Дела сердечные

Они встречаются на рассвете, когда мир вокруг ещё погружён в серый цвет, будто на тонкой границе во время сотворения чего-то непостижимого. — Бонжур, мадемуазель Спектра! — Здравствуй, Художник! У Спектры переливающиеся на солнце крылья, радуга вместо волос и тонкие руки. Изящная и прекрасная, летящая над верхушками деревьев, она похожа на самую красивую бабочку и ангела одновременно. Художник не знает никого красивее Спектры, потому что красивее её быть невозможно. Спектра никогда не соглашается ему позировать. Смеётся в ладошку. — Лови мгновение, Художник! И Художник ловит. Спектра незримо присутствует в каждой его картине: бликом на поверхности реки, ярким цветком, затерявшимся в траве, тонким лучом солнца среди листвы. Её красота становится частью каждой его композиции. Её свет — его радость, её свет — его жизнь. И каждая картина Художника — его не брошенный вовремя взгляд, не обращённая улыбка, так и не сказанное слово. Произнести вслух всё, что так хочется, нельзя по соображениям, приближённым к божественному, но можно написать — краской на холсте. В картинах нет никакого обмана. В искусстве тоже. Спектра вообще недоступна Художнику. Спектра даже не муза — что-то намного выше, за гранью сознания. То, что она зовёт его ласково, беззлобно-снисходительно другом — само по себе величайшее чудо. Но описать его — значит написать слишком большую и подробную поэму, с этим бы даже Поэт не справился. Спектру саму по себе ни описать, ни написать невозможно. Глядя на Спектру, парящую под небом, он чувствует то, что описать может одним приходящим в голову выражением: La douleur exquise Поэтому Художник лишь разводит краски в свете, которым она его благосклонно одаривает. И этого более чем достаточно.