Сказка о Королеве Снежной

      Снова просыпаюсь ночью. Я не могу понять, что за причина так тревожит меня. Она словно стучится в моё сознание, но, когда я открываю, она отчаянно убегает. А у меня все никак не получается ее догнать.       В этот раз в детской все на месте. Тоня спит надо мной. Ее сон довольно чуток, так что сегодня у меня нет возможности прогуляться по дому, поэтому я остаюсь в кровати довольствоваться тем, что есть. Непогода за окном кажется одним большим светлым пятном и потому, что на мне нет очков, и потому, что из-за обилия снега всё сливается по ту сторону.       Мне не хочется спать. Ворочаюсь из стороны в сторону, изредка поглядывая на Тевкра, который спит на соседней койке. Удивительно, но его одеяло на месте. Всё прелестно идеально, как ни странно. Всё, кроме моих мыслей. Они затягиваются вихрем точно таким же, как за окном, в тугой комок. Сама того не хотя, в своих раздумьях возвращаюсь к несуществующему или, вернее сказать, где-то да существующему Аяксу. Кто он такой?.. Глупо ставить его существование под сомнение: в конце концов, я видела ту фотографию, которая не заставляет сомневаться в ее реалистичности. Другой вопрос, куда он делся? И делся ли?..       Вздрагиваю от резкого скрипа. Он поражает как гром среди ясного неба. Похоже, никто из обитателей дома, помимо меня, его не слышал. Настороженно смотрю на дверь какое-то время, словно боясь, что сюда может кто-то войти. Разумом я прекрасно понимаю, что никаких ночных гостей у нас нет и быть не может, но сердце от этого колотится не меньше. Ворочаюсь в постели и борюсь с колючим одеялом. Оно хватает, кусает меня за пятки, как и мое смутное подозрение, все это время маячившее на корке подсознания. Я отбрасываю его: и одеяло, и сомнение. Спать. Вот и все, что мне нужно делать.       Становится холодно, меня бьёт мелкая дрожь. Привстаю на постели так, чтобы случайно не удариться головой о верхний ярус. Смотрю на злополучное одеяло. Оно словно посмеивается надо мной, мол, не хотела, да решила всё-таки вернуться. Прищуриваюсь и хватаю его за ближайший край, намереваясь укрыться по самую макушку, отвернуться к стене и предаться самым сладким сном, какой только существует. Громкий звук, раздающийся откуда-то из недр дома, словно пронзает меня. Отбрасываю одеяло в сторону и сажусь на кровати. К черту.       Стараюсь встать бесшумно, насколько это, конечно, возможно. Боюсь спугнуть несуществующего постояльца, который нарисовался яркими красками в моей фантазии. Аккуратно переношу вес тела на ноги, потихоньку поднимаясь. Пол под босыми ступнями холодит, немного корябается, но я не обращаю на это внимания. Подхожу к двери; протягиваю руку; зажмуриваюсь. Оглядываюсь на Тоню, по-прежнему спящую в своей кровати. Её глаза закрыты, грудь неспешно вздымается. Даже если она проснулась, то, по крайней мере, никаких признаков не подаёт.       Прикрываю за собой дверь и начинаю двигаться по коридору. На полпути понимаю, что забыла очки. Уже в любом случае слишком поздно за ними возвращаться, поэтому, досадуя на свою память, продолжаю путь на кухню-прихожую-гостиную и на все в одном лице место. Сегодня мне уже не хочется медлить, и я чувствую себя гораздо увереннее. Мой Глаз Бога слегка поблескивает в темноте, выдавая мое присутствие, а вокруг ладоней собираются едва заметные снежинки. Скольжу по половицам, стараясь не издавать звуков. Дергаюсь от неожиданного стука еловой ветки в окно, судорожно вздыхаю и ускоряюсь, двигаясь на кухню.       Сегодня тьма гуще. Она клокочет вокруг моих ног, послушно их огибая, как доверчивый пёс подле своей хозяйки. Она принимает меня, позволяя скользить по ней. Я озираюсь, но это, по большей части, бесполезно, — все перед глазами пляшет и сливается. Я вожу рукой в пустоте, стараясь нащупать кого-то, схватить за рукав неуловимого гостя. Мои пальцы лишь хватают собственные снежинки, которые моментально тают, оставляя мокрые пятна на руке. Я, не доверяя собственным ощущениям, стою в растерянности посреди комнаты. Мне нужно пойти спать, успокоиться. Но какая-то смутная, ничем не обоснованная тревога не позволяет мне этого сделать. Она подмывает меня здесь остаться, тщательно проверить каждый уголок, лично убедиться, что это — плод моей разыгравшейся фантазии.       Поддаваясь порыву, я шагаю к печке на расстояние меньше вытянутой руки, но даже так мне не удаётся ничего увидеть. Кончиками пальцев глажу ее холодную, шероховатую поверхность. Привстаю на цыпочки, заглядываю наверх — нет ли там кого? Вглядываюсь в темноту, которая отвечает мне лишь молчанием. Пытаюсь убедить саму себя, что все в порядке. Уходя из кухни, буравлю взглядом печку, будто та может ожить в мое отсутствие и натворить что-то. Пытаясь заснуть, все чаще поглядываю на дверь. Мне мерещится, что она вот-вот откроется, противно заскрипит, и я услышу чьи-то шаги. Окутанная шалью подозрений я не замечаю, как проваливаюсь в сон.

