Порочная гордость

Эта любовь не дожила до утра... И до зимы она не дожила... И намотав немалый километраж, она ушла искать - другой рай... Эта любовь не дожила до семьи... И до детей она, не дожила, До волосков не дожила седых... За то дождём холодным пролилась...

Никто не знает лучше, как жить, нежели тот, кто смог перейти бурю, минуть ураган и в порыве чувств расплескать свою горечь на самых родных и близких людях. Все мы, порой, совершаем ошибки, и нет предела нашему совершенству. Ведь мы, словно странники. Бредем от одного жизненного очага к другому, в поисках пропитания…эмоционального пропитания, необходимого для того, чтобы двигаться дальше. И нет ничего сильней, нежели потребность того самого желания двигаться. Равнодушие губит. Губит и гедонизм. От всего этого нас спасает лишь эгоизм. Ведь эгоизм – это не зло, его не стоит бояться, его стоит принять, почувствовать в себе. Губит эгоцентризм, плевок в душу тому…или той, которые жизнь готовы отдать, лишь бы услышать твое не отречение любви… Словно гонимый зверь, загнанный охотником в предсмертную клетку, он терзал ее тело, оставляя после себя ярко-синие отметки. Его пальцы, железными прутьями сковывали хрупкие девичьи бедра, направляя их к себе, помогая своей жертве насаживаться на член снова и снова, извлекая для себя максимум удовольствия. Ее стоны были сладкими ломтями сахарной ваты, с невиданной слаженностью ложившимися на мужской язык, когда Никлаус, в порыве экстаза, срывал очередной поцелуй с малиновых уст своей подопечной. Толчок за толчком, они приближались к финишу, и в очередной раз, смяв ладонью упругую грудь, Клаус буквально вытолкал из себя ее имя, кончая медленно и обильно, вместе с ним, окунулась в волну страстей и девушка, прижимаясь струнно натянутым телом к мужской груди. - Это было божественно, - спустя две минуты глубоких вдохов-выдохов, произнес мужчина, откидываясь на слегка взбитые подушки. Кэролайн лишь кивнула, не в силах выговорить подай слово. Приятная нега растеклась по всему телу, а ощущение наличия подле себя любимого мужчины подкрепляло сладостное тепло. Она улыбнулась, поворачиваясь к нему лицом, а после, проведя языком по его шее, удобно прилегла на мужскую грудь. - Ты говорил с Элайджей? – Кэролайн необходимо знать ответ, не смотря на неподходящий момент, не обращая внимания на только их интимный момент. - Говорил, - выдохнул Никлаус, блуждая полуприкрытыми глазами по натяжному потолку. – Он ничего не будет делать. Коротко. Ясно. И нет больше ничего и никого. Вся любовь зря. И лишь гулкая чечетка сердца свидетельствует о том, что миг спасения подруги потерян. - Почему? – она едва выдавливает из себя слово измученного вопроса, вместе со слезами, впитывающимися его кожей, пахнущей еще не выветрившимся парфюмом. - Это слишком сложно, Кэрри, - «заводит» старую песню Никлаус, но не насмеливается или, не удостаивая ее своим взглядом. - Ты хоть понимаешь, что ей только восемнадцать, - она всхлипывает, снова и снова, безнадежно молясь на жестокую несправедливость этой жизни для юной девушки. - И что? – холодно. Но ведь ему и присуща эта холодность, а еще безразличие. - Ты же обещал, - хватаясь за последнюю спасительную соломинку, блондинка вырывается из его объятий и быстро скользит к краю кровати. - Я ничего не обещал, Кэролайн, - отрезал Клаус, принимая сидячее положение и спиной опираясь о резной выступ изголовья. Прохлада лакированной поверхности и вырезанные на ней композиции из птиц, жестко впиваются в кожу мужчины и это, словно отрезвляет его от нахлынувшей злости от упреков подопечной. - Он не двадцатилетний мальчишка, - обуздывает он свой гнев, - ему далеко не двадцать. Ему тридцать два. Он самостоятельный, самодостаточный человек с многомиллиардным состоянием и грузом ответственности пред определенным кругом людей. Элайджа не может рушить все это из-за девчонки, которая сама не понимает, чего хочет. - Под «определенным кругом людей» ты имеешь в виду Элизабет?! – запоздало осознала блондинка и громкий, даже тревожно-некомфортный смех заполнил его спальню. – Это ведь из-за этой сучки Элайджа не смог взять меня под опеку, а поэтому я была вынуждена провести большую часть своей подростковой жизни фактически взаперти. Провожая, пусть и редких, но все-таки приезжающих посетителей к одноклассникам-счастливцам взглядом затравленных и брошенных детей, душась смесью творога и пресного несладкого теста, которая должна была бы быть в идеале рождественским пирогом….или же печеньем. Из-за нее, мой опекун? – она не кричала. Вот только лучше бы повысила голос, как несколько минут назад. Просто этот ее осуждающий, такой детско-обиженный голос давил на виски, сжимал кожу ржавым обручем, обмотанным по краям чувством вины, ведь, по сути, не Элизабет виновата в такой прошлой жизни Кэролайн, а он, Клаус. Если бы не его упрямство, цинизм, безразличие, эта белокурая малышка, еще совсем девочка, не плакала бы, не упрекала незнакомую ей женщину, которая на самом деле и правда сука, но все - же не заслуживает такого обращения и отзывов просто из-за того, что она уже получила свое. «Бесплодие. Без известных способов лечения». Вот и плата за то, что когда-то не захотела приютить под крышей своего дома сироту, так рано познавшую горечь утраты. - Ответь мне, Клаус, - вырывая его из раздумий, просит она, - ответь хоть что-нибудь, только не молчи. В моей жизни и так хватало молчаний и недомолвок. Ответь. - Прости меня, - и больше ни слова. Клаус, откинув прикрывающее его по пояс одеяло, встал с кровати, становясь спиной к девушке. Немой ответ? Или просто нежелание отвечать и вести дальше дискуссию? Хлопок двери, ведущей в ванную, отрезвил ее. Но боль разгорелась еще больше. Но, теперь болело не только за подругу. Теперь болело и за себя. Еще совсем недавно он обещал, что все уладит. Обещал поговорить. А теперь что? Игнор. А ведь это значит, что и она для него незначима…..

