Порочная гордость

Сегодня было пасмурно. Тучи время от времени разливались промозглым дождем, капли тяжело ударялись по керамической черепице кровли дома, ровными струйками стекая по плотно зашторенным стеклам окон. В камине, пламенным строем потрескивали поленья. Витиеватые струи дыма хаотично ползли в дымоотвод и растворялись в серой небесной глади – тоскливо и одиноко, как и души людей, совсем молодые, ушедшие несколько дней назад. Вытянув ноги, Клаус восседал в глубоком мягком кресле, прямо напротив камина. Тепло, исходившее из очага горения, заставило его щеки, скрытые за недельной щетиной, покрыться нездоровой красностью, а в глазах отплясывали отблески огня – словно черти, затеявшие нечистые шалости. Потрепанный, измученный, с полубезумным, огненным взглядом, мужчина был похож на Дьявола, готового приступить к разрушениям с минуты на минуту, без предупреждений или военных кличей. Подливала масла в огонь и его одежды. Черный, как вороново крыло, костюм, такая же рубашка и лишь золотистые часы, плотно обхватывающие запястье, немного разбавляли весь опасливо-понурый внешний вид. Старинные часы, под деревянной оборкой, показывали полдевятого утра, но мужчина уже сбился со счета, сколько выпил. На столике, разместившемся по правую руку от кресла, стояла полупустая бутылка спиртного. Бурбона, кажется, которая еще несколько часов назад была закупорена и хранилась в самом дальнем закутке его винного погреба. Там, года два назад, ее оставил Элайджа, выкупив на каком-то лондонском аукционе. Для чего он берег бутылку, стоящую баснословную сумму – неизвестно. Но, теперь она ему уже точно не понадобится и Клаус также об этом не узнает. Граненый стакан, который Майклсон крутил в длинных пальцах, поблескивал в языках пламени и мужчина, не спеша, никуда не торопясь, делал глоток за глотком, чувствуя, как высоко градусная жидкость опаляет губы, «сушит» горло, выжигает пищевод. Хм…что же это по сравнению с душевной болью, полупьяно, думалось Никлаусу пока рука потянулась к очередной порции бурбона, половину плеская в стакан, половину проливая на отполированную поверхность стола. Глаза неистово жгло. Но, теперь уже непонятно от чего: от несколько подряд бессонных ночей, от несчетных порций спиртного или от слез, которых он больше не стыдился и проливал, кажется, до водного истощения организма. Голова, склоненная на бок. Спина, упирающаяся в бархатную обивку кресла, скрещенные ноги. Так бы сидел и сидел. Жаль, этого не будет. Сегодня похороны. Сегодня сырая, пропитанная влагой и слезами земля, примет в свой вечный плен три тела. Родных людей, которые были для Никлауса всем. А теперь, лишь былая пыль. Душевная боль. Безучастное бдение несколько дней подряд в своей спальне, переливая спиртное из бутылки в стакан, а после, наполняя им собственный организм, словно пытаясь заглушить хоть немного, совсем чуть-чуть ту боль, которая сковывала, обездвиживала, от тоски забивала дыхание. Он даже кричал, выл волком, вот только легче не стало. Кто-то взял на себя подготовку к похоронам. Кажется, его адвокат, и жена Элайджи, Элизабет. Кто-то заказал похоронный зал, все до мельчайших деталей, вплоть до поминального обеда, который, по настоятельству все той же Элизабет состоится в городском доме Эла, где последние несколько недель жил Кол и часто появлялась Ребекка. Он тоже хотел вместе с ними в сырую землю. По правде говоря, эта желание посещало его все чаще и чаще, только что-то сдерживало. Когда-то Бекка уверяла, что самоубийство – грех. Самый большой грех, больше порочности или гордыни. Может быть, это и останавливало мужчину от такого поступка. А еще, совсем маленькая, глупая девчонка, которая пленила его сердце – всегда и навечно. Кэролайн. В эти несколько дней, пока велось расследование, и тела его семьи находились в морге, она не отходила от Клауса, не покидала. Будто боялась, что если покинет, хотя бы на секунду – найдет его бездыханное тело. Никлаус не отзывался, не говорил с ней. Молча, провожал взглядом, стеклянных от слез и печали, глаз, клал голову девушке на колени и послушно, словно маленький ребенок, прислушивался, как она перебирала прядки его жестких волос, что-то шептала, успокаивала и порой, даже говорила, что все, еще будет хорошо. Он видел, как она страдала. Плакала. От ее всхлипов, Клаус просыпался посреди ночи, ведь Кэролайн, все те дни, после смерти его родных до похорон, даже спала в его комнате, на его груди и щедро орошала соленой влагой мужскую кожу, которая впитывала всю горечь и женские страдания. - Ник, - Кэролайн тихо позвала его, легонько тормоша за плечо. – Милый, хватит, нам скоро ехать. Клаус устало поднял глаза на девушку, из-под полуприкрытых посоловелых век, осматривая блондинку. Ее лицо так же измученное и уставшее, глаза потухшие, ранее румяные щеки впалые. Кажется, за эти несколько дней, она потеряла несколько килограммов, и все это ушло со слезами. Тоскливости придавало и черное, ниже колен, платье, с аккуратным декольте, отделенным кружевами. Ни грамма косметики, подпухшие, красные глаза и нос – несомненно, она проплакала и эту ночь. Правда, Клаус не помнит. Сегодняшнюю ночь он провел здесь, попивая бурбон, утопая в обрывках воспоминаний и время от времени подбрасывая в камин сухие поленья. - Я знаю, Кэр, - хрипло отозвался мужчина, ставя стакан на стол и подаваясь вперед, опершись руками о колени и обхватывая руками голову. - Мне нужно пару минут. Я приму душ и переоденусь. Он поднялся со стула и, немного пошатываясь, развернулся к двери. Кэролайн, видя нетвердую походку опекуна, подскочила к нему, хватая под руку и удерживая, чтобы Майклсон не свалился на пол. - Все хорошо, милая, я не упаду, - хмыкнул Никлаус, но немного привалился к хрупкому телу девушки. Она осторожно, вкрадчиво утирая слезы, отвела Клауса в его спальню. Помогла снять пиджак. Затем завела в ванну. Неспешно, холодными пальчиками расстегнула перламутровые пуговицы на рубашке, после сбросила и ее. Пряжка ремня поддалась довольно легко и лишь тошно лязгнула, режа скрипящим звуком по слуху, уставшему от постоянных рыданий. Он действительно в своих действиях был похож на ребенка. Подчинялся каждому движению миниатюрной девушки и когда ее ладонь, невесомым толчком направила его в сторону включенного душа – беспрекословно выполнил ее требование, становясь под теплые струи воды – не холодной, но и не горячей. Вода отрезвляла, и сознание медленно прояснялось. Уходивший алкоголь уступал место тяжести того, что случилось. Жидкость смешалась с совсем нескупыми мужскими слезами и Кэр, услышав скрежет его зубов, которые он сцепил, чтобы не выпустить нового крика, не сбрасывая платья, вошла к нему в душевую кабинку и положила ладони на его плечи, прижалась к нему всем телом со спины и успокаивающе обвила торс. - Еще все будет хорошо, Ник, - вновь и вновь, давясь слезами, повторяла блондинка, - мы справимся, ты обязательно выкарабкаешься. Я люблю тебя, слышишь? Ее слова утопали в шуме водяных потоков, и Клаус крепко сжал ее ладони, сомкнувшиеся на его животе. - Я люблю тебя, Кэр…

***

Ее тело содрогалось от неистовых, но беззвучных рыданий. Голова покоилась на подушке, заправленной в шелковистую наволочку, а черные волосы беспорядочно рассыпались, скрывая почерневшее от горя лицо. Она не видела света несколько дней. Не открывала тяжелые гардины, умышленно не пропуская в спальню греющих лучей солнца. Ей больше не надо тепла. Тот, кто должен был согревать – ушел навечно. Оставил, так и не сказав самого главного. Оставил сиротой, в разбитых чувствах, вечно одинокой…и не только ее. - Кэтти, - после тщетных стуков в дверь и не получив разрешения, чтобы войти, Елена сама вошла в спальню сестры, тихо поставив на прикроватную тумбочку поднос, загруженный несколькими тарелками под колпаками и дымящимся шоколадом. – Тебе нужно поесть, милая. Кэтрин вновь не отозвалась, лишь сильнее сжала подушку побелевшими пальцами, и протяжный всхлип заполнил тонущую до этого в тишине комнату. Она не будет есть. Ведь еда – это залог силы. А ей не надо силы. Она больше не хочет. Опять попытки Елены вылились в напрасность, и тяжело вздохнув, она ни с чем намерилась покинуть комнату, но была остановлена осевшим голосом сестры. - Ты ведь знаешь когда похороны? - Да, - тихо ответила она, закаменев около дверного приема. - Скажи… - Кэтрин… - Я сказала - скажи, - не поворачиваясь к Елене, потребовала брюнетка. - Сегодня…в два. Кэролайн звонила. Не смогла приехать, боится, что Клаус что-то сделает с собой…