Перед вспышкой

Эрвин Смит, привалившись плечом к оконной раме, задумчиво созерцал застывший декоративный пейзаж американского пригорода. Небольшие аккуратные дома выстраивались в ровные ряды своими пластиковыми фасадами, перед каждым, словно по уставу, зеленели подстриженные лужайки, а на крышах тускло поблескивали чешуйки солнечных панелей. Сентябрь в столице всегда был месяцем затишья, когда жара сдавала позиции, дожди еще не решались вступить в свои права, а воздух стоял сухой, прозрачный, и даже дышать было как-то особенно легко. Сосед через дорогу выгуливал собаку-робота, терьера с хромированными ушами, который радостно вилял хвостом, на ходу сканируя траву на наличие паразитов с усердием, достойным лучшего применения. По улице бесшумно, точно призрак, проехал электромобиль, оставляя за собой едва слышный шорох шин и гипнотическое ощущение, будто время остановилось, а мир замер в каком-то идеальном равновесии. Утро Эрвина, как и всегда, неумолимо проходило по расписанию. Он, точно заведенная кукла, проснулся за минуту до будильника, принял контрастный душ, а потом, уже на кухне, заварил кофе вручную, по старинке, через фильтр в стеклянной воронке. Три таблетки легли на язык одна за другой: две от мигрени и одна радиозащитная, на вкус меловая и безразличная, как и вся армейская медицина. Кофе обжигал горло, но Смит все равно пил жадными, торопливыми глотками, впитывая приятную горечь и тепло, хотя остановить поток странных навязчивых мыслей в голове это не помогало. Он продолжал смотреть на красочный рай за стеклом и не мог отделаться от смутного, тянущего ощущения, что что-то было не так. Последние месяцы штаб работал поразительно гладко, без единого инцидента или экстренной ситуации. Кроме того, политические сводки светились небывалым оптимизмом, дипломаты рапортовали об успешных переговорах, границы оставались под контролем, поставки шли без задержек, и даже пресса, вечно голодная до сенсаций, вдруг притихла. Вот только новые образцы лазерного оружия, прибывшие без заблаговременного уведомления, путали командиру все карты. По официальным бумагам новое оружие числилось как часть плановой модернизации, но Смит слишком долго носил погоны, чтобы знать, что в армии такого не бывает. Модернизация не случается просто вдруг, она планируется, бюджетируется, ее годами согласовывают в кабинетах. А тут — обухом по голове — готовый факт, чужая воля, вложенная в его руки совершенно безапелляционно. Оружие, работающее на компактных реакторах, не поддающееся полевому ремонту, но при этом бесшумное и способное прожигать сталь, обладало слишком разрушительной эффективностью, чтобы не вызвать подозрений. Эрвин уже давно привык полагаться не только на имеющуюся информацию, но и на собственное стратегическое чутье, которое называли интуицией, хотя на деле это был просто опыт, собранный из тысяч мелких деталей. И в последние недели он все отчетливее замечал, что детали эти больше не складываются в цельную картину. Как будто кто-то намеренно перемешал части мозаики, а затем выдал новую, искаженную версию реальности, которую предлагали принять за правду. Он вспомнил недавний разговор с полковником Закклаем. Старик вел беседу спокойно, даже как-то по-отечески мягко, но каждая его реплика казалась отрепетированной, как если бы они оба участвовали в пьесе, текст которой знал только один из них. Когда Эрвин прямо спросил, кто отдал приказ на внезапную поставку лазерного оружия, тот лишь пожал плечами и ответил с полуулыбкой: «Не всё, Смит, подлежит оглашению. Даже тебе». И это «даже тебе» ржавой занозой засело где-то под рёбрами, став напоминанием о границах дозволенного и о том, кто крутит вентили в этой стране. Эрвин знал, что если и существует нечто опаснее открытого врага с той стороны океана, так это тайна в собственном штабе. Прибыв в расположение части за десять минут до семи, он сразу направился в свой кабинет на втором этаже нового административного корпуса — аккуратного, угловатого здания из стали и стекла, которое возвели три года назад на месте старых бараков. Кабинет его хоть и был просторным, но никакой генеральской вычурностью не страдал: строгие линии, порядок на столе, ничего лишнего. Интерьер состоял из письменного стола из темного дерева, кожаного дивана и