***

      Утро приходит неожиданно. Оно будит меня веселыми, слегка приглушенными восклицаниями Тевкра, доносящимися где-то в коридоре за закрытой дверью. Я неохотно ворочаюсь, стараясь закутаться как можно сильнее в одеяло, лишь бы не вставать. В конце концов, понимая, что уже не усну, сажусь на кровати и потираю глаза, пытаясь стряхнуть сонную пелену. Голова ещё немного кружится ото сна. Запускаю руку в волосы, откидывая запутавшиеся пряди со лба. Приторно зеваю.       Комната залита неясными, ослепляющими лучами солнца. Они, будто руки, тянутся через весь пол ко мне, чтобы пощекотать своими ладошками. Редкое зрелище — нечасто в Снежной увидишь Солнце. Сползаю с кровати на середину комнаты. Снова зеваю и не спешу надевать очки. Сквозь их линзы мир кажется четким, даже слишком, будто ненастоящий. Одурманивающе фальшивым, я бы так сказала. Вместе с ними появляется не только ощущение спокойствия, потому что видишь мир целиком и полностью, как другие, но и стойкая уверенность в нереальности происходящего. Однако, как ни странно, когда я снимаю очки, встреча с расплывчатыми пятнами приносит мне куда больше эмоций. Все как будто оживает, словно я могу слышать дыхание окружающих меня предметов: бури за окном, снега возле крыльца, простыни и одеяла. Все играет совершенно другими красками. Я могу коснуться предметов, почувствовать их. Даже воздух на вкус становится другим. Но, когда очки вновь на мне, мир приобретает свою геометрическую закономерность, меркнет, разрушаются те хрупкие чувства, что были прежде. Окружающий мир замолкает, ожидая новой возможности побеседовать со мной.       Я оглядываюсь, оценивая обстановку. Кровать Тевкра пуста, оттуда свисает мятое одеяло. Я нисколечко не удивляюсь этой картине. Со вздохом подхожу, присаживаюсь на корточки, чудом не ударяясь головой о верхнюю перекладину. Щурюсь, пододвигаюсь ближе до той поры, пока мой нос не зарывается в одеяло. Постель ещё не остыла — значит, Тевкр встал не так давно. Начинаю расправлять простынь медленными движениями. Казалось бы, но даже такие простые действия занимают у меня гораздо больше времени. Спасибо, моя близорукость.       Поднимаюсь и заглядываю наверх, где посапывает Антон. У меня возникает ощущение, что я вижу его спящим гораздо чаще, нежели бодрствующим. Хотя, чего я ожидала, он, в конце концов, ребёнок. Сразу оборачиваюсь направо, высматривая ярус Тони. Ухмыляюсь. Вот чья кровать идеально заправлена, ни единой пылинки на поверхности. Впрочем, как от неё и ожидалось. Такое чувство, будто пыль специально ухищряется каким-то образом облетать именно ее кровать. Одеяло лежит настолько ровно, что кажется, словно оно пришито. Хоть я уже знаю ответ, решаю убедиться на всякий случай. Не пришито. Постель холодна. Тоня снова поднялась рано. С улыбкой на губах качаю головой. Она совсем не изменилась.       Знакомство наше, по правде говоря, произошло совершенно случайно. В то время я только начала заниматься репетиторством, и, конечно, мне были нужны ученики. Один, два — не так важно. Я срочно нуждалась в деньгах. Хотя бы в небольших суммах. Желающих оказалось много — а кто не хочет, чтобы его дети были образованы? Грубая сила или ум — только так и можно пробиться на верхи, к роскошной жизни. По началу я обрадовалась и подумала, что вот он — мой шанс, возможно, моя жизнь вскоре, мало помалу, наладится. Однако, все оказалось не так радужно, как того хотелось. Уже на первом своём занятии я поняла, что мои ожидания провалились с крахом. Урок прошёл успешно, насколько, конечно, возможно. Я разъяснила маленькому мальчику самые азы: азбуку и произношение букв. Видели бы вы радостные лица его родителей. Как сейчас помню, малыш тогда вскочил с табуретки и с громкими криками «Папа, Папа!» выскочил из комнаты навстречу рослому мужчине. Тот принял сына в объятия, слушая, как он повторяет одну и ту же запомнившуюся ему букву несколько раз. Вскоре из коридора показалась мать. Она, припав головой к деревянной стене, переглянулась с