Как сойти с ума за пять секунд?

      Мы вышли на пустынную улицу, и автобус, лязгнув дверьми, с рычанием рванул прочь, оставив нас одних под ледяным дождём перед воротами в чужое проклятое прошлое.       Тишина обрушилась на нас, будто кто-то выдернул шнур из самого мира. Лишь монотонный стук капель по жестяной крыше остановки да приглушённое «кап-кап» с прохудившегося водостока нарушали безмолвие, пропитывая одежду до нитки леденящей влагой. Единственный фонарь над нами мигал, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтое, болезненное сияние, в котором кружились пылинки-мошки. Дорога за спиной терялась в серой пелене тумана, среди скрюченных, почти безлиственных деревьев. Казалось, сам мир затаил дыхание в ожидании чего-то недоброго.       Перед нам возвышалась ржавая ограда с проржавевшими насквозь воротами. На перекошенной табличке едва угадывались буквы: «Приют «Лучик». Сохранились лишь «л», «ч», «и» и часть «к» Остальные сгнили вместе с оптимизмом. Прекрасно. Даже название сдохло наполовину.       — Ну и название, — пробормотала я, с силой отжимая промокший край капюшона. — «Лучик». Тут бы «Костёр у ада» куда лучше подошло.       — Ну и помойка, — протянул Фокси, почесывая затылок своим металлическим крюком с характерным скрежетом. — Надеюсь, внутри есть бар. Хотя бы сухой.       — А тебя не смущает, что это детский приют? — усмехнулась я, смотря, как он стряхивает с плеча каплю воды.       Фокси лишь тяжело и грустно выдохнул, разводя руками.       — Зато атмосферно, — усмехнулся Спрингтрап, его серые глаза скользнули по облезлым, покрытым чёрными подтёками стенам за оградой. Он стоял, подставив лицо дождю, будто наслаждаясь мрачной картиной. — Весёлый у меня отпуск выдаётся.       — Тебе бы отпуск на кладбище, — буркнула я, ёжась от промозглого ветра. — Декорации те же, только спокойнее.       Фокси фыркнул и с силой стряхнул воду с крюка, брызги разлетелись во все стороны.       — Корабль бы сюда. Хоть бы крыша над головой была, а не это непотребство.       — Лучше под дождём, чем под землёй, — вставил Фредди, деловито проверяя луч фонаря. Его палец нажал на кнопку, и яркий свет прорезал тьму, выхватывая из мрака клочья тумана. Его голос был спокойным, но даже он нервно поправлял свой всегда идеальный галстук-бабочку.       — Может, пойдём обратно? — подала голос Чика, обнимая себя руками. — Я не подписывалась на экскурсию по «Проклятым местам России».       — Вы же сами сюда рвались, — посмотрела я на курочку с кривой усмешкой. — Вот теперь и наслаждайтесь атмосферой. И вообще, мы просто проверим слухи, осмотрим здание и уйдём. Устраивать пикник сегодня не в наших планах, — напомнила я и бросила взгляд на одного ушастого непоседу, который уже подошёл к самым воротам.       — Поздно уходить, Чик, — ответил Спрингтрап, проигнорировав меня. — Автобус свалил. Теперь или сдохнем, или прославимся на «РЕН-ТВ». А слухи, — передразнил он, поднимая бровь. — если я увижу хоть одно «привидение», то сдамся и пойду работать экскурсоводом по кладбищам.       Я фыркнула и, собравшись с духом, подошла к воротам. Они стояли перекошенные, тяжёлая ржавая цепь висела на них агонизирующим змеём. Достаточно было одного лёгкого толчка плечом, чтобы ворота с жалобным, протяжным скрипом, похожим на стон умирающего животного, медленно поползли внутрь, будто нехотя впуская незваных гостей.       — Ну вот, — сказала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине, — добро пожаловать в «Лучик». Правила просты: не отстаём, не трогаем ничего подозрительного и не разговариваем с тем, кто не выглядит живым.       — А если выглядит живым, но не факт? — спросил Бонни, нервно теребя длинное фиолетовое ухо.       — Тогда беги, не оглядываясь, — без обиняков ответила я.       Мы двинулись вперёд неровной группой. Грязь под ногами чавкала и липла к подошвам, высокая заросшая трава хлестала по ногам, оставляя на мокрой ткани тёмные влажные полосы. Фонари выхватывали из тьмы клочки территории: облупленную стену, груду битого кирпича. Ближе к зданию старый асфальт давно потрескался, и из щелей торчали чахлые пучки бурой травы. Поодаль виднелись ржавые качели — одна сидушка висела на единственной цепи, вторая бессильно валялась в грязи. Слева, словно призрак прошлого, стояла полуразрушенная беседка. Скамейки вросли в землю, а покосившаяся крыша держалась на честном слове. Всё вокруг было пропитано ощущением… застывшего времени. Как будто оно здесь остановилось, сгнило и медленно покрывалось мхом. И мы пришли, чтобы его потревожить.       Внутри здания воздух ударил в нос — тяжёлый, липкий, пахнущий не просто гнилью и сыростью, а сладковатым душком разложения, смешанным с запахом старой бумаги и пыли. Коридор уходил в непроглядную темноту, и наши фонари, словно щупальца, выхватывали из мрака куски стен с облезшими детскими рисунками: кривое солнце, дом с трубой, дети с огромными головами и тонкими, как спички, руками. Некоторые рисунки были яростно зачёркнуты чёрной краской — будто кто-то не хотел, чтобы «они» смотрели. Я машинально прижала фонарь ближе к груди, чувствуя, как холодный пластик согревается от дрожи моих рук.       — Симпатичное местечко, — сказала я. — Хотите остаться на ПМЖ?       — Только если в номере «люкс», — отозвался Фокси, озираясь с явным неодобрением. — С видом на кладбище. И мини-бар обязателен.       — А мне кажется, здесь всё ещё… чувствуется кто-то, — тихо, почти шёпотом произнесла Чика, невольно прижимаясь к Бонни. Последний же в свою очередб покрылся легкой пунцовой краской.              Спрингтрап усмехнулся, и звук этот был грубым и резким в гнетущей тишине:       — Это называется «паранойя», дорогая. Обычно проходит после таблетки. Или трёх.       А вот мне не показалось. Воздух был не просто затхлым — он будто вибрировал, давил изнутри, словно само здание дышало и помнило всю боль, что здесь когда-то была.       — «Лучик», — тихо, почти про себя, процитировала я, — «место радости и тепла». Да, конечно. Только если радость — это грибок на стене, а тепло — от разложения.       — Может, тут хоть столовка уцелела? — с надеждой в голосе спросил Фокси, потирая живот. — Я бы не отказался от компота.       — Тебя не смущает, что этому компоту лет двадцать? — язвительно спросил Спрингтрап, проводя пальцем по покрытой пылью стене и смотря на грязный подушечек.       — Алкоголь с выдержкой! — парировал лис, блеснув единственным глазом.       — И мозги с плесенью, — не остался в долгу Спрингтрап.       Мы медленно продвигались по коридору, фонари дрожали в наших руках, отбрасывая прыгающие тени. Я старалась не смотреть по сторонам, но взгляд цеплялся за жуткие детали: старую куклу в углу с выдранным глазом, из дыры в голове которой торчала грязная вата; кривую надпись «НЕ СМОТРИ» на стене, выведенную чем-то тёмным; ржавый каток от коляски, намертво застрявший в трещине пола.       Я неосторожно сделала шаг вперёд, и луч моего фонаря задел маленький, полуспущенный детский мяч. Он с тихим шуршанием покатился, подпрыгнул и с глухим стуком ударился о стену. Все синхронно дёрнулись, как по команде.       — Господи, — выдохнула Чика, хватаясь за сердце. — Я сейчас точно сойду с ума.       — Поздно, — заметил Спрингтрап. — Мы уже в коллективном дурдоме. Просто не все это осознали.       — Если бы я знала, что «коллективный дурдом» буквально, я бы осталась дома досматривать сериалы, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как учащённо бьётся сердце.       Мы дошли до раздвоения коридора. На левой стене висела кривая, покрытая паутиной табличка: Спальня №2.       — Отлично, идём туда, — сказала я, пытаясь придать голосу твердости.       — А если там кто-то спит? — пискнула Чика, замирая на месте.       — Разбудим. Извинимся. Сбежим, — усмехнулась я.       Внутри комната выглядела хуже, чем я могла представить. Ржавые металлические кровати, похожие на скелеты, стояли криво, некоторые были завалены обломками штукатурки. Кое-где остались детские матрасы — серые, прогнившие, источающие запах затхлости и отчаяния. На полу, среди осколков стекла и мусора, валялась та самая кукла без глаза, и её единственный стеклянный зрачок смотрел в пустоту с немым укором. Рядом лежала открытка с детским корявым почерком: «С днём рождения, Кира». Бумага пожелтела и крошилась по краям, а чернила выцвели, будто и сама память об этом дне стремилась исчезнуть. Интересно, кто ты была, Кира? И почему у меня такое чувство, что ты всё ещё где-то здесь…       — Страшно, — пробормотала Чика, прижимая фонарик к груди так, что свет пробивался сквозь ткань её платья, окрашивая её в жутковатый фиолетовый отсвет.       — Это не страшно, — сказал Спрингтрап, облокотившись о дверной косяк с видом знатока. — Страшно — это когда в подвале вдруг включается радио и поёт детский хор. А это так, антураж.       — Спасибо, теперь я этого не забуду, — процедила я, с легкой ненавистью посмотрев на кроля. И как назло, в этот момент где-то сверху — раздался глухой стук. Глухой, тяжёлый.       Раз. Пауза, будто кто-то заносит молот. Ещё два. Туда-сюда. И снова по кругу. Мы переглянулись в гробовой тишине.       — Что это было? — шёпотом, сипло спросила Чика, её глаза стали круглыми от ужаса. — Наверное, крысы, — неуверенно сказал Бонни, сам не веря своим словам. — Большие.       — Ага, — буркнула я. — Крысы, которые ходят в ботинках сорок пятого размера. Или с молотками вместо рук. Лааадно, пошли проверим, — выдавила я, хотя каждая клеточка внутри вопила, чтобы мы развернулись и бежали.       Спрингтрап фыркнул, оттолкнулся от косяка и двинулся первым, его потрёпанные ботинки гулко стучали по голому полу.       — Ладно, народ. Если через пять минут я не вернусь — не ищите.       — А если вернёшься? — уточнил Фокси.       — Всё равно не ищите, — усмехнулся тот, уже скрываясь в темноте коридора.       Мы, как стадо испуганных овец, поплелись за ним. Лестница на второй этаж жалобно скрипела под нашим весом, каждая ступенька стонала и прогибалась, будто жалуясь на наше вторжение. На втором этаже было темнее, чем внизу. Луна едва пробивалась сквозь заляпанные грязью стёкла, её свет рассекался кружащей в воздухе пылью, создавая призрачные световые столбы. Вдоль стены тянулись двери — одни приоткрыты, и из них веяло могильным холодом, другие наглухо закрыты, будто храня свои секреты. Стук повторился — теперь уже громче, отчётливее, и казалось, что он идёт прямо из-под ног.       — Откуда звук? — спросил Фредди, нервно теребя галстук-бабочку. Его медвежьи уши напряжённо подрагивали.       — Вроде оттуда, — я показала фонарём на последнюю комнату в конце коридора. Её дверь чуть покачивалась, будто кто-то только что вошёл внутрь и не успел её толком закрыть. — Ладно, идём, — скомандовала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Мы приблизились плотной группой. Фокси поднял свой крюк в боевой позиции, Чика вцепилась в фонарик обеими руками, так что костяшки её пальцев побелели. Бонни принял глупую боевую стойку, выглядев так, будто готов схватиться с тенью. Спрингтрап же просто стоял в расслабленной позе, скрестив руки на груди. Ну да, ему нестрашно, он сам выглядит как вышедший на пенсию маньяк, да и всю жизнь провёл в хоррор-аттракционе.       Внутри комнаты, в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь разорванные занавески, стояла человеческая фигура — неподвижно, спиной к нам. Она была неестественно прямой, будто манекен, и на её плечи была наброшена светлая ткань, сливавшаяся с полумраком.       — О, чёрт, — прошептал Фокси, опуская крюк. — Это кто?       — Не похоже на призрака, — тихо сказал Фредди. — Слишком… плотный.       — Может, сторож или тот маньяк? — предположила Чика.       — Или его останки, — добавил Спрингтрап.       Я сглотнула комок страха, застрявший в горле.       — Может, просто уйдём? Нам тут явно не рады…       — Неееет, так неинтересно, — растянул Спрингтрап с хитрой усмешкой. — Ты же у нас смелая, наш бесстрашный лидер. Иди, узнай, кто это такой вежливый, что спиной повернулся.       Я уже мысленно строила маршрут для побега, но, конечно же, все взгляды упёрлись в меня. Твою мать…       — Что? Почему я? — прошипела я, чувствуя, как горит лицо.       — Ты главная, — ухмыльнулся Спрингтрап, делая изящный жест рукой в сторону фигуры. — Главная всегда идёт первой. Таков закон жанра.       — Ненавижу хорроры, — процедила я сквозь зубы и, отрезав себе пути к отступлению, сделала шаг вперёд. Стекло под ногами хрустнуло, издав оглушительно громкий звук в тишине, но фигура продолжала стоять недвижимо, будто не слыша ничего. Я злобно скосилась на одноухого, но ноги уже сами понесли меня вперёд, словно на автопилоте. Фигура стояла всё так же, будто вросла в пол. Свет моего фонаря, дрожа, выхватывал край его плеча и золотистые пряди — словно волосы. Чёрт, почему золотые? Я приблизилась почти вплотную. Сердце колотилось где-то в основании горла, отдаваясь глухими ударами в висках. Рука дрожала, но я, затаив дыхание, всё-таки коснулась его плеча. — Э-эй… вы… кто вы такой?..       Фигура резко обернулась.       На меня смотрело не человеческое лицо, а золотая морда медведя с пустыми, бездонными чёрными глазницами, в глубине которых горели две яркие, насмешливые точки.       — БУУУУ! — проревел он прямо в мое лицо.       Я заорала не своим голосом, инстинктивно отпрыгнула назад, фонарь вылетел из моих рук и с грохотом покатился по полу, отбрасывая безумные тени. Чика визгнула так пронзительно, что у меня на мгновение заложило уши. Фокси выругался на своём пиратском диалекте, а Спрингтрап отреагировал с присущим ему цинизмом:       — Вот чёрт… Голден?! Чтоб тебя!       Голден Фредди стоял перед нами, ухмыляясь во всю пасть, как будто не он только что чуть не отправил меня в реанимацию. Его глаза светились зловещим жёлтым светом, а на плечи была наброшена старая, серая от пыли простыня, которую он теперь сбрасывал с театральным флером.       — Привет, — протянул он тоном человека, пришедшего на вечеринку без приглашения, но уверенного, что его тут ждали. — Соскучились? Признайтесь, соскучились, — он прижал один палец к щеке и задорно подмигнул. Вот и впрямь ведёт себя как тот самый треугольный демон!       — Я тебя сейчас в урну засуну, — прохрипела я, чувствуя, как колотится сердце и дрожат колени. — Где ты всё это время был?!       — Проверка реакции, — невозмутимо ответил он, подбирая мою дрожащую руку и вкладывая в неё упавший фонарик. — Получилось?       — Ещё как! — крикнула Чика, всё ещё прижимая руки к груди. — Я чуть душу не выплюнула! И сердце сейчас выпрыгнет!       — Значит, работает, — довольно заключил Голден, его золотистая шкурка отлила в свете фонарей.       — Работает, — процедила я, с силой сжимая фонарик, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       — Ещё раз такое вытворишь, и уже я проверю твою золотую оболочку на прочность. Молотком. Как Спрингтрап в свое время.       Названный издал смешок.       — Я думал, вы оцените юмор, — невозмутимо ответил мишка, складывая простыню аккуратным квадратиком.       — Я чуть не умерла от твоего «юмора», — отрезала я, наконец переводя дух. — На месте. Без медицинской страховки и завещания.       Спрингтрап мрачно смотрел на него, скрестив руки на груди. Его единственное ухо дёргалось от раздражения.       — Ты хоть понимаешь, что тебя могли пришибить на месте, дурака кусок?       — Хотел проверить вашу готовность к неожиданностям, — без тени вины пожал плечами Голден. — В полевых условиях.       — Проверил, — буркнул Фокси, с силой хлопая себя ладонью по груди. — Уровень готовности: «минус сто». Моё бедное сердце, блин, оно сейчас из груди выскочит и убежит!       — Смешно же! — Голден захохотал так, что согнулся пополам, и его смех, гулкий и неестественный, разнёсся по пустым коридорам.       — Ага, обхохочешься, — буркнула я, чувствуя, как дрожь потихоньку отступает, сменяясь диким раздражением. — Спринг, скажи хоть ты ему что-нибудь умное.       — Скажу, — зевнул тот, демонстративно потягиваясь. — Но сначала… пойду сменю штаны. На всякий случай.       — Ну вы и трусишки, — хмыкнул Голден, оглядывая нашу перепуганную компанию с высока. — Я всего лишь хотел добавить антуража, а вы мне тут чуть сердце не снесли коллективным взглядом.       — А ты мне чуть печень не остановил, — отрезала я, наклоняясь, чтобы окончательно отряхнуться. — Если ещё раз вылезешь из темноты в таком виде, клянусь, я превращу тебя в ночник.       Мишка довольно усмехнулся, а я, стараясь не выдать остатки дрожи, включилаа фонарь. Свет снова выхватил пыльный пол, усеянный осколками стекла, валяющиеся игрушки и старую покосившуюся табуретку у стены. Всё выглядело на удивление мирно и обыденно, будто за минуту до этого никто не пытался нам устроить массовый инфаркт.       — Голди, ты серьёзно решил бродить тут в простыне? — нахмурилась Чика, сделав шаг вперёд и сжав кулачки. — Мы чуть током не перегорели все разом!       — Я вдохновился классикой, — невозмутимо пожал плечами тот. — «Паранормальное явление», часть десятая. Только без бюджета и голливудского грима. .       — Без мозга, ты хотел сказать, — поправила я, невольно усмехнувшись.       — А теперь, когда все проверили свои голосовые связки на прочность, — хмыкнул Спрингтрап, снова принимая свою обычную позу циника, — можно уже двигаться дальше? Или будем тут стоять, пока настоящие призраки не выйдут на перекур?       — Куда «дальше»? — насторожился Фокси. — Я вообще-то предлагаю убираться отсюда к чёртовой матери. Мы уже нашли призрака. Причём самого болтливого.       Я закатила глаза. Хотелось уже и вправду выбраться отсюда, но, как обычно, судьба или мой внутренний гравитационный центр неприятностей решили, что рано расслабляться.       Потому что где-то снизу, из глубины здания, донёсся странный звук. Не стук, не шаги. Что-то вроде мягкого шур-шур-шур… тррррр-тррррр, потом короткая пауза — и снова. Как будто кто-то тряс мешок с костями. Или… играл на маракасах.       — Что за фигня? — нахмурился Фредди, , настороженно приподняв свои медвежьи уши.       — Я бы сказал — музыка, — произнёс Голден, прищурившись. — Но у меня чувство, что она сейчас кончится чем-то плохим.       — Ты уверен, что это не твои проделки? Часть вторая? — с подозрением спросила я.       — Маракас у меня при себе нет. К сожалению.       — Ну вот, — Спрингтрап потер висок. — Кажется, бонус-уровень начался.       Мы замерли, вслушиваясь. Звук становился громче, ритмичнее, навязчивее.       Шшш-тррр. Шшш-тррр. А потом к нему присоединились глухие, ровные стуки, тук-тук-тук, будто кто-то методично и упрямо долбил бетонную стену. Ритмично, без перерыва. И всё это доносилось… из-под пола.       — Это снизу, — испуганно прошептала Чика, снова хватая Бонни за руку. — Опять снизу!       — Конечно, снизу, — простонал Спрингтрап с видом мученика. — Никогда, заметь, не сверху, не сбоку, не из буфета. Только подвал. Вечный, проклятый, всемирный подвал.       — Почему всегда подвал? — в ответ простонала Чика, взмахнув руками в отчаянии. — Почему никогда не чердак, не кухня, не комната с плюшевыми подушками и чаем с печеньками?!       — Потому что подвал — это классика, — философски заметил Спрингтрап, уже направляясь к лестнице. — Там всегда либо трупы, либо… дятлы. Или, как выясняется, оркестры.       — Может, просто не пойдём? — почти взмолилась я. — Вдруг это дух музыки? Он творчески занят, не будем мешать.       — Любопытство — двигатель прогресса, — ухмыльнулся Голден, обгоняя меня. — И самоубийств.       Мы нехотя поплелись за ними вниз. Лестница в подвал была узкой, влажной, и пахло там так, будто в воздухе поселилась старая, мокрая, много лет не стиранная тряпка, которой мыли полы в морге. Фонари выхватывали мертвенно-серые стены, покрытые чёрными жилками грибка, ржавые трубы, с которых свисали капли конденсата, и причудливые разводы плесени, складывавшиеся в лики чудовищ.       — Здесь хоть кто-то когда-то мыл пол? — пробормотала я, цепляясь за стену и брезгливо морщась.       — Мыл. Потом умер, — ответил Фокси.       — Очень оптимистично, — буркнула я.       Звук становился всё отчётливее, почти оглушительным в замкнутом пространстве. Иногда он прерывался лёгким, почти музыкальным постукиванием, будто кто-то в такт подбивал сложный ритм. Я невольно замедлила шаг, пропуская вперёд Спрингтрапа и Голдена.       — Что бы то ни было… оно явно упрямое, — буркнул Фокси, прикрывая своё единственное ухо крюком. — И не собирается сбавлять темп.              — Может, кто-то там застрял, — предположил Фредди, светя фонарём вглубь подвала.        — Или… что-то. И пытается постучать, чтобы его выпустили.       — Или кто-то стучит, чтобы мы подошли, — добавил Голден, с явным удовольствием наблюдая, как Чика начинает судорожно креститься всем телом.       Мы шли осторожно, шаг за шагом. Шум вдруг стих. Я остановилась. Остальные, наткнувшись друг на друга, тоже.       — Почему стало тихо? — прошептала Чика.       — Потому что сейчас будет громко, — предсказал Спрингтрап и включил фонарь. Его свет дрожал и скользил по стенам, оставляя за собой длинные полосы пыли. Я пошла следом — не потому что храбрая, а потому что не хотела оставаться последней. Луч света дрогнул, наткнувшись на что-то, и упёрся прямо в дальний угол. Там, среди старых ящиков, гор пыли и каких-то тряпок, на полу… сидела огромная сова. Настоящая, пушистая, круглая, с глазами-блюдцами, в которых отражался наш испуганный свет.       И в её мощном клюве она деловито держала… детский пластиковый маракас…       — …Что, простите? — выдохнул Фредди.       — Нет, подождите, — я моргнула. — Нет, нет, нет, не может быть…       — Видимо, может, — Голден вытянул шею с интересом орнитолога. — А я-то думал, это древний обрядовый артефакт. Или дух музыки, всё-таки.       — Или игрушка, — добавил Фокси, отступая. — В любом случае, я пас. С птицами не воюю.       Сова медленно повернула голову. На нас. Потом громко ухнула. И, не сводя с нас взгляда, начала ритмично трясти маракасом. Тррр-тррр-тррр!       Мы застыли в ступоре.       Минуту, показавшуюся вечностью, никто не произнёс ни слова, все тупо смотрели на птицу, а птица, в свою очередь, с невозмутимым видом перкуссиониста-виртуоза, смотрела на нас. Искра, буря, кто-нибудь, убейте меня.       — А где призраки, зомби, маньяки? — срывающимся голосом спросил Спрингтрап, разводя руками. — Где, мать твою! Всё, я официально сдаюсь. Нас преследует птица-перкуссионист. Мы достигли дна.       — Это сон, — сказала я. — Я сплю. Мы все спим.       — Тогда, пожалуйста, не просыпайся, — Голден хлопнул в ладоши. — Я хочу посмотреть, чем закончится концерт.       — Она…пытается играть? — ошарашенно прошептала Чика, и в её голосе послышались смешливые нотки.       — Похоже, — ответил Голден с непередаваемым выражением лица. — И, надо сказать, неплохо держит темп. Чувство ритма есть.       — Может, это дух бывшего учителя музыки, — хрипло произнёс Фредди.       — Или просто очень больная и талантливая птица, — добавил Спрингтрап. — В любом случае, я в восхищении. — он усмехнулся и театрально закатил глаза, скрестив руки. Сова, словно почувствовав благодарную аудиторию, чуть повернула голову, потом, не сводя с нас взгляда, взяла маракас обеими лапами — и начала им стучать по полу чаще, ритмичнее, выбивая настоящий бит.       Тюк-тюк-трррр! Тюк-тюк-тюк!       А потом — резко и громко зашуршала крыльями, будто добавляя к мелодии мощную перкуссию.       Я не выдержала и зашептала, давясь смехом:       — Это… это что, джем?       — Сольник, — с невозмутимым видом поправил Голден. — Сейчас альбом выпустит. На наших глазвх рождается легенда.       — Кто-то, пожалуйста, объясните, откуда у неё маракас, — простонала я. Фокси согнулся пополам от беззвучного смеха, опираясь на колени.       — Может, она из школьного ансамбля «Лучики ритма»? Заблудившийся участник.       — Очень смешно, — пробормотала я, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу. — Если эта пушистая тварь сейчас скажет «ух-тррр», я вырублюсь. Официально. Сова тем временем явно вошла в раж. Её глаза блестели азартом, и она, покачиваясь в такт, отбивала ритм одной лапой, шурша перьями и периодически глухо ударяя маракасом по полу.       Шшш-тюк. Шшш-тюк-тррр.              Чика уже не могла сдержаться и, схватившись за живот, залилась звонким, срывающимся смехом. Фредди опустил фонарь и с облегчением выдохнул.       — Всё, я вычеркиваю нас из списка «охотников за паранормальным». Это позор.       — Нет, наоборот. Мы нашли доказательство жизни после смерти мозга. Или его отсутствия, — заржал Спрингтрап. Я вытерла глаза, хотя вроде и не плакала. Точнее я плакала, но в глубине от абсурда происходящего.       — Всё. Конец расследованию, — объявила я, поднимая руки в знак капитуляции. — Приют принадлежит сове. Пусть она тут хозяйничает, даёт концерты. Господи, — выдохнула я, — мы реально искали потустороннее, а нашли сову с маракасом. Это новый уровень.       — Согласен, — сказал Голден, с одобрением кивая птице. — И пусть оставит маракас себе. Заслужила. Талант надо поощрять.       Сова, словно поняв, что концерт окончен, ещё раз громко и властно ухнула, взмахнула огромными крыльями — и бесшумно выпорхнула в разбитое окно под потолком, оставив за собой лишь облако пыли и пару пушистых перьев, плавно оседающих на грязный пол. Пыль кружилась в луче наших фонарей, переливаясь, будто кто-то рассыпал блёстки.       Когда мы наконец выбрались наружу, утро уже пробивалось сквозь пелену тумана, окрашивая небо в грязно-серые тона. Воздух был холодным, свежим и чистым, будто ничего и не было. Только мы — промокшие, усталые, пропыленные и морально уничтоженные совой.       Автобус уже стоял неподалеку с включёнными фарами. Мы, не говоря ни слова, загрузились внутрь, и только когда двигатель с рёвом тронул нас с места, Фокси не выдержал и громко спросил, ломая усталое молчание:       — Кто-нибудь все-таки объяснит мне, откуда у совы маракас?!       — Может, приют раньше был музыкальным, — предположил Голден. — Детям давали инструменты.       — А совам — диплом, — добавил Спрингтрап. Я прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью, и почувствовала, как огромное напряжение наконец-то начинает отпускать.       — Ну, по крайней мере, никто не умер.       — Зато умерла моя вера в реальность, — заметил Бонни.       — Ничего, — отозвалась я, глядя на уплывающие за окном останки «Лучика». — Главное — не упоминать об этом журналистам. «Группа храбрых исследователей паранормального побежала от совы с маракасом» — звучит не очень героично.       Спрингтрап, сидевший рядом, коротко хмыкнул, глядя вперёд пустым взглядом:       — Ну, зато честно.