шкафов с архивами. На стене висел флаг, под ним инженеры смонтировали стеллаж с папками и макетами тяжелой техники, а на столе высилась свежая кипа отчётов, еще пахнущих типографской краской. Рядом с бумагами сдержанно поблескивал атомный хронометр и небольшой армейский радиоприёмник в металлическом корпусе — редкий выживший сувенир, который Эрвин уволок еще со времен своей лейтенантской службы на южных границах. Он привычно щелкнул тумблером, и сквозь лёгкое потрескивание прорвался баритон диктора:  «…в Неваде завершены испытания нового типа мини-реактора для мобильных платформ… Китайская сторона, по словам министра обороны, продолжает наращивать ракетное присутствие в Тибете, борьба за ресурсы выходит на новый этап…» Эрвин слушал вполуха — его взгляд уже вовсю сканировал штабную документацию. Страницы летели одна за другой: плановые отчеты о боевой подготовке, списки тылового снабжения, внутренние распоряжения, протоколы досмотра… Привычный, понятный мир, наглухо запертый в ровные таблицы с сухими цифрами и казенными подписями проверяющих. Но сейчас эта выверенная годами система начинала сбоить. Смит скользил глазами по строчкам, но привычные схемы в голове не выстраивались, а логика пасовала перед неизвестностью. Ожидать от верховного командования теперь, выходит, можно было чего угодно, и Эрвин с подспудным раздражением осознал, что впервые за долгое время и приблизительно не может сказать, какой приказ спустится сверху на следующей неделе. Закончив просматривать бумаги, он со сдавленным выдохом откинулся на кожаную спинку кресла. В этот самый момент диктор, закончив сводку и понизив тон, объявил: «And now, the end is near…» Фрэнк Синатра. Бархатный, глубокий голос зазвучал до боли знакомо, с привкусом ленивой элегантности ушедшей эпохи — тех далеких времен, когда обыватели еще умудрялись романтизировать войну, а офицерскую честь считали чем-то незыблемым. В этой старой записи, Эрвину казалось, звучала какая-то смесь ностальгии со скрытой насмешкой. Словно сам Синатра знал, что все их великие иллюзии рано или поздно развеются. «I did it my way…» Эрвин, практически не моргая, устремил взгляд в окно, где тёплый утренний свет скользил по полированным крышам автомобилей, по выбеленному асфальту и отражался в линиях реактивной разметки. Отныне все чаще, глядя на этот утопичный мир, Эрвин ловил себя на совершенно постыдной, даже преступной для кадрового офицера тоске по настоящему, довоенному времени своего детства. Хотелось вернуть те дни, когда можно было увидеть настоящие, не вылизанные сервисными роботами до состояния гербария парки, почувствовать не прошедший ведомственные фильтры запах прибитой грозой пыли и мокрой земли. Теперь весь мир вокруг — вплоть до этих аккуратно высаженных вдоль забора одинаковых декоративных туй — стал слишком рафинированным, пластиковым, словно его наглухо накрыли глухим стеклянным колпаком. И Смит, несмотря на всю свою выправку и железный авторитет, с каждым днем чувствовал себя все более уставшим от этой вечной, затянувшейся на долгие годы игры в атомное превосходство. Прикрыв тяжелые веки, Эрвин позволил себе одну короткую секунду покоя. Он думал о том, что вся эта чистота, вся эта показная гармония… все это был только фасад, за которым на самом деле не крылось ничего, кроме политических амбиций, тактических схем, расходных материалов и бесконечных приказов. Тех самых, которые неустанно строчатся в теплых кабинетах Пентагона, даже близко не представляя, как эти директивы будут выполняться в полевых условиях руками простых солдат. Под хриплое завершение песни Эрвин поднялся с кресла, поправил форму и вышел из кабинета. Впереди его ждал рутинный гарнизонный день. Та самая иллюзия порядка, за которой еще можно было спрятаться от собственных мыслей. На плацу уже вовсю шла тренировка. Новички неуклюже двигались по разметке, отрабатывая боевые манёвры в условиях имитации повышенного радиационного давления, а у края поля, наблюдая с непроницаемым лицом, стоял Аккерман. Эрвин подошёл ближе, скользя взглядом от одной фигуры на плацу к другой, на ходу оценивая ритм и слаженность маневров. Всё было как обычно. Всё, кроме Леви. Капитан застыл у самой кромки поля как вкопанный, с чуть опущенными плечами, перекрещенными руками на груди и абсолютно пустым и нечитаемым взглядом, и молчал. Даже когда один из новобранцев, задыхаясь, откровенно перешел на шаг в надежде, что никто не заметит, Леви не сделал замечания — вообще ничего не сделал, продолжая гипнотизировать пустоту вплоть до бетонного забора периметра, словно вся эта коробка новобранцев перед ним была из прозрачного стекла. Ещё вчера Эрвин заметил, что Леви будто бы немного исчез. Не буквально, разумеется — Аккерман исправно выполнял свои обязанности, закрывал рапорты вовремя, говорил ровно столько, сколько требовалось. Но в самом его молчании, казалось, стало больше веса, будто внутри него происходило что-то, чему ещё не находилось выхода. «…and more, much more than this…» — слова из песни вдруг прозвучали на подкорке. Он знал Леви достаточно давно, чтобы списать это состояние на банальный недосып или молчаливое недовольство качеством личного состава, ведь его тот обычно никогда не проглатывал. Это будто бы была та самая тревога, которую сам Эрвин ощущал всё острее с каждым днём. Ощущение, что привычный ритм событий неумолимо сбоит, а весь этот отлаженный государственный механизм вот-вот пойдет вразнос из-за какой-то скрытой поломки. Похоже, Леви тоже это чувствовал. Возможно, он, как и Эрвин сам, уже не мог притворяться, что всё было как прежде. — Доброе утро, капитан, — негромко обозначил свое присутствие Смит, останавливаясь рядом. — Командир, — коротко, по-военному отчеканил Леви, даже не повернув головы в сторону начальства. — Что-то не так?  В ответ Эрвин получил лишь порцию тяжелого молчания, щедро разбавленного мерным топотом по бетону да рваным, удушливым сипом из-под пластиковых шлемов фильтрации. Леви оставался неподвижен, но Эрвин успел поймать, как пальцы капитана едва уловимо, судорожно сжались на сгибе локтя. — Всё по расписанию, — выдавил Аккерман наконец, как-то ровно и пресно. — Просто день такой. Просто день. Эрвин на секунду нахмурился, задержав тяжелый взгляд на профиле капитана, но развивать тему и лезть в душу с допросом не стал. Плавно развернувшись на пятках, он взял курс в сторону технического ангара. Была ли то паранойя или нет, но спиной он почти отчетливо чувствовал на себе чужой тяжелый взгляд — хотя, скорее всего, ему просто так казалось. Тяжелая дверь ангара разошлась в стороны с характерным пневматическим шипением, и Эрвин шагнул в прохладный полумрак помещения, сразу услышав знакомые голоса. — Я тебе точно говорю, Майк, это ни разу не таракан! Это был высокоскоростной нано-шпион, замаскированный под таракана. Они тестируют на нас свои игрушки! — голос Ханджи звенел в пространстве, точно закипающий чайник. Она энергично размахивала планшетом, тыча в экран с мутной фотографией, на которой угадывался размазанный силуэт насекомого, увеличенный до пиксельной абстракции.  Майк подпирал плечом раскрытый люк реакторной шахты, вперившись взглядом в монитор с параметрами давления. Из отсека вовсю поднимался легкий, сухой жар. — Это был таракан, Ханджи, — без особого интереса произнёс он.  — Ты нюхал его, а? — с вызовом прищурилась она.  — Я нюхал коридор, где ты его раздавила, — спокойно парировал Захариус. — Химический состав стандартный, биологический. — Ты слишком слепо веришь своему носу, Майк! — насмешливо фыркнула Ханджи. — А вот я привыкла опираться на чистую науку! Я тебе говорю, это китайская разведка, тестируют на нас свою передовую биомеханику!  — Твоя биомеханика размазалась от одного удара ботинком, Ханджи. Китайцы бы расстроились, — усмехнулся Майк. Эрвин негромко прочистил горло и заземлился рядом с парочкой. На губах его мелькнула мимолетная улыбка — этот абсурдный шпионский спор о раздавленном насекомом парадоксальным образом казался единственной нормальной, живой вещью за всё утро. Ханджи собиралась что-то доказать Майку, но обернулась и осеклась на полуслове, уставившись на командира. Ее брови удивленно поползли вверх, за стеклами очков проснулся живой, исследовательский интерес. — О, Эрвин! — протянула она, подозрительно прищурившись и склонив голову набок. — Хорошо выглядишь! Ты улыбаешься, что ли? Или это новые флуоресцентные лампы так удачно отражаются? А мы тут как раз решаем важный вопрос по поводу насекомообразных агентов. — Если это действительно агенты, пускай для начала научатся не попадаться, — ответил командир, проходя мимо верстаков, и уголок его губ снова дернулся в подобие улыбки. — У меня сегодня ночью был кошмар, Эрвин, — картинно пожаловался Майк, возвращаясь к показателям датчиков. — Снилось, будто Центр по ошибке выдал Ханджи ключи доступа к военному спутнику на орбите. — Это был научный эксперимент! — с искренним возмущением замахала руками Ханджи. — Ты тогда спалила к чертям половину пустыни Мохаве, — хмуро буркнул Захариус. — Во-первых, не пустыню, а абсолютно малонаселенный полигон. А во-вторых, ты же сам потом признал, что я извлекла ценнейшие телеметрические данные для министерства! Пока спор разгорался с новой силой, Эрвин отошёл к массивному рабочему столу. Поверхность верстака была наглухо погребена под ворохом чертежей, силовых схем и каких-то выцветших, пожелтевших калек. Внимание его привлекла странная для штабного ангара комбинация: среди трёх планшетов и папки с классификацией энергооружия сиротливо ютился прозрачный пластиковый контейнер с пончиками — Ханджи, видимо, снова затащила сюда еду, потому что в столовую ходить было некогда. На крышке красовалась стандартная армейская этикетка, с мелкими буквами: «Синтезатор вкуса: ваниль-корица, код 712-Р. Термостабильность: 12 часов. ГМО-ноль. Аллергенов не обнаружено (на 97%)». Смит лениво подцепил пальцами и скинул пластиковую крышку. От суррогатной выпечки моментально пахнуло чем-то далеким, почти из детства, но сквозь искусственную ваниль и корицу тут же пробился жесткий, знакомый до оскомины химический привкус синтетики. Впрочем, на вкусовые качества еды Эрвину уже давно было все равно. К любому приему пищи он относился как обычной дозаправке организма, которую просто необходимо делать, чтобы тело продолжало работать. — Кстати об экспериментах, — не унималась Ханджи, — лазер вчера, по-моему, повёл себя чертовски интересно! Вы видели, как луч отклонился вправо при втором импульсе? Это же не ошибка стабилизации, это что-то другое!  — Что бы это ни было, оно оставило кратер в бетонной стене размером с мою ванну, — заметил Майк.  — А у тебя большая ванна? — с искренним интересом уточнила Ханджи, подавшись вперед. — Нет. Просто ты драматизируешь.  В этот момент тяжелая дверь отсека отъехала в сторону, и в полумрак ангара зашел Леви. Подойдя прямиком к верстакам, он с невозмутимым выражением свалил на стол поцарапанный шлем фильтрации с треснувшим щитком. — Зоэ, твои ненаглядные протеже из третьего взвода умудрились свернуть дыхательный клапан на тактическом маневре, — сухо бросил он. — Почини, пока они себя не перетравили. — Эй, они не мои протеже, они просто увлеченные ребята! — Ханджи тут же подхватила шлем, с профессиональным азартом крутя его в руках и заглядывая в трещину щитка. — И вообще, Леви, если бы ты не гонял их по плацу как в последний день Помпеи, пластик бы выдержал! Майк, подлей-ка чаю нашему грозному капитану, а то от него за версту веет недосыпом и жаждой трибунала. Аккерман на это лишь глухо фыркнул. Явно не в настроении препираться, он уже собирался выйти обратно, как Эрвин с хлопком закрыл папку на столе и перевёл взгляд на подчиненных. — Сегодня в три часа совещание по проекту с лазерами, — сказал Смит. — Центр пришлёт инженеров и офицеров из Министерства атомной стратегии. Просьба ко всем: на время визита ведем себя как цивилизованные кадровые солдаты. — То есть не тыкать в гостей Гейгером, — вздохнула Ханджи. — И не зажимать бедных мальчиков-инженеров в углу, выпытывая секретные чертежи реактора, — хмыкнул Майк, выразительно посмотрев на нее. — В идеале — вообще запереть вас двоих в вентиляции, чтобы вы не позорили часть, — ровно подытожил Леви. Эрвин ухмыльнулся, и на секунду между всеми четырьмя повисла лёгкая, почти домашняя тишина. В этот момент на экране терминала, встроенном в стену, замигали строчки новостных сводок: «Северная экспедиция США завершена. Успешная установка инновационного реактора на арктическом шельфе». И тут же, следом, побежала другая строка: «В Арктическом регионе зафиксирована магнитная аномалия. Комментарии Пентагона: нет причин для беспокойства». — Уже третья за неделю, — бросил Майк, кивнув подбородком на мерцающий монитор.  — Нет причин для беспокойства, — вслух повторил Смит. — Слова, которые обычно означают обратное. 

***

Когда Эрвин перешагнул порог зала совещаний, то самое тянущее, мазутное напряжение, которое мурыжило его с самого подъема, навалилось с новой силой. Слабое, зудящее гудение люминесцентных ламп и сухие щелчки настенных часов — обычно такие мелочи терялись в привычном шуме служебной рутины, — но сегодня он улавливал их слишком отчётливо, как удары по нервной системе.  Бетонный зал находился ниже уровня земли, аккурат под центральным крылом штабного корпуса. На зачищенных стенах скалились тяжелые литые эмблемы Пентагона, Нацгвардии и Министерства атомной стратегии. Эрвин сел на одно из мест за овальным столом. Слева от него лежало краткое досье на проект, а справа — папка с детализированными чертежами лазерного оружия. Он машинально, чисто на автомате пролистал несколько страниц: названия моделей, схемы охлаждения, протоколы испытаний. Всё это казалось неактуальным, почти ненужным на фоне того смутного, неоформившегося чувства, которое сидело под кожей. Смит вскинул подбородок, когда в зал размашистым шагом зашел седой, плотно сбитый генерал из Пентагона. Следом за ним, как две тени, просочились двое в строгих гражданских костюмах — впрочем, походка их сразу выдавала военных. Замыкал эту процессию представитель Министерства атомной стратегии — мужик с хищными, рублеными чертами лица, ввалившимися глазами и едва уловимым, едким шлейфом госпитального антисептика, словно его только что выдернули из секретной подземной лаборатории. — Господа офицеры, — генерал со стуком припечатал к столу массивную папку. — Начнем без прелюдий. Экспериментальный проект по лазерному оружию сегодня не обсуждаем. Повестка изменена.  Эрвин внутренне подобрался, расправил плечи, и только успел подумать о том, что чутье его действительно не подводило, как на стене вспыхнула объемная голографическая карта. Сизое свечение отображало Центральную Азию, после чего картинка резко увеличилась, выдавая крупным планом север Монголии — труднодоступный район озера Хувсгэл, сплошь испещренный радиометками тактических координат. Граница между зонами влияния Китая и США теперь выглядела не как привычная тонкая, условная линия, а как рваная, прожженная дуга. — Прошлой ночью наши подразделения полностью завершили наступательную операцию в Монголии, — без единой эмоции объявил генерал. — Редкоземельное месторождение в Хувсгэле отныне находится под стопроцентным контролем американских войск. Китайские регулярные формирования спешно отступили вглубь материка. Крупных потерь с нашей стороны не зафиксировано. — А по новостям, как обычно, ни слова, — лениво протянул полковник Закклай, сидевший по правую руку от Эрвина. — Центральная пресса взахлеб штампует выпуски про новые модели «Плимута» да мусолит внезапную кончину какой-то голливудской старлетки. Информационное затмение. Цивилизация, конечно же, не должна знать, что две ядерные державы сцепились за уран прямо у границы коммунистического блока.   — Насколько мне известно, эта операция не была одобрена Советом Национальной безопасности, — глухо вставил свои пять копеек морской офицер с дальнего конца стола, хмуро разглядывая голограмму. — Приказ на выдвижение упал по «особому каналу». — Белый дом? — спросил кто-то.  — Нет комментариев.  Эрвин чувствовал, как между строк официальных формулировок начинают читаться полунамёки. Операцию действительно провернули максимально тихо. Ни одного прямого упоминания по радио Смит не припоминал, разве что в закрытых сводках мелькали скользкие, обтекаемые фразы про «плановое маневрирование на дальних рубежах». — И каков ответ? — негромко спросил он, буравя взглядом генерала. Слайд на стене сменился. Сизая Монголия растаяла, и теперь перед офицерами развернулась безбрежная, мертвая акватория Тихого океана, чуть восточнее Мидвэя. Прямо на жидкой голографической глади зловеще пульсировали три жирные красные точки, снабженные короткими, сухими подписями: «Испытание-ЦЗ-1», «ЦЗ-2», «ЦЗ-3». И сегодняшняя утренняя дата напротив каждой. — Меньше шести часов назад Китай в экстренном порядке провел три глубоководных ядерных подрыва, — генерал обвел зал тяжелым взглядом. — Мощность зарядов, по оценкам наших сейсмографов, составила от десяти до двадцати мегатонн в тротиловом эквиваленте. Последний залп они дали всего в ста пятидесяти милях от нашей главной стратегической линии обороны в Тихом океане. По факту, господа офицеры, Пекин только что взорвал самую убойную бомбу в человеческой истории, испытанную в мирное время. Напрямую у нас под носом. Под тяжелым дубовым столом Эрвин до белых костяшек сжал руку в кулак. Он знал, что такое значит.  На экране смазанно сменились кадры: белая, ослепительная вспышка, потом ядерный гриб, медленно расползающийся в стороны, и облако в виде колонны, уходящее в верхние слои атмосферы. Весь зал на мгновение намертво погрузился в глухую, могильную тишину — лишь кто-то шумно, надсадно выдохнул сквозь зубы. Один из инженеров, сидевший в дальнем конце стола, вдруг резко поднялся со своего места и уверенно заговорил: — Это уже не просто демонстрация силы, а прямой сигнал! — Формально они называют это учениями, — спустя паузу продолжил генерал. — Но по факту нам выкатили жесткое предупреждение. Они хотят, чтобы мы уяснили: если мы перешли черту в Монголии, то они свою черту тоже перешагнут без малейших колебаний. И они уже начали это делать. Спецслужбы фиксируют множественные точечные нарушения канадской границы на крайнем севере. Пока — силами мобильных диверсионных групп. — И что Центр предлагает? — спросил один из офицеров. Вперед шагнул представитель Министерства атомной стратегии, поправляя манжеты пиджака. — Наше сотрудничество с Национальной гвардией сменяет вектор. Прототипы лазерного оружия доставлены и протестированы. Мы признательны вашему батальону и лично вам, майор Смит, за оперативное содействие. Но теперь речь не о лазерах. Мы официально вступаем в принципиально новую фазу. Учитывая резкое обострение геополитической обстановки и необходимость купировать активность противника на северном плацдарме, правительство считает необходимым провести зеркальные ядерные испытания в приграничной зоне. Экран снова сменил картинку, и теперь на нём высвечивались скалистые хребты на севере аннексированной Канады, а под ними — сухая, официальная строка: «Зона 14. А-кластер. Ликвидация угроз и фиксация периметра». У Эрвина внутри в один миг всё похолодело. Эта ледяная волна махом прошла от груди до самых кончиков пальцев. Канада. Эрвин не вспоминал об этих территориях всерьёз уже давно. С тех самых пор, как пять лет назад Штаты формально «приняли её под защиту» после экономического коллапса и серии диверсий. За этим мягким, почти заботливым словом «защита» скрывался мрачный факт: страна потеряла суверенитет. На севере строились американские базы, юг контролировался промышленными синдикатами, а любые локальные восстания канадцев жестко, с кровью давились силами гвардейских карательных отрядов. И теперь… теперь они собирались взрывать там горы.  Эрвин почувствовал, как во рту закипает оцинкованная горечь. Он слишком хорошо умел читать между жирных штабных строк. Какие, к черту, «зеркальные испытания» на собственной территории? Вашингтон просто панически боялся признать, что китайский авангард сумел закрепиться на севере Канады. Объявить об этом официально означало мгновенно начать Третью мировую войну. Вместо этого Белый дом принял циничное, страшное решение: накрыть прорвавшегося врага спецзарядом прямо там, выдав колоссальный взрыв за «плановые тесты». — Предлагается наземное испытание в диапазоне десяти-пятнадцати мегатонн, — монотонно продолжал атомщик. — Подразделения Национальной гвардии должны будут обеспечить охрану, зачистку эпицентра и контроль за последствиями. Проведение испытаний возможно на следующей неделе.   В зале моментально сорвало резьбу — присутствующие заговорили все разом. Кто-то тихо, со злым матом наклонялся к уху соседа, кто-то, наоборот, срывался на повышенные тона, открыто исходя желчью. Эрвин слушал этот штабной гвалт, не перебивая и методично впитывая каждую реплику, но сам в диспут принципиально не лез. Он слишком хорошо понимал, что словами сейчас ничего изменить было нельзя. Правительственная машина пошла в разнос. — Какие, к черту, испытания?! Там же в долинах до сих пор канадские деревни остались! Как ведомство планирует решать вопрос с экологическим фактором и заражением? — прорвался сквозь общий галдеж чей-то истеричный голос. — Мы эвакуируем местное население в рамках протокола, — сухо, без запинки отчеканил генерал. — А наши люди? Кто встанет рядом с этим адом?  — Для выполнения задачи Центру потребуется один из линейных батальонов Нацгвардии. Окончательный выбор ведомство сделает уже завтра, — обронил генерал почти будничным, канцелярским тоном. Эрвин на мгновение прикрыл тяжелые веки. Перед его внутренним взором с пугающей четкостью сразу возникли лица подчиненных — Ханджи, которая при любом раскладе сгорала бы от жгучего научного интереса; Леви, молча застывший у тактической карты и буравящий ее своим мертвым, нечитаемым взглядом; сержанты штаба, уныло склонившиеся над очередными ведомостями. И… эти пацаны, рекруты, которые еще понятия не имели, что такое настоящий адский жар термической волны. Никто из них не был готов оказаться на дистанции прямого удара, когда небо над головой начинает заживо гореть и плавиться. Никто. — Критерии отбора уже согласованы и утверждены, — монотонно добавил ученый из Министерства, поправляя папки. — Нам нужен обкатанный в поле командный состав, максимальные показатели дисциплины, высший уровень допуска к стратегическим операциями и наличие командования с опытом.  Услышав этот уставной перечень, Эрвин впервые за всё время летучки физически почувствовал, как ладони стали ледяными. Скрывать очевидное перед самим собой было глупо: все пункты этой расстрельной директивы до последнего слова указывали на его батальон. А еще он с пугающей отчетливостью понял, что именно штабные стратеги называют «контролем за последствиями». На севере Канады не просто «испытают» бомбу. Туда сбросят термоядерный заряд, чтобы одним ударом выжечь укрепившийся китайский авангард. Но взрыв не уничтожит всех — кто-то выживет в складках местности, в бетонных дотах канадских баз или глубоких ледяных расщелинах. И вот тогда в этот тлеющий, сочащийся радиацией ад и швырнут их подразделение. Им предстоит прочесывать дымящиеся руины, вступая в ближний бой с уцелевшими, обезумевшими от лучевой болезни китайскими солдатами, которым уже нечего терять. Стрелять в упор в радиоактивном дыму, пока под берцами плавится скальная порода, а дозиметры захлебываются мертвым треском от сильнейшего электромагнитного импульса. Но главное — они должны будут гарантировать абсолютную, могильную тишину. Ни один китайский пленный, ни один труп в чужой форме, ни одно свидетельство того, что США применили ядерное оружие против реальных людей, не должны будут покинуть Зону 14. Батальон должен будет стать и палачом, и гробовщиком этой тайной бойни. И если радиация добьет выживших гвардейцев на обратном пути — Вашингтон это тоже вполне устроит, ведь мертвые не разглашают государственные тайны. — Господа, — Смит заговорил, умудрившись сделать свой голос кристально спокойным, но твёрдым. — Ядерные подрывы в зоне аннексированной территории — это сигнал не только внешним силам, но и внутренним. Мы говорим о демонстрации силы, но рискуем породить эскалацию, которую уже не сможем остановить. Ответа не последовало. Офицеры, сидящие вокруг, только бросали на него взгляды — кто соглашающиеся, а кто — раздражённые. Именно в тот момент Эрвин с пугающей ясностью осознал, что та самая тонкая грань между уставной дисциплиной и абсолютным безумием, на которой еще кое-как держался весь этот мир, только что с сухим треском лопнула у него на глазах.

***

Вечер опустился на базу тяжёлым, плотным покрывалом. За окнами стремительно густели сумерки, небо с каждой минутой темнело, наливаясь сине-фиолетовыми тонами, в которых тонули силуэты далеких высоток. О том, что дежурная жизнь в части еще хоть как-то теплится, напоминали разве что редкие включенные прожекторы вдоль глухого бетонного периметра — гарнизон переключился в режим ночного энергосбережения. Где-то вдалеке гудел генератор, в казарменных зданиях мерцали окна, а с улицы доносились отголоски чужих разговоров — всё это звучало глухо, отстранённо, словно из другого мира. Эрвин сидел в своём кабинете с выключенным светом. Старый приемник на столе давно заглох, выплюнув напоследок порцию статического треска, и последние пару часов Смит провёл за бумагами, почти не вникая в их содержание. Мысли не отпускали. Он не ел. Не знал, сколько прошло времени. Под ребрами сидело одно тугое, не отпускающее напряжение, которое с каждым часом становилось всё тяжелее. Стрелка часов подрагивала у отметки десять, когда командир наконец заставил себя подняться из-за стола, чувствуя, как ноют плечи от долгой неподвижности. Ему нужен был воздух. Выйдя из кабинета, он миновал пустой гулкий коридор и поднялся на крышу административного корпуса — туда, где в дневные часы офицеры штаба иногда выходили обменяться парой слов и перекурить. Сам Эрвин к табаку питал стойкое отвращение. Еще в академии он уяснил, что сигаретный дым не