Королевский премьер

      В белой камере привычно прохладно и сухо. Астори тихо цокает каблуками по холодному скользкому полу, слыша, как с робким скрипом закрывается за спиной дверь. Она глубоко вдыхает. Начальник тюрьмы косится на неё всё подозрительней с каждым разом, и она боится, что однажды слухи о её визитах дойдут до федеральных служб и они с убийственной вежливостью и почтением потребуют объяснения, которого у неё нет. Тадеуш тысячу раз прав — он всегда прав. Ей стоит прекратить ездить в Аштон, пока не поздно.       Но Астори знает, что остановиться она уже не в состоянии. Слишком крепки узы, связывающие её с отцом, слишком тесными и доверительными стали их отношения, слишком нежно она жмет ему руку при встрече и слишком ласково называет «папа» — искренно, без сарказма или иронии. Не следовало этого допускать, наверно… но не получится заново сжечь отстроенные мосты. Ей нужен отец, нужен так же сильно, как дети, Тадеуш или корона. Это часть её жизни — поломанная и исковерканная, но часть. Её невозможно просто взять и отрезать.       Гермион встаёт из-за стола. Улыбается. В серых глазах теплится мягкое дружелюбие, крепкие жилистые руки берут Астори под локти.       — Здравствуй, солнышко.       — Здравствуй, папа. — Она целует его в щеку. — Как ты себя чувствуешь?       Они садятся за стол. Астори поправляет узкую бежевую юбку; Гермион, подперев кулаком подбородок, любуется ею.       — Хорошо, милая. Немного болело сердце с утра, но прошло. Не беспокойся.       — Береги себя, пап, это не шутки, — взволнованно говорит Астори. — Может, мне стоит сказать начальнику Аштона, чтобы тебя навестил врач?       — Родная, это ни к чему. Правда. Ну, пошалило сердечко, со стариками бывает…       — Ты вовсе не старик, тебе только пятьдесят четыре.       — Один год в тюрьме считается за три, золотце. И потом, ты и так чересчур много для меня делаешь. Не рискуй ещё больше. Я боюсь за тебя.       Астори с улыбкой сжимает его ладонь.       — Всё в порядке, пап. — Она раскрывает сумочку, роется в ней. — Кстати, вот… я принесла, как ты и просил… сейчас… вот… фотографии. Сделаны год назад, детям тут шесть… держи.       Она протягивает ему пачку снимков. Гермион с благоговейным трепетом принимает их, раскладывает на столе, трясясь над каждым, трогает, рассматривает — кажется, ещё чуть-чуть, и понюхает или попробует на вкус. Астори наблюдает за отцом. Он пожирает глазами фотографии, на которых запечатлены она с Луаной и Джоэлем — по отдельности и вместе.       — Они… они такие… — Гермион не может подобрать слов, замолкает, гладит пальцем лицо смеющейся Луаны. — Я, конечно, видел в газетах, но это не то, совсем не то…       Он поднимает на Астори отчаянный взгляд.       — Я с ними никогда не… не увижусь?       — Боюсь, нет, — вздыхает она. — Ты ведь понимаешь, репутация…       — Понимаю. — Он опускает голову.       — И… и я не могу оставить тебе эти фотографии… если кто-нибудь заметит, поднимется шумиха…       — Разумеется, дорогая. Я сейчас тебе их верну. Только посмотрю ещё немного… минутку…       Астори с сожалением поводит плечами. Ей бы хотелось, чтобы жил с ней, в Серебряном дворце, чтобы они вместе гуляли по парку, обедали, на выходные ездили с детьми в королевские поместья (но только не в Медовый пик, о нет!), упражнялись в стрельбе — он мог бы научить её так многому… У них появилась бы настоящая семья — в три поколения! Если бы… если бы отец был свободен… если бы у неё получилось это устроить.       Но для этого понадобилась бы помощь Тадеуша, а с учётом того, что недавно произошло между ними, рассчитывать на неё по меньшей мере наивно, по большей — откровенно глупо.       — Солнышко, ты какая-то задумчивая сегодня.       Голос отца возвращает её в реальность. Астори моргает, ёрзает локтями по столу.       — Да?.. В смысле?       — Ничего не случилось? — с тревогой спрашивает Гермион. Она натянуто улыбается. Отводит за уши вьющуюся прядь.       — С чего ты взял?       — Не знаю, просто… подумал, может, ты и премьер-министр… вы…       Астори склоняет голову набок и беззлобно усмехается, глядя на смущенного отца.       — Папа, когда ты врешь, у тебя морщится нос, как у меня. Выкладывай.       Гермион тяжело вздыхает, виновато смотрит на дочь.       — Я читал «Глашатай». Да и вообще… все газеты только и пишут, что о… происшествии… во Дворце Советов.       Сердце начинает стучать громче.       — А… это… — Она втягивает воздух и прикусывает изнутри щеку. Вскидывает брови. — Ну да, да… было.       Улыбка становится сухой и дёрганной.       — Мы с Тадеушем поссорились.

