Восстание Занпакто в Уэко Мундо

…Впрочем, Айзен был не единственным, кому сегодня пришлось столкнуться с тягостными воспоминаниями давно забытого прошлого. В своих покоях Ичимару Гин стоял у окна, в которое не светило фальшивое солнце, подвешенное Айзеном под куполом Лас Ночес. Окна его скромного обиталища выходили наружу, открывая живописный вид на бесконечную белую пустыню с редкими кварцевыми деревьями. Необъятные просторы мира пустых освещал призрачный свет полумесяца, застывшего в темно-серых, почти черных небесах, среди неподвижных облаков. Сейчас на «лисьем» лице Гина не было привычной, хитрой улыбочки. Как раз наоборот – оно казалось удивительно серьезным. Сосредоточенным. Почти как в тот день, когда он в компании Айзена и Тоусена покидал Общество Душ, возносясь в небеса в потоке светового луча, сгенерированного одним из Меносов. Узкая рука с выступающими на запястье косточками и тонкими сетями вен, прекрасно видимых под бледной, почти полупрозрачной кожей, лежала на пустой рукояти занпакто. Пальцы привычно ласкали холодную гарду, а мысли хоть и витали вдали от Уэко Мундо, но были связаны с тем, что произошло здесь несколько часов назад. Несмотря на недоумение, которое он разыгрывал при первой встрече с Шинсо, Гин точно знал, почему воплощение его духовной силы отказывается вступать с ним в диалог. Знал, и не мог ее винить. В конце концов, он сам сделал выбор и теперь был обязан принять его последствия. Гораздо больше его удивил тот факт, что Шинсо вообще пожелала предстать перед ним. Ее поступку он не мог найти ни одного подходящего объяснения. Это тревожило и, одновременно, интриговало Ичимару, побуждая отправиться в путешествие по закоулкам своей памяти... …Тот день начался вполне обыденно. Разве что выдался чересчур пасмурным. Но это нисколько не беспокоило маленького Гина, ведь у него выдался настоящий праздник. Ему удалось раздобыть своего любимого лакомства – сушеной хурмы! А такая удача выпадала выросшему на улицах Руконгая мальчику ой как не часто. Поэтому, несказанно довольный Ичимару, сияя лихой улыбкой, пробирался по лесу. Босые ноги по щиколотку утопали в мягкой траве. Сумрачный свет пасмурного дня с трудом пробивался сквозь густой полог листвы и между широкими, шершавыми стволами сгустился таинственный сумрак, наполненный шорохами и смутными тенями. Гин без труда пробирался по неверным лесным тропам, изящно лавируя среди ветвей и не забывая обходить усеивавшие землю сухие листья и веточки, которые могли бы зашуршать или хрустнуть под ногами. Привычка двигаться бесшумно буквально въелась в кровь мальчика, ведь от нее частенько зависело не только пропитание, но и сохранность его же собственной шкуры. Жестокие законы уличной жизни рано научили его скрытности. Однако в лесу Гин мог практически не опасаться нападения. Люди не любили сюда приходить, считая это место «дурным» и «гиблым». Поговаривали, что под сенью сплетающихся словно арки ветвей исчезла, по меньшей мере, дюжина неосторожных путников. А кое-кто даже клялся, что собственными глазами видел здесь самого настоящего пустого! Однако, эти рассказы, больше походившие на самые обыкновенные страшилки, ничем не были подтверждены и Ичимару посмеивался над теми, кто слишком сильно верил в них. «Чего бояться-то? – рассуждал мальчик, продолжая путь к своей цели. – Как будто мы все и так уже не умерли…». Ему же здесь нравилось. Сумрачно, тихо и по-своему красиво. Свет и тени превращали лес в поистине причудливое место, с колоннами в виде стволов деревьев и арками из их ветвей. С темно-темно-зелеными коврами мягчайшей травы и бассейнами прудов. В этом лесу было здорово. А главное – здесь никого не было. А раз здесь никого не было, то и хурму некому было отнять! Эта мысль не могла не радовать маленького Гина. По дуге обогнув довольное широкое лесное озеро (на берегу которого в детстве любил предаваться раздумьям Айзен), мальчик выбрался на свою любимую поляну с массивным камнем в центре, из-под которого брал начало холодный, кристально-чистый родник. Он уже собирался устроиться на широком пне и приступить к трапезе, как вдруг остановился и принюхался. На севере явно что-то горело. Но это был не обычный лесной пожар. К запаху гари примешивался другой: сладковатый, но при этом оттененный странной горечью. Так могла пахнуть только смерть. Мальчик насторожился и сделал осторожный шаг в ту сторону, откуда доносился запах. — Не ходи туда! – тихий и словно шипящий голос заставил его сжаться, втянув голову в плечи. — Но... почему? – Гин обернулся и увидел Белую Леди именно там, где и ожидал. Она стояла, прислонившись к камню, бледная, но вместе с тем ослепительно-яркая на фоне окружавшего их сумрака. Ее лицо было суровым, а глаза сверкали и их блеск был подобен бликам света на острие клинка. Ичимару попятился в недоумении. Обычно Белая Леди была такой ласковой и заботливой. Она приходила на эту поляну чтобы поиграть с ним, дать ему совет или ободрить его, если он нуждался в поддержке. С ней ему было интересно и весело. И даже тот факт, что таинственная девушка с белоснежными волосами не открывала ему своего имени, нисколько не печалил Гина. Ведь она обещала, что непременно скажет ему, когда он будет готов. Белая Леди была замечательной, и она уж точно никогда ничего ему не запрещала. Не говоря уже о том, чтобы повысить на него голос. — Если ты пойдешь туда, то никогда уже не будешь прежним, – заявила девушка, зачерпнув горсть воды из родника и наблюдая как она стекает между тонких бледных пальцев, а ее капли сверкают будто бриллианты. — Я не понимаю… – честно признался Гин, нервно улыбнувшись. Он все еще надеялся, что это окажется загадкой, наподобие тех, которые любила загадывать Белая Леди. Но лицо собеседницы осталось серьезным. — Если ты пойдешь туда, то изменишься навсегда и никогда уже не будешь таким, как прежде. И ничто вокруг тоже не останется прежним. – мальчик пожал плечами, вернувшись обратно к пню. Если она говорила так, у Ичимару не было никаких оснований ей не верить, хоть он и не понимал ее слов. Впрочем, это тоже не было проблемой: его таинственная знакомая частенько отвечала загадками. Да такими сложными, что это частенько ставило его в тупик. Усевшись на своем любимом месте, Гин попытался было «заняться» хурмой, но от чего-то даже любимое лакомство не лезло ему в горло. Дым недалекого пожарища щекотал ноздри, раздувая подспудное чувство тревоги. Похожее на подкожный зуд ощущение того, что рядом происходит что-то неправильное, непоправимое. Он... должен был пойти туда и увидеть все своими глазами. Посидев так с минуту часа мальчик не выдержал и направился на север. Но не успел он пройти и полумили, как беловолосая красавица вновь появилась перед ним, преграждая дорогу. — Не ходи! – повторила она, и в ее голосе, как и в глазах звенел холодный металл. — Отстань! – грубо отмахнулся мальчик оббегая девушку в кимоно и следуя дальше из чистого упрямства. — Ты уже не сможешь вернуться к прежней жизни, – напутствовала Белая Леди, но он не слушал ее, все ускоряя и ускоряя свои шаги, не заботясь о скрытности передвижения. Она появилась пред ним еще несколько раз, бледной тенью мелькнув в сумраке леса, но Гин проигнорировал ее. Запыхавшийся, он на полной скорости выбежал из чащобы, чтобы оказаться на высоком пригорке с крутым склоном, у подножия которого стоял сожженный дом. От некогда прочного строения остались одни головешки, да несколько покосившихся, обугленных столбов, поддерживавших треугольный скат крыши. Тревожный запах здесь был невыносим. Он исходил из дома, в котором, вероятно, сгорели все его обитатели. Понаблюдав за пожарищем, Гин пожал плечами. «И почему мне нельзя сюда идти? Неужели она думала, что вид обгоревших тел потрясет меня? Как будто я раньше не видел мертвецов». Поколебавшись немного Ичимару решил приблизиться. Тихо сбежав с холма он обошел обгоревший дом по периметру и увидел… девушку примерно своего возраста со русыми, отливающими рыжим цветом и испачканными сажей волосами. На ней не было ничего кроме темного юката. Очевидно, она выбежала из здания в самый последний момент. Почувствовав его приближение, девушка застонала и открыла глаза. И, взглянув в ее огромные, бледно-голубые очи ,Гин отчетливо понял, что Белая Леди была права. Ничто уже не будет как раньше, потому что ради нее он пойдет на что угодно и все за нее отдаст. Под неодобрительный взгляд беловолосой красавицы, наблюдавшей за ним из-за покрытого копотью столба, Гин склонился над девушкой и, заметив что она выглядит истощенной, протянул ей сушеную хурму. Любимое свое лакомство. То, чем он ни за что и ни с кем бы не поделился до сего момента. А еще, бросив растерянный и слегка виноватый взгляд в сторону Белой Леди, он понял, что его поступок стал первым камнем той стены, что когда-нибудь вырастет между ними и разрушит их отношения… …Очнувшись от воспоминаний Ичимару невесело усмехнулся и тихо прошептал в пустоту своих покоев: — Я понимаю, что прошло уже более ста лет, и уже слишком поздно сожалеть о чем-то… Я не знаю, много ли значит для тебя мое запоздалое раскаяние, но… прости меня, Шинсо... - И в ответ тихим шипением ядовитой, изготовившейся к броску змеи, над его ухом раздался приглушенный женский голос: — Никогда, бака! – Гин резко развернулся. Его распахнувшиеся глаза льдисто-сверкали, отражая бледный свет Луны, а погасшая было улыбка вновь расцвела на бледных губах, сделавшись даже более широкой чем раньше. Он добился своего. Он победил. Пробился сквозь непробиваемую стену молчания и отчужденности, которую воздвигла вокруг себя Шинсо. Дело сдвинулось с мертвой точки и шинигами имел полное право гордиться собой… …и опасаться за собственное здоровье и безопасность. Ведь стоящая перед ним беловолосая красавица тоже это поняла и была не в восторге от от того, что ее провели. Металлические глаза сверкали нешуточным гневом. Тонкая ладонь взлетела в явном намерении влепить нагло ухмыляющемуся Ичимару хлесткую пощечину, но, неожиданно передумав, зарылась пальцами в шелковистые, переливающиеся в лунных лучах волосы мужчины. Испытывая почти непреодолимое желание прикоснуться к воплощению своего занпакто, Гин протянул руку и очень осторожно запустил руки в волосы Шинсо, пропустив сквозь пальцы светлые пряди. А затем, осмелев, притянул ее к себе и обнял, а она не стала препятствовать, а лишь ответила на объятие. В укрытых тишиной покоях прозвучал тихий смех. Его? Или ее? Это было уже не важно...