***

- Ты готова, Катерина? – она вздрогнула, ведь кроме Него, больше никто ее так не называл уже довольно давно. Отец стоял у двери, пряча виноватый взгляд от шоколадно-карих, заплаканных глаз дочери. Она не винила его. За что? Сегодня день ее помолвки. На заднем дворе семейного особняка Гилбертов собралось несколько десятков самых влиятельных и богатых людей Нью-Йорка. Сливки общества. Это обозначение уже приелось Кэтрин, ведь мать последние несколько дней только и повторяла о пафосе и перспективах вхождения Кэт в эти «сливки». Но, его там не будет. Она знала. Чувствовала. Ощущала острую потребность в этом человеке, которого не видела неделю. С того самого «события» в саду. Надежда на спасение растаяла и убежала последними ручейками весенней оттепели. Осталась лишь неизбежность. - Прости меня, Кэтти, - брюнетка заметила виновато-извиняющийся взгляд отчима и просто покачала головой, жестом прося не продолжать. - Я еще буду счастлива, папа. Просто нужно время. Нет. Она больше не была счастлива. Даже спустя время. Хотя, и времени у нее не было. Была только боль и разочарование. Ничтожная реальность. Ее любовь не дожила до утра. Правда, она об этом еще не знает.

***

Кэролайн еще пребывая в объятиях Морфея, сквозь сон услышала звук чего-то бьющегося. Несмотря на отдаленность ее комнаты от первого этажа и хорошую звукоизоляцию стен, звук был удивительно четким. Словно за стеной. Но, за стеной только комната Никлауса. Значит буйствует. Плевать. После их разговора в его спальне прошла неделя. Все это время они не то, что не общались, но и не виделись. Кэролайн пресекала все попытки мужчины наладить разговор или встречу. Через два дня он понял ее тактику и пошел в загул. Пьянствовал. Трахал каких-то шлюх в той самой комнате, где совсем недавно дарил ей наслаждение. Мстил. Какая ирония. В этом весь Никлаус Майклсон, его величие и одновременно низость. Завлечь в свои сети, пообещать весь мир и будто в подтверждение, показать его частичку, а после все забрать. Угнать, как доскональный гонщик понравившийся автомобиль. Еще сегодня помолвка Кэтрин. Кэролайн не получила приглашения, как и Бонни. Но, она и не желала. Лишь недавно говорила с Кэт, просила простить, что ничего не смогла сделать, на что получила короткое и лаконичное «Забудь». Опять бьющийся звук. Скрежет рассыпавшего хрусталя, встретившегося с паркетом. И крик. На этот раз Кэролайн испугалась. Подорвавшись с кровати и на ходу набросив на себя банный халат, она вылетела из спальни, рывком открывая соседнюю дверь. Слова недовольства запеклись на искусанных губах, а небесно-голубые глаза распахнулись то ли в ужасе, то ли в неизвестности происходящего. Он сидел на полу. Подпирал стену. Рядом сотни разбросанных осколков, растекшиеся лужицы светло - коричневого напитка. Руки, сжатые в кулаки, сочащаяся кровь, стекающаяся багровыми реками по всей длине его рук, видимо из-за порезов на ладонях. Потерянный взгляд, врезавшийся в картину напротив, где изображены Элайджа, Кол и Ребекка, нарисованные им. Странно, она раньше не замечала это полотно. Удивительно живые образы. Нет. Кровь. Его кровь, стекающая по локтям. Кэролайн подбежала к мужчине, присела напротив него на корточки, перед этим откинув в сторону несколько больших осколков. - Клаус, ты дурак? Посмотрит на меня, Клаус, слышишь, Клаус, - она вонзила руки в его плечи, тормоша, пытаясь привести в сознание, избавить от остекленевшего, безразличного выражения лица. – Господи, что случилось? Ник, ты меня пугаешь, - пытаясь достучатся до него с помощью жалости, прокричала она, тряся его снова и снова. – Да посмотри ты на меня, черт бы тебя побрал. - Я думал, что уже наказан, - слишком отчужденно, холодно, даже страшно, что заставило ее упасть на колени, игнорируя резкую боль от рвущих нежную кожу крупиц стекла. - Я не понимаю тебя, Ник. Объясни мне, прошу. - Думал, что наказан смертью родителей, презрением любимой женщины, холодностью этого мира и людей в нем. Если бы ты знала Кэр, как я ошибался, - измученная, печальная усмешка поработила его уста. – Их больше нет, Кэролайн. И будто поясняя его страшные слова, голос диктор из работающего телевизора эхом отбился от каждого угла просторной комнаты «И вернемся к главным новостям дня. Сегодня утром, приблизительно в 6:50 по местному времени около въезда на Бруклинский мост, страшная авария забрала жизни трех человек. По предварительной информации, которой располагают журналисты, автокатастрофа унесла жизни троих членов семьи Майклсон. Сильное лобовое столкновение с выехавшим на встречную полосу грузовиком, привело к тому, что джип Майклсонов превратился в металлом, и только чудом не загорелся. Девушку, предполагаемо, Ребекку Майклсон выкинуло из машины. Она умерла по дороге в больницу. Двое мужчин, а именно Элайджа и Кол Майклсоны, скончались на месте. Водитель грузовика отделался испугом и легким сотрясением мозга. Как уже сообщалось раньше, полиция несколько часов пытается связаться с Никлаусом Майклсоном, братом погибших, но пока безрезультатно. Никто с друзей или знакомых не может предположить, где он находится – в городе или же за ним. Пока только адвокат Майклсонов и жена покойного Элайджи Майклсона Элизабет прибыли в полицию…..». Как она все это прослушала до конца – осталось загадкой. Наверное, шок. Дыхание участилось и лишь едва слышное, срывающееся с губ «Нет…нет…нет» говорило о том, что девушка не превратилась в каменную статую. - Знаешь, Элайджа говорил правду, новости возвращают нас в реальный мир. Больше ему ничего не было нужно. - Господи, Бекка…., - давилась слезами, хватала ртом воздух, но не сдержалась и зарыдала так громко, что кажется, затряслись люстра и оконные стекла. Плакала…Плакала о ушедших и таких молодых душах. Прижимала к груди Клауса, словно маленького одинокого ребенка, стоя перед ним на коленях, пытаясь перенять хотя бы тысячную частичку его боли. Гладила его сотрясающиеся от рыков плечи, баюкала, но больше не просила быть тише. И когда он, спустя двадцать минут бросился к двери, дрожащими руками набирая чей-то номер, чтобы снова и снова и снова услышать «Ваш абонент недоступен» и так по три раза, не препятствовала, поспешила за ним. Боялась. На самом деле боялась, что он уйдет и не вернется. Ведь ему больше нет, ради кого жить……