успокаивает нервы, а только сушит горло и обеспечивает головную боль. На чужие предложения прикурить он всегда отвечал сухим отказом, предпочитая просто стоять чуть в стороне, с наветренной стороны. На крышу он приходил исключительно ради того, чтобы поймать редкие минуты тишины вне душных кабинетов. Сегодня на высоте поддувал лёгкий ветер, не сильный, но колючий, он забирался под воротник, заставляя невольно передёргивать плечами. Ночь стояла ясная, прозрачная, и над самым горизонтом тонкой россыпью пролегала рваная полоса Млечного пути — точно царапина на стеклянном куполе, за пределами которого, казалось, не было ничего, кроме бесконечной пустоты. Эрвин подошел к парапету и тяжело навалился грудью на холодные железные перила, сделав глубокий, до боли в легких, вдох. Он всматривался в чернильную темень внизу — туда, где за ломаной линией бетонных строений, за вышками караула и за мертвыми ангарами арсенала начиналась глухая пустошь. Где-то там, за сотни миль на север, в обледенелых канадских ущельях уже ждала своего часа зона будущих испытаний. — Поздновато для прогулок, — раздался сзади негромкий, хрипловатый голос. Эрвин обернулся. В полумраке, у надстройки, подпирал плечом бетонную стену Леви. Руки его были глубоко утоплены в карманы полевой куртки, а плечи чуть вздернуты, должно быть, от холода. — Я думал, здесь никого не будет, — ответил Эрвин, чуть обескураженно. — Бессонница? — Не выспишься, когда на базе весь день суета. Да и… — Леви отлип от стены и сделал пару шагов вперед, став рядом у перил и устремив взгляд в глухую темную даль. — Ты весь день как призрак, Эрвин. Что там было на совещании? Командир сжал пальцы на холодном металле. Пауза вышла чуть длиннее, чем нужно было. — Обычные инструкции. Ничего, чего бы ты не слышал раньше. Капитан, к немому облегчению Смита, не стал настаивать, позволив сырой ночной тишине, изредка пробиваемой порывами ветра, заполнить пространство между ними. — Ты сам-то как? — спросил он спустя минуту, покосившись на Эрвина. — Выглядишь так, будто сейчас на запчасти развалишься. Эрвин выдавил из себя слабую, горькую усмешку: — Настолько заметно? — Ну, остальным, может, и нет, — Аккерман снова отвернулся к темноте. — Но я-то вижу. Леви произнес это без лишних эмоций, но что-то в его интонации заставило Эрвина посмотреть на него внимательнее. В тусклом, косом отсвете далекого прожектора лицо Аккермана, с его правильными точеными чертами, показалось Эрвину высеченным из дорогой слоновой кости. Да, под глазами его залегли тени бессонницы, да, он выглядел усталым, но не сломленным. Как всегда собранным. — Ты когда-нибудь думал, — неожиданно даже для самого себя сказал Эрвин, — что будет, когда всё это закончится? — Война? Эрвин кивнул. — Без понятия, — выдохнул Леви. — Мои мозги не заточены строить планы на будущее, где нет войны. А ты? Эрвин помолчал. Внутри него было так же выжжено и пусто, как и на том краю базы — где ночь уже поглотила землю. — А я, если начистоту, больше всего хочу забыть, как выглядят эти залы совещаний, — тихо, почти интимно признался Эрвин, и его пальцы сильнее сжали холодную перекладину. — Уехать куда-нибудь на дальнее побережье, завести собаку, обычную, преданную. И больше никогда в жизни не вскрывать секретные папки с отчетами и не слушать радиосводки. — Звучит как утопия, командир, — после секундной паузы обронил Леви. — Именно потому и хочется. Капитан помолчал с минуту, а потом коротко хмыкнул в воротник куртки: — А я бы, наверное, открыл какую-нибудь мелкую мастерскую. Обычную, не военную. Инструменты, дерево… Чтобы работа была простая и понятная, и не нужно было никому отдавать приказы и нести за всех ответственность. — У тебя бы точно получилось, Леви, — тихо, но абсолютно уверенно подвел черту Эрвин. Капитан лишь слегка повел плечом, уходя от лишних комплиментов, и они снова замолчали. Впрочем, тишина между ними уже давно не ощущалась, как неловкая. — Завтра утром, — внезапно снова заговорил Эрвин, — перед сменой. Потренируемся? Леви повернул голову. — В шесть? — В шесть. — Буду. Эрвин кивнул и снова посмотрел вперед, на ломаную линию черного горизонта, где в сырой мгле мигали красные предупреждающие огни заброшенных вышек. Тихая сентябрьская ночь казалась обманчиво невесомой, почти нежной — тем самым хрупким затишьем перед бурей, в которую уже начал входить мир. Смит не знал, сколько ещё таких ночей у них осталось. И решил не думать об этом.