мужем, и мне показалось, что я увидела в их глазах надежду. Видела вместе с ними, как их сын, который только научился твёрдо стоять на ногах, уже читает за столом одну из книг, с таким трудом купленную на сбережения родителей. А вот он уже играет с мальчишками во дворе, клюётся носом в снег и, радостно хохоча, догоняет товарищей. Теперь он идёт в школу, где, наверняка, встретит друзей на всю жизнь. А вот он уже и сам, вернувшийся недавно из командировки по торговым делам в Ли Юэ, читает ту самую книгу своим детям возле печи. Они сидят подле него полукругом и внимательно слушают, что же дальше произошло с героями повествования. Я так и сижу на месте за столом, словно окаменев, и наблюдаю за этой картиной, а на губах невольно появляется улыбка. Пока отец с сыном продолжают обниматься, мать подходит ко мне. Я, очнувшись, поворачиваюсь к ней. Она кладёт мне в ладонь небольшой посконный мешочек — плата за урок. Только вместо обещанный моры там оказывается несколько семян лебеды и пучок травы вахки. Так я и оказываюсь выставленной за дверь счастливой семьей, по-прежнему держа в руках раскрытый мешочек. Снег валит крупными хлопьями, некоторые из которых залетают и осаживаются на содержимом. Я какое-то время так и стою, смотря в небо. Морозный ветер треплет мои волосы. Когда я чувствуют, что мои руки начинают неметь от холода, со вздохом убираю мешочек и иду по тропинке. Так я впервые начинаю свой обыденный путь.       Учеников мне помогали искать соседи. Они спрашивали своих знакомых, не нужны ли им услуги репетитора, те своих, ну, и так далее пошло по кругу. Меня долго мучали угрызения совести за то, что приходилось отказываться от невыгодных уроков. Перед глазами все ещё стоял тот мальчик, который неустанно повторял буквы, его счастливые родители. Я чувствовала стыд за то, что будучи просвещённой и удостоенной знаний, я не передавала их обычным людям просто так. Я считала это своим долгом. Ведь мне просто повезло. Я ничем этого не заслужила, и на моем месте мог бы оказаться любой другой. Только им не посчастливилось, поэтому я должна была помочь им, моей задачей было возместить их несчастье. Но вместо этого мне приходилось искать тех, кто мог бы заплатить за это деньги. Я казалась самой себе мерзкой, мелочной, думающей лишь о собственном благе. Однако размышления о бескорыстии и благодетели не утоляли многодневный голод. У меня не было другого выбора, поэтому я молча вставала из-за стола, надевала плащ и, позорно притупив высокие чувства, отправлялась с самой зари зарабатывать злополучные деньги.       Конечно, не все платили морой. Кто-то платил меньше указанной суммы, кто-то платил когда морой, когда чем-то ещё: кое-какой одеждой, книгами и, в конце концов, едой. Я не жаловалась, не в том была положении. Как и, в принципе, сейчас. Я была благодарна за все: за местами дырявую, но сносную одежду, дрова или буханку хлеба. Что-то оставляла себе, что-то перепродавала потом, чтобы хватило денег на пропитание. Сначала было неуютно, противно. Но потом ничего, привыкла.       Однажды мои соседи сообщили мне о том, что знакомая им семья ищет преподавателя для своей дочери. Девушка приятная, кроткая, вполне обучаемая и совсем юная, немногим младше меня. Люди честные, будут или, по крайней мере, постараются платить как положено. Мой ответ был заранее известен. Я спросила лишь одну единственную вещь: куда? Куда мне нужно идти? Так мы познакомились с Тоней.       