Я приготовлю настойку, чтобы придать организму силы, но для начала согрейте его, он должен прийти в себя. — Чонгук кивает, и слуги тут же начинают мельтешить, убегая за горячими углями, чтобы принца согреть. — Но, — лекарь вздыхает, глядя на Чона, знает взрывной нрав своего хозяина, однако обязан сказать всю правду, — это ведь не физическая болезнь, она духовная. У Его Высочества наступило обезвоживание, потому что организм отторгал еду. — Чонгук кулаки сжимает. Он виноват! — Поговорите со своим супругом, когда он придет в себя, — кланяется Чону лекарь, — если ситуация повторится, то все может плачевно закончиться.       Чонгук просто кивает, просто кивает, хотя внутри целая буря, ураган, в нем вселенная гаснет, потому что умирает Солнце. Тэхен такой маленький и беззащитный лежит рядом с альфой, который сам себя в роль бога возвел, который свое Солнце лично заставил погаснуть, который был виновен все это время, но не желал этого признавать, прячась за навязанной самому себе правдой, что Тэхен враг. Может и враг, но тогда, почему Чонгука так тянет к нему? Почему?!       — Я учту, — кивает Чон, — спасибо!       Лекарь кланяется на прощание, со слугами принца уходя к себе, чтобы приготовить отвар и дать омегам наставление, как Тэхена им поить и какими дозами. А Чонгук остается в покоях принца, бесполезным истуканом стоит, пока слуги в специальные грелки накладывают угли, укутывают их прочной тканью и под матрас, под ноги принцу кладут, чтобы согреть его. Чан чугунный в покоях оставляют, подкладывая еще углей, чтобы те тлели, создавая в комнате бесконечное тепло. А потом с поклонами уходят, оставляя Чонгука наедине с тем, кого он чуть собственными руками не убил.       Тэхен не дышит. По ощущениям, Тэхен словно и не дышит, никак не двигается, даже ресницы не трепещут. А у Чона из-за этого страх в глотке колотится, змеями скручивая внутренние органы, заставляя каждую клеточку тела от боли верещать. А насколько больно было Тэхену? Насколько ему было больно, что он в этом чувстве чуть не умер по вине Чонгука?!       Альфа протяжно выдыхает, сжимая кулаки, и аккуратно касается щеки омеги своими пальцами — ледяная. Принц все так же не начал согреваться, но ведь пульс есть… и это ведь ничего не значит! Чонгук думает всего несколько мгновений, прежде чем, поднимается к Тэхену на кровать, залезает под одеяло, оставляя на принце лишь одно, потому что трогать его обнаженного еще раз, не смел. Даже лежать рядом, не смел. Но должен был сделать хоть что-то, потому и ложится рядом с омегой, обхватывая того, поверх одеяла, руками, отдавая свое тепло, чтобы Тэхена согреть, чтобы он поскорее очнулся.       Чонгук голову кладет поверх груди омеги и вслушивается, концентрируется, даже сам дышать перестает, чтобы услышать, как маленькое сердце несмело, забито рождает тихий стук и замирает. И этот момент для Чона невыносим, потому что, кажется, что все — это конец, больше он стука сердца омеги не услышит, но оно снова дает о себе знать и снова замолкает. Внутри альфы его собственное сердце безумно с ума сходит, бьется в тисках, ребра словно стремится выломать и все тянется, тянется черное и грязное к тому, кому нужнее, кто Солнце и Вселенная.       Чонгук постепенно ритм сердца Тэхена понимает, все еще боится, что эта тишина после каждого удара затянется навечно, и тогда уже никто ему не поможет, тогда он навечно останется без омеги, который вдруг таким нужным стал. Альфа просто лежит, делится с Тэхеном своим теплом, и по-прежнему отрицает свою зависимость от омеги, свои, рождающиеся внутри к нему, чувства. Ненавидеть ведь легче, легче считать всех вокруг врагами. А признать что-то светлое и доброе тяжело, у Чонгука и так внутри рана огромная и кровоточащая. Альфе страшно признаться в своих чувствах, потому что если ему откажут, то побороть еще одну боль, еще одну рану, он не сможет. А еще страшнее признавать, что виноват перед омегой, который нравится; и невыносимо — ведь он никогда не простит того, кто в аду вымесил его жизнь, саму душу запятнал, а потом бросил в одиночку склеивать самого себя.       Чонгук трус, он боится любить и боится не взаимности.       Через какое-то время, наверное, когда Чон приближался в своем счете тэхенова сердцебиения к отметке в три тысячи, над его ухом раздался первый четко различимый выдох. Чонгук даже не сразу понимает, не сразу осознает, что Тэхен начинает загнанно дышать, как в лихорадке, хотя остается предельно холодным до сих пор. Чон даже думает снова вызвать лекаря, может принести лекарство и попробовать принца напоить, но омега вдруг мечется и тихо шепчет:       — Не надо… — Чонгук слегка приподнимается и смотрит, как Тэхен в бреду хмурится, губы кусает, как маленькая слезинка срывается с его глаза, утопая в подушке. Омеге явно видится что-то ужасное, что-то плохое, и альфа понимает «что» со следующей фразой: — Чонгук, пожалуйста, не надо!       Чону словно вмазали знатную пощечину, сильную и более чем заслуженную. Альфа перекатывается на пятки, в стороне присаживаясь от принца на кровать, больше не смея к нему даже прикасаться. А потом и вовсе опускается на пол, снова плотно укутывая омегу. Идиот! Слепой глупец и эгоист! Виновен, именно он во всем виновен! Это он разорвал душу Тэхену, он насладился телом и бросил омегу справляться со своим разбитым сердцем в одиночку, слепо не желая замечать, что чахнет принц именно из-за него, из-за его бесконечно ужасного к нему отношения, из-за ярости самого же Чонгука, который в ней Тэхена искупал, почти заставил в ней захлебнуться. Он должен был на коленях приползи и о прощении молить, получить в ответ: «Нет», и все равно продолжать молить. А он просто бросил омегу одного, дарил подарки ненужные, как проституткам за хорошую ночь, молчал и даже тогда в беседке бросил это свое ядовитое: «Вы сами виноваты». А виноват лишь Чонгук.       Демоны притихли, сжались в кучку, не смея и головы поднять на Тэхена, тряслись и просили… просили Чона перед ним извиниться, на колени встать, может, даже вручить омеге в руки кинжал и попросить его их убить вместе с альфой. Потому что это невыносимо оказывается! Оказывается, невыносимо больно жить с осознанием, что сделал такое отвратительное и ужасное человеку, которого любишь даже своим прогнившим сердцем.       Тэхен шевелится и неожиданно слегка приоткрывает глаза, сразу закрывает, хмурясь от яркости в комнате, и снова пробует глаза открыть. А Чонгук в стороне стоит и смотрит, не может поверить, что этот кошмар закончился, и омега вернулся. Но вот именно для Тэхена кошмар не заканчивался никогда. Принц немного расфокусированным взглядом обводит комнату, чтобы понять, где он, и резко спотыкается о фигуру замершего Чонгука, по инерции натягивая одеяло выше. От альфы этот жест не скрывается, а сам виноват, все сделал сам, свой миллиардный шанс на возможность заполучить омегу, сам сжег в дьявольском огне.       — Как вы себя чувствуете? — Чонгук просто не знает, что сказать, как подступиться, как извиниться. Почему-то извиняться страшно.       Тэхен губы пересохшие разжимает, хочет сказать, чтобы альфа не волновался и уходил. Хотя о волнении можно и забыть, Чон эгоист — чисто для галочки следовало оставаться вежливым и соблюдать этикет. Но голоса у Тэхена нет, у него во рту пересохло, и силы нет даже, чтобы зубы разжать — это кажется невероятно тяжелым отчего-то.       — Я позову лекаря, он вас осмотрит, — и Чон сбегает, вот так, как настоящий трус. Так и не набирается смелости, чтобы извиниться, чтобы в ноги упасть Тэхену. Ничего не может сделать, эти карие глаза смотрят на него с долей страха и отвращения — Чонгук заслужил все, но признать свою вину, оказывается, не может.       Бешеным тигром ходит у себя в кабинете, ему убивать хочется, орать и крушить все, но альфа сдерживается. Он слуг с Тэхеном оставляет и лекаря, а сам к себе сбегает. Ну, настоящий трус! Его ядом его же чувства выедают, смеются над ним, и голос в голове на повторе крутит: «Не простит!». Чонгук уже и так понял, что не простит, но продолжает себя этой мыслью изводить. Продолжает беситься, не понимая, что нужно делать. А такую малость на деле — пойти и извиниться, честно, от души извиниться перед омегой. Но страх эти разумные мысли прочь гонит и оставляет только коронное, что всегда делает Чон — дарить подарки, закидывать ими. Золото, деньги, бриллианты — он все может достать, все может принести, но ведь нужно-то вовсе не это.       Чонгук идет к Тэхену снова. Ведет себя нетипично, сбегает и снова возвращается, у дверей ходить продолжает разъяренным тигром, и даже слуги молчат, не смея объявить о его приходе принцу. Лишь евнух омеги говорит, что лекарь пытался напоить Тэхена настойкой, но того мгновенно ею вырвало, а сейчас он уснул, ему в грелку положили новые угли и принесли медвежью шкуру, чтобы тепло сохранялось под слоями одеял.       Очнулся, но лучше ему не стало. Чонгука эти мысли изводят, его изводит его же бездействие и беспомощность. Он рычит, ощущая, как в груди полыхает болью, сердце, и так прогнившее, на части разбивается, жалобно моля сделать хоть что-то. Чонгук делает. Снова входит в покои принца, погружаясь в сумеречную мягкую темноту, освещенную лишь красными и ярко-оранжевыми фонарями. На Тэхена смотрит, на своего маленького омежку, которого был обязан защищать, а не рвать как дикий зверь, как монстр на части.       Чонгук к нему прикоснуться не может, не может даже выдохнуть его мягкое, очень красивое имя, только на трясущихся отчего-то ногах доходит до его постели и на пол падает, на колени. Смотрит на ресницы, тихо трепещущие во сне, слушает неровное, несколько даже натужное дыхание, и в руках сминает ткань одеяла, потому что взять за руку принца не может, просто по щеке погладить не может. Теперь весь Тэхен полностью — под запретом для альфы, он сам виноват, он сам возвел себя не в ранг бога, а ранг монстра для маленького омеги.       Чон голову кладет на свою руку, не так, чтобы видеть лицо принца, а так, чтобы лишь его слышать, но не иметь возможности смотреть на то, что с ним сделал, потому что это невыносимо! Чонгук чудовище! Он чудовище, которым не был даже принц из европейской сказки про чудесный цветок. Чудес в реальной жизни не бывает, у него был шанс отпустить Тэхена к своему, если и не отцу, то любимому брату. Но, по итогу, он его превратил в изощренную пытку. Цветок Чонгука завянет и умрет, он сам умрет или навсегда останется один, настоящая любовь его не спасет. Такое чудовище никто не полюбит.       Тэхен снова шевелится, медленно приподнимается, потому что ему жарко становится. Но тут же замирает, видя черную макушку альфы, лежащую на краешке одеяла, а его самого, сидящего на полу. Омега бы удивился, но силы не было ни на что. Он бы хотел Чонгука прогнать, потому что спать в его присутствии было почти страшно, но силы не было даже на это. Потому омега и может, что только стараться держать глаза открытыми, хотя, это никак не поможет. Если Чон захочет полакомиться им снова, он это сделает в любом случае. Он уже доказал омеге, что тот никчемный и жалкий, ему не сбежать и не спастись, только смириться. Тэхен смирился, потому медленно доживает отведенное ему время, никуда не торопясь.       Чонгук мгновение не шевелится, он чувствует, что омега больше не спит, слышит, как тот возится, снимая с себя часть одеял, как дышит загнанно, потому что даже руку поднять, ему было тяжело. Чон всю свою решимость собирает, затыкает голос, орущий, что принц его не простит, и оборачивается к омеге, поднимая голову.       Тэхен замирает, он думал, что альфа спит, надеялся на это. Но черные глаза смотрят пристально, внимательно и… словно покорно? Или принцу кажется? Кажется, Чонгук не добродетель, он давно дал знать об этом.       Альфа на ноги поднимается, оттягивает края ханбока несколько нервным движением и в карие глаза смотрит. Тэхен не двигается, не шевелится даже и не моргает, он не знает, что нужно Чонгуку, но к худшему, как и обычно, готовится. Сейчас у него нет силы на сопротивление, да, оно и ни к чему, если Чон захочет, то возьмет у принца даже душу. Альфа двигается, наклоняется к Тэхену, который смотрит на него своими огромными глазами пристально, и снова его в слои одеял укутывает, не допуская, чтобы принц замерз еще раз.       — Вам нужно подольше оставаться в тепле, — говорит Чонгук, а глаза карие в его доброту не верят. Правильно, Чон уже доказал, что он монстр, ему от этого клейма никогда не избавиться. Альфа выпрямляется и нервно руки в кулаки сжимает, он должен еще кое-что сказать, многое, но так трудно, так болезненно трудно! А разве Тэхену не было больно?!       Омега просто ожидает дальнейших действий от Чонгука, у него голова кружится от потери сил, он честно боится, что Чон сейчас сорвется и снова выпьет его до дна, а потом будет, как шлюхе из публичного дома слать подарки, шутить и смеяться в его присутствии или просто избегать. Тэхен и так себя ненавидит, потому что именно что шлюхой и был для Чонгука, он не вынесет всего этого по-новому кругу, он точно знает. Сам себя убивает осознанием того, что больше он Юнги не достоин, его другой альфа касался, трогал и имел. Он знал, что больше с братом им не быть вместе, и все же ни с кем больше быть не хотел.       Чонгук смотрит прямо в карие глаза, не в те вечно холодные и закрытые — перед ним сейчас вся душа Тэхена нараспашку, все видно, ничего не скрыто. Осколки мелкие и острые разбросаны по мертвой Вселенной, Солнце потухало не в силах собрать свою душу заново. Чонгук от этого злится и одновременно испытывает жуткую боль, такую, что ощущает себя недостойным даже в эти глаза прекрасные смотреть. Но смотрит, чтобы Тэхен не счел его лжецом сейчас.       — Простите меня, — Чонгук как будто стекло глотает, пока говорит эти короткие слова, — я знаю, что не достоин вашего прощения, но это все, что я могу вам дать. — Тэхен молча смотрит, и по его глазам, даже с открытой настежь душой — ничего не понять, этот лабиринт был выстроен не для Чона, а для другого альфы. — Я не могу вас отпустить, не хочу, потому что… потому что вы теперь мой омега. — Тэхен ненавидит эту фразу все больше и больше. — Я… не могу без вас. — Чонгук говорит все, что в голове вертится, весь свой бред, который когда-то таковым считал, но сейчас все обретало другой окрас. — Я должен был прийти и извиниться раньше, не должен был вас игнорировать, должен был прощение вымаливать. И я вымаливаю его сейчас! — Чонгук голову склоняет перед принцем, глотает всю ненависть на самого себя, потому что знает, что его не простят, таких не прощают. А Тэхен не понимает, как ему на все на это реагировать. Он все ждет, когда Чонгук расхохочется, сведет все к шутке и снова уйдет, но этого все никак не происходит. В черных глазах ни тьма, ни демоны, а он сам — альфа, который за своей жаждой мести и болью, разучился искренности, разучился чувствовать и любить. — Я больше вас никогда не трону, обещаю! — Чонгук смотрит в карие глаза с долей недоверия. — Я знаю, что вы не простите и никогда не оттаете ко мне, но я это заслужил. Я монстр, я вас не достоин, простите меня! Не корите себя, все, что с вами произошло — моя вина.       У Тэхена на глазах слезы, он отчаянно сдерживает их, глотает, чтобы не прорвались, но не получается. Снова маленький и жалкий перед великим Чонгуком. Слезинка катится по щеке, Тэхен зубы сжимает, пытаясь себя контролировать, и шепчет тихо, но отчетливо:       — Уходите!       Чонгуку больно, предельно больно, отвратительно от самого себя, от своей трусости, от монстра, которым стал. Знал, что не простит его принц, но все равно слишком невыносимо все это. Чонгук дарит Тэхену поклон и просто выходит из покоев омеги, отчетливо слыша, как тот давит всхлип — больно не только Чону. Альфа вылетает на свежий воздух, прочь из ханока, чтобы не вернуться, чтобы не пасть на колени, вымаливая прощение, ведь Тэхен не простит, Тэхена это не исцелит, а сделает только больнее.       Чонгук вечерний прохладный воздух хватает жадно, у него ощущение, будто он задыхается, боль такая в груди, что от нее кричать хочется, но Чон только обхватывает столб на крыльце руками, давя в себе этот порыв. А потом разряд яркий молнии на небе, удар грома и сразу дождь, очищающий и такой нужный сейчас природе дождь, суровым потоком стекает с небес на землю, смывает пепел, грязь и словно сами пороки, уносит бурными ручейками, опоясывающими землю, далеко-далеко, развеивает, стирает.       Чонгук хорошо помнит, в тот день небеса плакали вместе с Тэхеном.       *****       Дождь идет вот уже три дня, иногда прекращается, позволяя земле высохнуть и отдохнуть, лишь накрапывает мелко, пугает, а иногда, и солнце из-за облаков выглядывает, не мутное, яркое, настоящее, живое. Природа стала живой, пепел смыло бурными течениями рек, образовавшихся на проулках и тропинках, исчезающих сразу, как заканчивался дождь. Зелень набрала свое богатство красок, расцвела пышно и неудержимо, радуя глаза. Мир словно отмылся и ожил.       Медленно оживал и сам омега, Чонгук видел его и за завтраком, и за ужином. Он ел мало, совсем чуть-чуть, был все еще бледен и продолжал пить настойку, которую приносил ему лекарь. Но уже его не рвало от одного вида еды, он потихоньку приходил в норму, подолгу порой сидел на террасе и смотрел на дождь. Слушал мелодию дождя. Как с черепицы в выемки, выдавленные в земле под напором, капает вода без устали, звенит и течет по своим каналам, соединяясь и переплетаясь, где-то в неизвестности, друг с другом. Небеса плакали, рождая перезвон прекрасный и высокий, а потом в вышине пробивалось солнце, и этот перезвон капель, оставшихся и одиноко стекающих с черепицы, становится выше, долгожданнее, он рождает на губах принца легкую, грустную улыбку.       Чонгук извинился, кажется, искренне извинился, но сделанного было уже не исправить — на душе у Тэхена осталась дикая, кровоточащая рана, хоть и медленно затягивающаяся пленкой, чтобы потом, при случае, с треском боли порваться. Тэхен не простил, такое не прощают и не забывают, но Чонгук признал свою вину, не приставал к принцу, не язвил, вел себя нетипично мирно и тихо. Порой альфа интересовался состоянием омеги, присылал к нему лекаря, если ему казалось, будто Тэхен выглядит неважно, но сам не подходил, не врывался, соблюдая огромное личное пространство, про которое раньше и не знал. Он боялся Тэхена ранить, он ведь ему обещал, что не тронет, и пока держался, хотя его ломало без запаха хлопка.       Принцу было тяжело, он все еще не мог нормально к себе же относиться, все еще где-то в глубине души ощущал себя запачканным и грязным, но это отчаянное Чонгука: «Все, что с вами произошло — моя вина!», сделало Тэхену легче. Он даже не представлял, как ему нужны были эти слова от альфы, он ведь о них и мечтать не мог, не думал, что Чонгук извинится когда-нибудь. Но извинился, более того, монстром себя признал, не богом, а монстром, падая к ногам омеги хоть и не буквально, но так фигурально уж точно. Падая в его глазах еще ниже, признав свою отвратительную сущность. И Тэхену нелегко и не радостно от этого, да, Чонгук враг, и омега его ненавидит, но было что-то тогда в словах и во взгляде альфы, что не рождало радости от тех слов внутри омеги до сих пор. Лишь непонятное чувство или предчувствие? Тэхен так и не понял, но рана зарастала, омега медленно собирал себя по кусочкам, начиная заново учиться жить.       Сегодня дождь идет снова, серое небо утянуто тучами, но его вид принцу нравится, ему нравится дождь, ведь он чистый и красивый. Омега не может выскочить под него, резвясь, как раньше, слуги такого не допустят, ведь он еще не выздоровел до конца. Но он может стоять и смотреть, вдыхая чистый, упоительно-прекрасный воздух.       Сегодня хороший день, но очень грустный — годовщина смерти папы Тэхена и день рождение самого принца. Однако его никогда не поздравляли в этот день, не улыбались и не дарили подарков. Во дворце этот день был полон скорби, ЧинХен часто именно в этот день пытался достать Тэхена и убить; старшие братья ехидно посмеивались по углам, прячась за своих пап, и только Юнги откидывал все дела и проводил этот день полностью с принцем. Не поздравлял, никогда не поздравлял, осознавая, что этот день значит для Тэхена, но был с ним поддержкой и мягкой, трепетной любовью.       Теперь Юнги рядом не было, была лишь пустота по тому, кого искалеченное сердце все равно любило. И рядом был Чонгук, совсем не желанный персонаж, но он был, и, вопреки всему, еще за завтраком заявил Тэхену, что отпустит того на могилу папы сегодня. Принц вначале подумал, что это снова эта отвратительная игра — получи-отдай душу, — но Чонгук сразу оговорился, что ничего взамен не потребует — по лицу недоверчивому Тэхена все понял. А еще поедет вместе с омегой, но это было уже и не так важно, потому что принц был счастлив увидеть хотя бы могилу папы, которого живого так и не смог увидеть. Он даже не думал в этот момент, что Чонгук все свои связи поднял, чтобы узнать точный день рождения Тэхена, а, значит, и день смерти его папы. А еще альфа не поздравлял принца, мог бы из злости это сделать и сверху своей яростью все приправить, но ничего этого не делал. Отчасти Тэхену было страшно, ведь он не знал, как и когда рванет Чонгук снова, и рванет — это лишь вопрос времени.       Омега на террасе, одетый в дорожный ханбок, ожидает, когда повозка подъедет. Он не знает, что его ждет в этой поездке, может Чон устроит какую пакость, или все пройдет тихо-мирно, но он желает поехать, потому что хочет увидеть папу. Да, не в живом обличии, о таком можно было даже не мечтать, но хотя бы навестит его и отдаст дань уважения за то, что подарил ему жизнь, отдав свою. В купальне, тогда, Тэхен не пытался покончить с собой, он просто не мог вынести вида своего обнаженного тела, потому и был в одежде, а потом потерял сознание. Он готов умереть и утащить Чонгука за собой, но сделает это только в очень крайнем случае, когда ситуация будет угрожать не ему, а тому, кого он любит так же сильно, как папу, но кого больше также не сможет увидеть.       Повозка, запряженная парой сытых лошадей, подъезжает, а следом идет небольшой отряд, вооруженный до зубов, все с зонтами от солнца, которые отлично помогали от такой промозглой погоды. Конечно, Чонгук мятежник, ему положено быть защищенным на случай опасности со стороны Минов, особенно, когда они собирались преодолеть северную границу и вторгнуться на юг, где в императорском лесу была расположена могила папы Тэхена. Чонгук сильно рисковал, но отчего-то все равно ехал с принцем. Наверное, думал, что тот опять сбежит к Юнги или попросту не вернется.       Омега смело залезает в повозку, где его уже ждет альфа, подбирает полы ханбока, слуги за ним двери закрывают, и вся эта процессия движется вперед. Чонгук сидит напротив Тэхена, как в тот день, когда привез его к себе в логово, на нем черный ханбок, на принце тоже, все-таки едут они не на праздник. Чон рассматривает Тэхена, но не жадно, как обычно, а мягко и легко, он не может теперь к нему прикасаться и, вообще, как ни странно никаких прав на него больше не имеет. Он его супруг, но не более, он не его омега, как бы альфе этого не хотелось, он лично втоптал в грязь возможность хоть немного стать лучше в глазах Тэхена.       Принц кланяется Чонгуку, у него покрыты легкой коркой льда карие глаза — к Чону он так и не оттает, но уже хотя бы личная вселенная альфы не умирала у него на глазах.       — Спасибо, что позволили мне навестить папу!       — Это меньшее, что я могу для вас сделать, — отвечает Чонгук, слегка склоняя голову перед омегой. Он, правда, больше не может сделать ничего. Тэхену не нужны подарки бесчисленные, даже самые диковинные и дорогие, ему нужна свобода, нужно счастье, как и для любого омеги, нужен Юнги, а не Чон. И вот последнее альфу просто на части рвет, он никогда не сможет заменить чертова императора, никогда не сможет стать лучше него, потому что уже пал в глазах омеги, потому что Тэхен тянется сердцем прочь от Чонгука к Юнги, потому что судьба несправедливо распорядилась, и омега влюбился в своего брата еще до знакомства с Чоном. Выход был один — избавиться от Юнги.       — Меня воспитывал дядя, когда я лишился родителей, — Чонгук неожиданно голос подает, вынуждая Тэхена на себя посмотреть. — А кто вас воспитывал? По слухам, ЧинХен недолюбливал вас.       Омега не понимает, к чему эти расспросы. Может, Чонгук не привык ездить в тишине, да он, вообще, любил поговорить — это принц за ним давно заметил, а, может, хочет что-то такое узнать. Но что? Папа Тэхена мертв, отец тоже — здесь даже не на чем играть, чтобы омегу задеть! Да и черные глаза не горят яростью, бешенством, и демоны там по углам сидят, с интересом поглядывая на Тэхена.       — Вам не понравится ответ, — предупреждает омега, — это был Юнги. — Принц прав, Чонгук сразу брови хмурит, потому что проклятый альфа умудрялся везде и всегда быть первым, любимым и благородным. А вот Чона никто не любил! — Мне нельзя было учиться грамоте, нельзя было выезжать на корт и держать оружие — Юнги меня всему учил, вставал на защиту, когда отец злился или хотел меня убить.       Чонгук моргает, медленно моргает. Убить? Он правильно услышал? Родного сына убить? Да, он слышал, что ЧинХен ненавидит принца из-за смерти своего омеги — папы Тэхена, — которого любил безумно, но убить?!       Принц видит, что Чонгук в замешательстве от его слов, не знает, насколько это замешательство искреннее, а насколько наигранное. Раньше Чон только бесконечно смеялся над прошлыми ранами Тэхена, не стоило ожидать, что он так неожиданно станет добреньким. Но альфа не смеется, только смотрит в карие глаза с отблеском печали и спрашивает:       — Почему? За что?       — За то, что отнял у него любовь, — отвечает Тэхен, и голос его немного ломается в конце, потому что он ведь, правда, несет только смерть с самого своего рождения.       — Вы — его сын! — Чонгук не понимает. — Разве вы не являетесь олицетворением их любви? Разве в вас она не живет, даже после смерти вашего папы?! — Или Чон что-то не понимает в чувствах. Да, любовь для него незнакома, но все же рационально он ее воспроизвести в своей голове мог. И ведь ребенок — это плод любви, особенно учитывая, как в боли изводил себя ЧинХен от потери супруга, он его любил. Так чем провинился Тэхен? Он ведь часть любви, или этому чувству всегда нужен кто-то особый и конкретный, а тот, кто его отнял, навсегда становится ненавистным?!       — Видимо, нет, — тихо отвечает Тэхен, оборачиваясь к занавешенному окну. Он не понимает порыва Чонгука, и не понимает, почему ему все рассказал, потому так быстро замолкает, намекая, что разговор закончен. Но не для альфы, который подсознательно любит, дико любит, и сам уже для себя решил, что без Тэхена не сможет жить.       — И никто из императорских супругов вас не воспитывал?       Омега устало выдыхает:       —К чему все эти расспросы?       — Я хочу вас получше узнать, — честно отвечает Чонгук, да вот только Тэхен ему ни капли не верит.       — Я не хочу о себе рассказывать, — принц кусает губу и снова в окно смотрит, слушая скрип колес по неровной дороге, тонкие удары дождя о крышу повозки и топот слуг и стражников, следующих за ними.       Чонгуку хочется настаивать, хочется узнать побольше, но у него нет на это прав. Он обещал Тэхену его не трогать никогда, и пусть физически больше не приставал, не смел даже убрать выбившуюся прядку волос за ухо, но хотел хотя бы говорить, общаться. Ему так нужен этот аромат тонкий хлопка, эти карие глаза в обрамлении густых ресниц, ему так нужен Тэхен, что самому от этого страшно, он же его вовсе не любит. Нет, конечно. Но желает, чтобы омега его любил, чтобы у него глаза загорались так же красиво и удивительно ярко, как когда он о Юнги говорил! Юнги… все этот альфа виноват! Все он!       Чонгук вспыльчивый, очень жестокий и беспринципный, но сейчас им правит холодный рассудок. Тэхен будет принадлежать только Чону, всегда, и будет его любить, надо только убрать с дороги Юнги. Как только дракон умрет, расплатившись за все свои грехи, омега погрустит немного, но в итоге с ним будет Чонгук, и Чонгука он и полюбит. Несомненно, полюбит. Чон готов сделать все, чтобы получить любовь принца.       Остаток дороги едут в тишине, альфа намеревается что-нибудь сказать или спросить, но Тэхен отвечает односложно, продолжая хранить молчание. Он Чону не доверяет, и того из-за этого гложет червь внутри, выедая душу, которая только отряхнулась от пепла, восставая словно феникс. Ему нужен Тэхен, он должен получить и его любовь, и доверие, он должен уничтожить свое препятствие на пути к омеге, должен попасть к нему в душу, получать его улыбки и смех. Чонгук добьется этого обязательно!       Тэхен же просто надеется, что альфа не сделает ему снова ничего плохого, он ведь просто хочет увидеть могилу своего папы, не станет же Чонгук еще большим монстром, ловя омегу на таком?! Принцу слабо верилось, но все же не заметить резко изменившегося к себе отношения Чона, он не мог, наверное, потому позволял сердцу слушать мелодию дождя и ждать приезда в императорский лес.       Наконец, кони останавливаются, слуги открывают с поклоном дверь альфе, и Чонгук выходит первым, ожидая, когда выйдет Тэхен. Омега иногда еще от слабости пошатывался, и слуги часто его придерживали под руку, чтобы он не упал, особенно на мокрой дороге. И Чонгук тоже хочет придержать принца, но не может, не из-за потери статуса в глазах слуг, а потому что прикоснуться к Тэхену не имеет права. Евнух-бета помогает омеге спуститься с повозки, придерживает принца, пока тот ловит равновесие, самостоятельно ступая по мокрой земле.       Дождь прекратился, небо все еще утянуто серыми тучами, сумерки близко — дорога была не ближней, а в лесу еще темнее. Но не страшно, рядом стража, а еще Чонгук, который пострашнее всех монстров разом будет. Темно-зеленая богатая листва деревьев мягко шелестит в вышине, скидывая с себя капли дождя. Пахнет свежестью и одновременно мускусной сыростью, присущей лесу. А для Тэхена пахнет так, что у него сердце поджимается от боли — для него пахнет одиноким детством, где он был никому не нужен, прячась в лесу от братьев и отца.       — Я сам пойду, — говорит Тэхен, принимая из рук слуг ритуальные угощения в корзине. — Я же могу? — Он к Чонгуку оборачивается, вопросительно поднимая бровь.       Альфа просто кивает, его люди уже оцепили окрестность на всякий случай, и вовсе не на случай побега принца — это меньшее, что могло произойти. Они на территории Минов, на территории врага, Чонгуку не хотелось быть застигнутым врасплох. Но ему за Тэхеном хочется пойти, однако сдерживает себя, останавливаясь только рядом с тропинкой, ведущей к могиле, смотря омеге вслед.       Тэхен идет медленно, у него сердце отчего-то каждый раз здесь больнее во сто крат стучится, обливаясь горькими слезами, которыми хотел облиться сам омега, но отчаянно себя сдерживал. Если его папа следит за ним с небес, он бы не хотел, чтобы тот видел его слезы особенно сегодня. Потому омега сам себя собирает, выдыхает протяжно прохладный воздух, но не мерзнет совсем, его только мелко потряхивает, когда он заходит за куст темно-зеленый, оказываясь прямо напротив пирамидки из камней — всего, что осталось у него от папы.       Рядом с могилой лежит свежий букет гортензий — Юнги принес, — понимает Тэхен. Только он, по обычаю, приходил сюда с омегой, только он, из многих людей, как-то сказал принцу, что его папа пах гортензиями. Тэхену вдвойне больно, он теряет всех, кого любит!       Омега смахивает выступившую слезинку, ставит корзину на сырую землю, старается самообладание сохранить, вдыхая свежий, одурманивающий воздух, и совершает три низких поклона своему папе. И пусть земля грязная, и пусть снова мелко начал дождь накрапывать — Тэхену наплевать. Он почтительно здоровается со своим папой, сдерживая слезы, которые отчего-то удержать было почти невозможно!       Тэхен выпрямляется, смахивая водопад на щеках, дышит протяжно так, что даже пар изо рта идет, успокаивается, как может, и ближе к могиле подходит. Ставит рядом с пирамидой корзинку, вытаскивает оттуда тонкий камень, который приготовил заранее и укладывает его на верхушку, поверх камня Юнги. Они помнят. И еще кто-то, чей-то свежий, еще даже не покрывшийся мхом камень лежит прямо под камнем Юнги. Тэхен не знает, кто этот загадочный некто, кто приходит на могилу его папы, но приходит каждую годовщину, каждую.       — Как вы, папа? — шепчет Тэхен и новыми слезами давится, никак не может себя успокоить. — Я принес вам угощения, я не умею готовить, но надеюсь, что вам понравится эта еда, повар на кухне готовит очень вкусно. — Тэхен за ткань ханбока на груди хватается, потому что боль выедает его изнутри буквально, не давая даже вздохнуть. — Я вышел замуж, — продолжает омега, — не за Юнги, нам, и правда, никогда не быть вместе. — Чонгук ни шорохом не выдает, что стоит за кустом пушистым и слышит каждое слово Тэхена. Не подслушивает, он просто боится, что омеге вдруг станет плохо, здесь лекаря нет. Альфа и так рисковал, отправляясь в эту поездку. — Вы не знаете его, но его зовут Чонгук, он из рода Чонов. Я бы хотел сказать, что счастлив в браке, но это не так. — Альфе словно оплеуху отвешивают, оглушающе звонкую, такую, что он даже застывает, выпадая из реальности. Ну, а чего он хотел?! Чтобы после того, что с Тэхеном сделал, тот его бы обожал и любил?!       Омега дыхание переводит, он многое хотел бы сказать, хотел бы рассказывать всякие пустяки могиле, в которой возможно его никто не слышит. Принц наивно полагает, что раз есть драконы, другие дети магии, то и другая сторона есть, и там его папа, наблюдает за ним, радуется вместе с ним или грустит. Нет, Тэхен бы не хотел, что его папа грустил.       Впереди колышутся кусты, совсем незаметно чуть-чуть, но омега застывает, не смея шелохнуться. Это мог быть обычный зверек лесной, кто угодно, но… к Тэхену, не спеша, выходит тигр, дергая маленькими ушами. Тот самый тигр, с теми самыми огромными оранжевыми глазами, словно понимающими абсолютно все; тот самый, с простеленным ухом от стрелы Юнги.       Тэхен не знает, что делать — бежать глупо, но и стоять, ничего не делая, не менее глупо! Тигр сильное животное, он одним укусом может пополам глотку омеге перегрызть, и он идет к принцу, мягко, бесшумно ступая по сырой земле. А Тэхен стоит, как загипнотизированный, лишь дышит тихо, понимая, что ничего сделать не может в такой ситуации.       Тигр почти вплотную к Тэхену подходит, смотрит на него пристально-пристально, а потом опускает морду в корзину, начиная с наслаждением поедать все, что там находилось. У омеги сердце бьется высоко, и отчего-то не от страха. На небе на мгновение слегка развеялись тучи, пропуская луну, и Тэхен все видит.       Тигр в лунном свете подсвечивается нежно-голубым, с мягкими синими всполохами. Это не просто животное стоит перед Тэхеном, не простой тигр поедает ритуальные угощения, мягко мурлыча, не простой тигр поднимает свои огромные глаза на принца, довольно облизываясь. Свечение пропадает, как луна скрывается за тучами, но Тэхен уже все видел. Он встретил этого тигр уже третий раз, случайности не случайны.       — Кто ты? — тихо шепчет омега, и в этот момент в кустах кто-то громко ворошится, что-то огромное выскакивает к Тэхену, вынуждая его отступить, почти вскрикнуть от неожиданности. Тигр исчезает, буквально в воздухе испаряясь, а к омеге спешит Чонгук, готовый убить любую опасность, грозящую принцу.       Но застает альфу неожиданное. Тэхен сидит на земле, споткнулся, не ожидая такого внезапного появления… своего коня! Тот самый черный дьявол радостно скачет вокруг омеги, взрывая почву острыми копытами, гривой трясет и ластится в любимые руки. Чонгук в таком шоке, что все, что может подумать — как его стража могла пропустить появление огромного, гигантского жеребца!?       Тэхен медленно с земли поднимается, не верит своим глазам, но Одум лезет за порцией ласки, и поверить приходится, особенно, когда конь привычно трется принцу о плечо мордой, требуя, чтобы его приласкали. Тэхен Одума чуть ли не обнимает, вешаясь на шею. Он не думал его когда-нибудь увидеть, ведь Чонгук бы коня просто убил, он… стоит напротив и просто смотрит на Тэхена, сложив на груди руки. Омега, как-то сам того не ожидая, закрывает собой коня, выходя вперед:       — Он уйдет, он не сделал ничего плохого. Пожалуйста, отпустите его!       Чонгуку хочется рычать. Он монстр, он монстр для Тэхена, который не видит в нем ни проблеска света, ни зачатка хорошего, потому что Чон лично эти мечты выпотрошил у омеги на глазах. Тэхен его не полюбит, он даже на защиту коня встал, потому что Чонгук монстр. Монстры любви не достойны, принц никогда Чона не полюбит.       — Можете оставить его, — альфа разворачивается и прочь уходит, сжимая кулаки. Чтобы завоевать Тэхена, он должен стать лучше в его глазах, скинуть обличие монстра и, может, выпорхнет бабочка. Но для начала Чонгук убьет Юнги, когда он умрет, вся любовь достанется Чону, он точно это знает.       — Езжай на северную границу, — альфа останавливается около одного из своих стражников, — предупреди — мы выступаем на зимний дворец.       *****       В дождливую погоду оставаться незамеченными очень тяжело: следы на земле, примятые ветки и трава — отличный знак, чтобы выследить тебя, даже когда сам ты мнишь себя охотником. Ступать аккуратно не получается, земля промокла насквозь, ноги разъезжаются, оставляя длинные продольные линии, срезающие даже слои травы. Ветки трещат под ногами, ломаются почти, создавая нереальный шум в лесу, от которого даже птицы стайками вверх взлетают под дождь. Тяжелое дыхание, бешеное биение нескольких десятков сердец и чуткое ощущение движение леса — все буквально выдает отряд Намджуна, который идет к горе Пэктусан на разведку, но явно незамеченным не останется. Это станет настоящим чудом, если их не засечет враг.       Альфа долго планировал эту вылазку вместе с Юнги и Хосоком, они высчитывали и просчитывали каждый шаг, а погода сделала им сюрприз, с севера пришли дожди и настигли отряд Намджуна прямо на пути к горному перевалу. Идти назад было глупо — огромный путь был уже проделан, кони оставлены в пустой деревне близ северо-южной границы. А впереди шанс узнать хоть что-то о враге, шанс вычислить его мощь или просто умереть. Потому СонХва чуть ли не в истерике пытался Намджуна остановить, не желая его сюда отпускать. Но принц папу не послушал, он умереть не боится в бою, он боится умереть как трус, отсиживаясь за воротами города. Он боится Коре уничтожить, боится того, что за Чонами придет, а вернее кто — монголы. Драконы умело держали врагов подальше от своих границ, но Юнги молодой правитель и жестокий, его половина жителей Коре мечтает свергнуть, для юаньцев это шанс на новое завоевание. Для Чонов шанс уничтожить род драконов. Но, по итогу, развалится на части вся страна или сгорит, тут уж в какую сторону повернет ветер. Намджун хочет сделать хоть что-то, он хочет бороться, он должен, и он будет бороться.       Отряд всего из двенадцати человек, все опытные следопыты и охотники, но погода подводит, с ней никак не получается быть тише и незаметнее. Намджун впереди идет вместе со взрослым альфой, который путь по горе знает отлично, он старается отряд обводить, не пуская к крутым склонам и глубоким ущельям, но погоде они все равно проигрывают.       — Нам следует отдохнуть, Ваше Высочество, вы устали и ваши солдаты тоже, — замечает проводник Хисын, склоняя перед Намджуном голову. Принц оборачивается, дышит устало, смахивает капли пота и дождя со лба и на солдат своих смотрит. Все такие же, как он — загнанные и уставшие. Нужен привал. Они взбираются на гору, подъем отнимает много сил, им нужно отдохнуть, немного просохнуть от дождя и подкрепиться.       — Нужно выбрать хорошее место, — соглашается Намджун, имея в виду, что место нужно выбрать безопасное, чтобы с тыла не могли напасть, но при том, и дождь хоть отчасти не мог отряд достать. Хисын просто кивает, продолжает путь, но уже сползает к подножию горы, выискивая ущелье или что-то похожее.       Но Намджун не успевает двинуться ни на шаг, как в кустах вдруг шорох раздается и тихое кряхтение, ужасное, пугающее, от него кровь в жилах вмиг стыла, и в голове отчего вспыхивали картинки мертвых тел, поднятых рукой сильного мага. Намджун такое никогда не видел, но читал про темные практики.       Весь отряд разом собирается, и следа усталости на их лицах больше не видно. Альфы тихо по немой команде за оружие взялись, цепко отслеживая источник звука. Но время шло, а кроме периодического кряхтения, не происходило ничего: на них никто не нападал, никто не пытался их убить. Что-то странное и жуткое происходило.       Намджун руку на мече держит, долгую минуту смотрит на куст, а потом медленно спускается к нему, чувствуя позади сильную поддержку. Он в отряд не трусов набирал, все-таки их задание было опасное, почти самоубийственное. Принц, сам того не замечая, брови хмурит, медленнее спускается к кусту, останавливается на мгновение и резко за него заглядывает, в ужасе примерзая к земле.       Выпачканный в грязи, с налипшими на остатки одежды и на тело старыми гнилыми листьями, за кустом лежал человек, безуспешно пытаясь подняться, но на человека он уже был мало похож. Волосы свалялись в грязи, глина заливала все лицо, не давая даже толком рассмотреть, кто это, но Намджун отчетливо даже через грязь видит, как струйка крови стекает с одного глаза, с полой дыры, в которой глаза уже не было. У человека были отрезаны по локоть обе руки, неаккуратно отчасти, жестоко и беспринципно, раны почти и не зажили, кровоточили, все в грязи, явно запуская в кровь инфекцию.       Намджун не знает, кто это, но отчетливо в бедном создании узнает омегу, который смотрит на него одним глазом, полным боли и все силится что-то сказать, но у него не получается. Он не первые сутки здесь скитается или просто лежит. Такое сотворить с бедным омегой мог только монстр!       — Это лесной нимф, — говорит проводник опытным глазом, сам в шоке смотрящий на эту жуткую картину.       — Поднимите его, — Намджун руку с клинка снимает, — мы не можем его здесь бросить.       Кто-то на принца смотрит с удивлением, кто-то с восхищением, но нимфа они аккуратно поднимают, хотя многие осознают, что у него мало шансов на выживание. Он уже почти труп и пахнет, как труп. И Намджун все понимает, но отчего-то бросить омегу не может, не потому что осознает, что это дело рук Чонов, а потому что он уже почти неделю живет в зимнем дворце бок о бок с такими же нимфами, они ему готовят всякие настойки, печенья, удивительной красоты и вкусноты из обычных растений, дарят просто так, благодаря за то, что их в лесу не бросили, а приютили. Намджун не может пройти и мимо этого нимфа.       — Бегите… — неожиданно сломано раздается, и все разом на омегу удивленно смотрят, он дышит еле-еле, но повторяет: — Бегите… Чонгук идет… он обещал… всех убьет… они выступили… всех убьет…       Намджун словно через призму слышит все эти слова, словно через призму их перерабатывает, и может еще бы и стоял, не шевелясь, не понимая, что ему делать, но над их головами со свистом пролетает огненный шар, с безумным грохотом приземляясь где-то внизу, расчищая дорогу армии Чонгука.       Война официально была начата.