***

      Астори ожесточенно мнёт перчатки у входа в зал совещаний. Барабанит пальцами по стене. За окнами серым скучным вторником раскинулась бесснежная зима, слякотная, тусклая, с чавкающей под колёсами грязью и свинцовым небом, похожим на невымытый перевернутый таз. Площадь запружена пешеходами. Гудят машины. Метерлинк уже отошел от сайольской праздничной суеты: конец января, давно пора снова приниматься за работу.       Коридор понемногу наполняется людьми; мимо прошагивают, почтительно здороваясь, советники. Астори ждёт Тадеуша. Он наверняка жутко волнуется — сегодня он наконец решился представить свой проект конституции, отточенный и выверенный вплоть до малейшей, самой незначительной детали. Тадеуш годами трудился над ним. Он надеется на успех; шансов пятьдесят на пятьдесят, но Астори знает, что Тадеушу под силу абсолютно всё: против его проницательного живого ума и подкупающего обаяния выстоять могут немногие.       Астори знает и то, что предаст его сегодня. Опять.       — Ваше Величество, прошу прощения, задержался. — Он появляется из ниоткуда, приваливается к стене, чтобы отдышаться. — Пробки…       И добавляет шёпотом:       — Я ведь не опоздал?       — Нет, — улыбается она. Руки тянутся поправить его сбившийся влево галстук, но нельзя: чересчур много чужих любопытных глаз вокруг. — Заседание ещё не началось… идёмте.       Они рассаживаются на своих местах, рядом друг с другом. Переговариваются советники; Астори различает ястребиный профиль Уолриша. Они обмениваются долгими красноречивыми взглядами.       Тадеуш выступает третьим, и его съедает лихорадочное нетерпение пополам с беспокойством. Он елозит в кресле. Тяжело сглатывает. Астори осторожно трогает его за рукав: тише, я с тобой, я рядом.       Как это подло. Астори ещё никогда не было так тошно от себя.       Подходит его очередь; Тадеуш встаёт, нервно оправляет пиджак и под слабый шуршащий гул перешёптываний приближается к стойке, на которую льется электрический тонкий свет. Выдыхает. Набирается сил перед рывком. Его невнимательный расплывающийся взгляд скользит по рядам.       Когда он начинает говорить, голоса стихают, и в зале воцаряется чуткая, почти физическая ощутимая тишина. Астори затаивает дыхание. Она знает, Тадеуша невозможно не слушать — он умеет подбирать нужные интонации и ритм речи — и не влюбиться в него в эти моменты тоже невозможно… Он оседлал своего любимого конька — равноправие Севера и Юга. Слова сыпятся, как жемчужины из шкатулки. Он жестикулирует энергично и уверенно, выдерживает многозначительные паузы после риторических восклицаний, грамотно расставляет акценты и держится с нарочитой свободой и простотой. Тадеуша несёт вдохновение.       Он заканчивает, коротко откашливается и замирает в ожидании вопросов. Обводит спокойным взглядом зал, прищуривается — тянется чья-то рука. В полутьме лица не видно.       — Да, пожалуйста?..       С места, одёргивая темно-бежевый пиджак, поднимается Астори. Тадеуш приоткрывает рот, неверяще двигает головой вправо. Она смотрит на него — в упор, холодно, открыто.       И стреляет на поражение.       — Господин премьер-министр, уверены ли вы, что предложенный вами проект окупит затраченные на него усилий в политическом, экономическом и идеологическом планах?       Это не месть — вернее, месть, но не ему лично, а всем северянам в общем. Это первый удар. Астори начинает разыгрывать партию, и цена поражения в ней — полное уничтожение: либо они смирятся перед ней, либо она перестанет быть королевой. Третьего уже не дано.       Она ведёт наступление умно и расчётливо; подключается партия «жёлтых», и Тадеуш оказывается под сплошным обстрелом. Он бы, конечно, выдержал и обыграл их всех, он готовился к этому, но то, что Астори оказалась заодно с прихвостнями Уолриша, выбило почву у него из-под ног. Он считал, что может положиться на неё. В ней он не сомневался ни секунды.       Астори видит, как по-детски округляется его рот и в зелёных глазах застывает беззащитное недоумение.       Она снова убивает его.       Проект не отклоняют, переносят на повторное обсуждение, но всем ясно — это провал. Такую новаторскую и провокационную программу следовало ввести быстро, нахрапом, сделать расчёт на неожиданность… а теперь… шансов почти не остаётся.       И в этом виновата Астори.       Вечером у них запланирована обычная аудиенция. Астори знает: грядет буря. Она редко видела Тадеуша в гневе и тем сильнее опасается его в такие минуты. Камердинер буднично докладывает о прибытии премьер-министра; спину прошибает пот, руки в перчатках мелко трясутся, но Астори невозмутимо кивает:       — Хорошо. Просите.       Когда в кабинет широкими твёрдыми шагами входит Тадеуш, она даже не поднимется из-за стола — склоняется над бумагами, усиленно шурша ручкой. Чувствует на себе его тяжёлый взгляд. Мгновение. Взрыв. Тадеуш, нарушая все существующие и несуществующие правила этикета, метается к ней, грохочет ладонями по столу и кричит, срываясь на озлобленный рык:       — Что это, чёрт возьми, было?!       Астори медленно снимает очки, проводит рукой по волосам и устало смотрит на него.       — Что именно?       — Не притворяйся, Астори, — ты прекрасно знаешь, о чём я! — Он яростно скрипит зубами. — Зачем ты начала это? Я не понимаю!       — А следовало бы.       — Перестань!       — Перестать — что?       Тадеуш сжимает кулаки, давится словами, и Астори откладывает ручку.       — Я не хочу это обсуждать.       — Нет уж, давай обсудим!       — Послушай…       — Не желаю я слушать, ясно? Не желаю! Я только и делаю, что слушаюсь тебя — конечно, ты всё знаешь лучше, ты у нас всегда права, помолчи, Тадеуш, постой в сторонке, Тадеуш, королева сама разберется!       Он мерит шагами кабинет и раздраженно ерошит волосы, потом вдруг разворачивается к Астори и тычет в неё пальцем:       — Хватит! Довольно! Ты знала, как долго я работал над этой конституцией, как дорога она для всех северян, и ты… ты просто взяла и перечеркнула весь мой труд! Почему? Я требую ответа, Астори, — почему?!       — Потому что они это заслужили! — повышает голос она и встаёт. — Северяне, эти грязные шавки! Ты представить не можешь, что я из-за них пережила! Они убили Джея, они дважды пытались убить меня и моих детей…       — Ты знаешь, они не…       — Я знаю только то, что никогда — ты понял? — никогда не пойду на уступки! Они получат своё. Очень скоро получат.       Тадеуш пораженно моргает.       — Но ты… Ты не можешь бороться с насилием насилием!       — Это не насилие, — отрезает Астори, — это праведное возмездие.       — Послушай, так ты не найдёшь выхода, эта кровь никогда с тебя не смоется!       — Пусть лучше это будет их кровь, а не моя.       Тадеуш подходит, страдальчески сводит брови. Астори напряженно дышит.       — Не нужно, я умоляю тебя — остановись, пока ещё можно! Если возобновится гражданская война, она погубит Эглерт!..       — Не я начала эту войну, — огрызается Астори. Тадеуш берёт её за руку.       — И не я. Но мы можем предотвратить её — вместе.       Он глядит в её темно-карие решительные глаза. Ищет. Просит.       — Давай прекратим эту вражду. Вновь сделаем эглертианцев единым народом. Ведь северяне тоже твои подданные, так позволь им понять и принять тебя… неужели ты не веришь во второй шанс?       Астори с трудом глотает воздух, смотрит на него — и вынимает руку.       — Я верю во второй, — жёстко говорит она, — но не в десятый.       Она опускается в кресло, надевает очки и хватает карандаш.       — Уже слишком поздно, Тадеуш. Я щадила их, долго щадила, хотя они не пощадили ни меня, ни мою семью. Они хотели этой войны — и война будет. Это решено. И тебе пора выбирать сторону, Тадеуш; с кем ты: со мной…       Она облизывает губы, взглядывает на его побледневшее лицо.       — …Или с ними?

***

      — И что… было потом, милая? — осторожно спрашивает Гермион. Астори всхлипывает, улыбаясь, комкает носовой платок.       — Он просто… просто ушёл. Ничего не сказал. И не разговаривает со мной, только по делу… и всё. — Она резко вздыхает. — Я его обидела. Очень сильно. Не думаю, что он когда-нибудь меня простит.       Гермион задумчиво откидывается на спинку стула.       — Если любит, простит.       — Я ведь говорила, между нами не любовь. У нас… связь. Была…       — Есть разница между тем, что говоришь ты, что думает он и что происходит на самом деле. Дети, вы запутались. Так долго обманывать друг друга…       Астори опускает голову.       — Но ты… верно я понимаю, золотце, ты не раскаиваешься в том, что сделала?       — В том, что обидела его, — да. Конечно. Но в том, что помешала ему ввести проект… ни капли.       Гермион заинтересованно наклоняется к ней.       — Но ведь ты обидела его именно тем что помешала…       — Это очень сложно, папа! — Астори отчаянно зарывается пальцами в волосы. — Очень… я не знаю, что мне делать теперь.       Он вздыхает.       — Ты не отступишься от своего, он — от своего… это тупик. Вы разорветесь. На твоём месте, солнце, я бы прекратил эти отношения, пока вы не искалечились ещё больше.       Астори проводит рукой по лицу.       — Нет… нет, я не могу. Он нужен мне, папа. Я не представляю, как мне жить дальше без него… мы не можем расстаться.       Гермион внимательно глядит на дочь.       — Не можете, потому что вы этого не хотите… или потому что этого не хочешь ты?