Когда я впервые оказалась в этом доме, мне стало как никогда уютно. Я была растеряна и на секунду даже забыла, где нахожусь. В прихожей меня встретили отец и мать с Антоном на руках. А потом вышла она. Мы долго сидели за столом и занимались. В основном молча. Я была так рада наконец встретить какую-никакую свою ровесницу, ведь обычно я учила маленьких детей. Мне хотелось о чем-нибудь поговорить и, возможно даже, подружиться. Но девушка оказалась на удивление молчаливой. В процессе занятия она лишь время от времени кивала, соглашаясь на выполнение очередного упражнения. Я была несколько ошарашена, но постепенно перенимала привычки ученицы, и наши уроки начали проходить в размеренном темпе вкупе с царившим молчанием. Тоня и впрямь оказалась способной девушкой, поэтому быстро осваивала грамоту, чему я не могла не радоваться. Занятия проходили несколько раз в неделю, и за те несколько месяцев, что я появлялась в этом доме, его обитатели успели привыкнуть ко мне, и я перестала быть чужой. Платили мне изрядно и даже больше. Эта семья никогда не переставала меня удивлять. Меня часто просили остаться на обед, и я понимала, что это не просто проявление вежливости, где мне следовало бы отказаться. Хотя я поначалу и отказывалась. Эти люди делили за столом со мной скромную пищу, и ни у кого из них в глазах я не видела неудобства из-за моего присутствия здесь. Они были рады разделить со мной остатки скудной похлебки. Я в свою очередь старалась делать то же самое: отсрочивала оплату за занятия, иногда понижала ее, а иногда и не заставляла платить вовсе. В ответ на мои поступки приходили такие же. Часто возвращаясь домой, я обнаруживала в кармане свой сумки ломоть хлеба или ещё что съестное. А, помню, одной морозной ночью Тевкр принёс мне пирожки. На губах появляется слабая улыбка при этом воспоминании. Мать попросила отнести часть ужина мне домой, и этот мальчонка без вопросов согласился. Шёл уже темной ночью по лесу к моему домику на отшибе. Ужасная тогда была вьюга. Помню, страшно испугалась, когда раздался стук в дверь. Ох, а это ведь было прямо перед тем, как…       Раздаются несколько следующих друг за другом непрерывных стуков в дверь, которые выдёргивают меня из воспоминаний. Опомнившись, я возвращаюсь в реальность. Ухмыляюсь, какое совпадение однако. Мне не нужно слышать голос Тевкра, чтобы понять, что это он. Никто на свете больше не будет так тарабанить. -Рин, мама зовёт тебя на кухню! Оборачиваюсь и подхожу к двери, положив свои ладони на ее шершавую поверхность. «Да, минутку» — отвечаю я, слегка прикрикивая, чтобы меня было слышно по ту сторону, а потом направляюсь к тумбе. Там заботливо оставлен тазик с уже успевшим растаять снегом. Стою, схватившись руками за края тумбочки, и не решаюсь ничего сделать. Смотрю, гипнотизирую воду взглядом, словно от этого она нагреется. В конце концов, не вытерпев, касаюсь указательным пальцем ее кромки. Боязливо, будто она может укусить меня или же схватить и утащить с собой на дно. Моментально отдергиваю руку. Вода оказалась ледяной. Морщусь и отряхиваю руку, с мокрого пальца которой слетают капли прямиком на покрытый деревянными досками пол. На поверхности воды начинают расходиться круги. Я, как зачарованная, любуюсь ими, не смея оторвать взгляда. Когда, наконец, все это время волновавшаяся вода успокаивается, я с тяжелым вздохом опускаю голову. Кончики моих волос висят так низко, что даже касаются воды. Постояв так какое-то время, я прихожу в себя, встряхиваю головой и лезу в ящик, где меня дожидается зеркало. Точнее, осколок зеркала. Я аккуратно обхватываю его острые края, чтобы не порезаться, и, когда уже держу его на весу, коленом закрываю ящик, который отзывается глухим скрипом. Кладу зеркало, облокотив его об оконную раму. Не отвожу далеко руки, потому что тут же оно начинает соскальзывать, и я принимаюсь его ловить, чтобы осколок не приземлился на подоконник с оглушающим стуком. Водружаю его на место. Кажется, оно нашло свою точку опоры и равновесия, потому что больше не угрожает свалиться. Однако, я задерживаю дыхание. Просто. На всякий случай.       Импровизированное зеркало представляет собой лишь его большой осколок зигзагообразной формы, из которого на меня смотрят только левый глаз, кусочек губ, кончик носа и короткие лохматые пряди волос, расположившиеся на плечах. Я качаю головой в разные стороны, чтобы увидеть остальные детали моего внешнего вида. Поймав положение, когда мои губы полностью видны в зеркале, я улыбаюсь. Стоять на одной ноге, неестественно вытянув шею, долго не получается, поэтому, чуть не споткнувшись и не упав, принимаю прежнее положение стоя.       Возвращаюсь к тазику с водой. Погружаю пальцы обеих рук на глубину одной фаланги, давая привыкнуть к холоду. По моей спине то и дело пробегают мурашки, но я стойко терплю, понимая, что если чуть-чуть подождать, то обязательно станет легче. И правда, вода, забрав тепло моих рук, теперь не кажется такой уж страшной, и я резко погружаю обе руки полностью до запястья, и принимаюсь быстро умываться ледяной водой. Тщательно растираю свои щёки, протираю лоб, тру глаза, чтобы смахнуть сонную пелену. Ещё мокрыми руками пытаюсь уложить волосы, расчесываю их аккуратно пальцами, распутываю колтуны, образовавшиеся за ночь. Когда со всем покончено, убираю осколок обратно в ящик и задвигаю его до самого конца, чтобы Антон ненароком не залез туда.       Ещё на пути к кухне я понимаю, что что-то происходит. Прячусь за углом и коварно выглядываю, ловя себя на мысли, что ничем сейчас не отличаюсь от Тевкра. Круглый деревянный столик заставлен разными мисками, рядом стоит пара яиц. Мать то и дело оглядывается на них, чтобы они ненароком не укатились. На самом краю устроилась крынка молока, а подле неё скалка. Рыжий непоседливый мальчишка уселся возле печки, которая только-только разогревалась. Поняв, что к чему, я довольно улыбаюсь и выхожу. Завидев меня, мать заметно радуется и здоровается. -У́тра Я киваю и повторяю за ней. Подхожу, целую макушку Тевкра, а затем присаживаюсь на стул. Облокачиваюсь локтями на деревянную поверхность стола, устраиваю голову на замок из рук и интересуюсь, довольна морща нос и принюхиваясь. -Пирожки? Мать удовлетворенно кивает и профессиональным движением заядлой кухарки разбивает одно из яиц в миску. Я наблюдаю, как желток медленно течёт в тару, а потом принимает судьбу быть перемешанным с помощью деревянной лопатки. Пока мать выполняет все эти нехитрые действия, она беседует со мной. -Тоня на рынок ушла. Я доверила выбрать ей начинку. Ее яростные движения руками во время перемешивания не оставляют сомнения, что бедный желток, так или иначе, станет частью будущего теста и не останется живым. Во время этой быстрой схватки она цепляет локтем граненный стакан, стоящий рядом, и он начинает опасно крениться. Я тут же подхватываю его и ставлю на место. У нас не так много стеклянных стаканов, буквально раз, два и обчелся. Да и стоят они недёшево. Мать, казалось бы, совсем не заметила произошедшего и продолжила заниматься своим делом, поэтому я приняла свою прежнюю позу и стала ждать продолжение монолога.       Когда перемешанное содержимое миски становится однородной массой, она рассеянно оглядывается в поисках чего-то и явно удивляется. -Рин, — она обращает свой взгляд ко мне — Не могла бы ты принести муку из кладовки, я совсем про неё забыла. Я киваю и с готовностью подрываюсь с места. Огибаю угол коридора и следую прямо по нему, пока не упираюсь головой в дверь кладовки. С глухим скрипом она открывается и пропускает меня внутрь.       Кладовая представляет собой маленькое помещение с полусгнившими на полу досками и застоявшимся запахом сырости. Оно настолько крошечное, что стоять здесь вдвоём уже вызвало бы затруднения. В этой комнатушке без окон теснятся покосившиеся деревянные полки, совсем некрепкое сооружение, расположенное прямо напротив двери так, что, заходя в кладовку, ты практически сразу же утыкаешься в них носом. Здесь хранятся все наши мало-мальские, довольно скудные запасы продуктов. Парадокс состоит в том, что их гораздо меньше, чем мест на полках. Я пробегаюсь взглядом по содержимому: яйца наверху, пучок зелени чуть пониже, правее, на соседней полке, кочан капусты. Обнаружив мешочек с мукой справа на самой нижней полке, соприкасающейся с полом, я со вздохом опускаюсь на корточки, стараясь не собрать все возможные углы. Благодаря тесноте помещения у меня это не удаётся, и, когда я уже благополучно опустилась вниз, прямо передо мной оказывается полка, о которую я больно стукаюсь носом. