Порочная гордость

Его никто никогда не жалел. Годы, прожитые в смятенном чувстве одиночества, преследовали его постоянно. Даже теперь, в двадцать семь. И сейчас, стоя напротив трех свеженасыпанных могил из грязи и мелко дробленного камня, он смотрел как-то потерянно и даже не верующее на надгробные глыбы, ровные поверхности которых были исписаны тремя самыми дорогими, самыми любимыми и родными именами в его жизни. Имена и годы жизни на сером граните, покрытые самыми теплыми и чистосердечными словами, которые раньше он так редко говорил – «Любимым, единственным братьям и сестре! Всегда и навеки ваш, Ник». Он сам попросил написать именно эти слова. Сначала там должна была быть другая надпись, что-то от друзей, родных, близких. Но, внезапно, его осенило. А ведь кроме него больше никого нет: ни друзей, ни родных, ни близких. Ни-ко-го. Только пепел былых дружб, который развеялся вместе с печальной новостью, постигшей весь город. Конечно, ведь не каждый день хоронят фактически целую семью. Широко известного и почтенного мецената, бизнесмена и просто хорошего человека Элайджу Майклсона, взбалмошную, но готовую поддержать всех и вся Ребекку Майклсон и вечно молодого, развязного, но, по правде говоря, неплохого парня Кола Майклсона, который и не пожил, только-только вошел в кураж. Людей сегодня было не меряно. Прессу из-за этических соображений оставили за пределами кладбища, даже близко не подпуская к похоронной процессии. Охрана Элайджи оцепила кольцом место проведения церемонии. Клаус стоял совсем рядом с зеленым покрывалом, которое накрывало только что ископанную землю. Три гроба уже опустили в ямы, и теперь Отец предлагал сказать прощальное слово друзьям и родственникам. Кто-то что-то говорил. Кажется, это была жена Эла, Элизабет. Захлебываясь слезами, она навзрыд, повиснув на руке своего брата, просила покойного мужа о чем-то ее простить, клялась, что не хотела, если бы знала, что так получится – прокляла бы собственную жизнь, но все бы сделала ради счастья Элайджи. Клаусу захотелось рассмеяться ей в лицо, вот так внезапно, поддавшись порыву. Его остановила боль в руке – это Кэролайн, видимо заприметив недобрый блеск в его глазах, крепче стиснула локоть мужчины, а потом отпустила, нежно поглаживая покалывающее от ее ногтей место. Никлаус внимательно всмотрелся в лицо подопечной. - Не надо, - одними губами, умоляюще, прошептала блондинка и он кивнул, как бы заверяя не волноваться. Девушка кивнула в ответ и снова взглянула перед собой, делая вид, что вслушивается в прощальные речи пришедших на похороны. Его переполняли самые противоречивые чувства. Перед красными от слез и бессонницы глазами калейдоскопом мелькали картинки с их детства. Как он, Эл, Кол и Бекка были маленькими, играли, ссорились из-за пустяков и долго, целых полчаса, могли не разговаривать. Странно, но первым всегда не выдерживал именно он, Клаус. Не любил молчаливости, всегда стремился мириться. Свадьба Элайджи, проходившая под предлогом «Так надо». Вот только кому оно было надо – осталось неразгаданным. Возможно, Эл даже любил свою жену, но никогда никому об этом не рассказывал. Первая операция Кола, выпускной Ребекки, ее грезы о семье и детях. Клаус не мог вспомнить только одного – когда они все вместе собирались последний раз. Как не напрягал память, но картинка все никак не хотела вырисовываться. Или просто не было чему рисоваться. Ведь последние несколько лет, они только то и делали, что ссорились, в чем-то друг друга обвиняли, пытались что-то доказать. Он все откладывал попросить прощения, откладывал на «потом». А это потом так и не наступило и уже не наступит. У самого уха послышался всхлип Кэролайн и он вновь посмотрел на нее. Сейчас, ее взгляд был направлен не на гробы, а куда-то мимо всего этого, в сторону старых крон дубов, величественно склонивших свои тяжелые ветви к земле. Там, в тени, стояла одинокая фигура, девичья, укутанная в черную кофту, с растрепанными волосами и с прижатыми к губам руками. Она, наверняка, сдерживала громкие рыдания, то ли кого-то боясь, то ли просто не желая привлекать к себе внимания. - Это Кэтрин, - внезапно отозвалась блондинка, кивнув в сторону той самой девушки. – Я тебе о ней рассказывала. - Я помню, - глухо пробормотал Никлаус на миг пересекаясь взглядом со скорбящей вдалеке брюнеткой. – Она знакомая Эла…была. Кэролайн согласно кивнула, и слезы опять потекли по впалым щекам. Казалось, она уже выплакала все, что могла, всю соленую влагу, весь скорбный яд, что в ней был, но это было лишь иллюзией. Она плакала и плакала. Теперь уже не кричала, не просила, не обвиняла, просто беззвучно плакала. Наверное, так и надо скорбить по молодым душам, Клаус просто не знал, поэтому принимал все, как должное. Кто-то предоставил слово и ему. Осознавая, что сейчас должен сделать, Никлаус обвел взглядом всех присутствующих и молча покачал головой, а затем, кивнув гробовщикам, чтобы закапывали ямы. Ему нечего сказать перед собравшейся толпой. Братьям и сестре, он сказал уже все, остальные пусть думают, что хотят. Удар лопат переклинивался с глухими ударами небольших горсток земли, которые люди, по традиции, бросали на крышки гроба. Это сделал и Никлаус. Сделал и на минутку застыл перед глубокими пропастями, которые через несколько минут навечно скроют в себе его семью. Теперь уже всю. - Пусть она тоже это сделает, - внезапно прошептал Клаус остановившейся за его спиной Кэролайн. – Она тоже имеет право, Элайджа говорил о ней…однажды. Девушка поняла, о ком он и поэтому, ничего не спрашивая, подвела к поредевшей процессии Кэтрин, которой, кажется, было все равно, куда ее ведут, почему и зачем. Ей удалось захватить горсть вязкой земли со второго раза. Просто онемевшие пальцы дрожащей руки все никак не хотели сжиматься, словно вовсе не холодный песок, они должны были взять, а раскаленную лаву. - Кэт, - Кэролайн приобняла девушку и заставила бросить несколько грудок в ямы, последней была Элайджи и брюнетка окаменела не в силах пошевелиться. - Если я сделаю это – значит, он уйдет…уйдет навсегда. А я так не могу, не могу, Кэр. Понимаешь? - всхлипывала брюнетка, опираясь на плечо подруги. - Не могу… - Кэтрин, - Форбс взяла ее ладонь в свою, и заставила разжать пальцы. – Чтобы приобрести – надо отпустить. Кэт, милая, он заслуживает того, чтобы ты его простила…Простила и отпустила. Жила дальше. Он бы этого хотел. Кэтрин повиновалась. Повиновалась, и больше не сдерживая себя, уткнулась в плечо подруги, выплескивая всю боль, всю горечь, весь страх свершившийся потери. Было не просто больно – сердце рвалось на тысячу и тысячу ошметков, душа выла в истерике, но наружу лились только слезы, всхлипы, только соленая вода, приправленная любовью, несказанными словами, обещаниями, признаниями. - Спасибо, что был, - прежде чем уйти, удерживаясь за руку Кэролайн, хрипло проговорила Кэтрин и, бросив скользящий, полный сочувствия взгляд на Клауса, ушла прочь. Клаус наблюдал за двумя хрупкими фигурками, скрывшимися в тени многовековых дубов, поглядывая, как несколько мужчин проворно махают лопатами. - Вот и все, - поджал он губы, и, прежде чем уйти вслед за любимой женщиной, ладонью утер слезы и сказал: - Спасибо, что жили. Я буду помнить вечно!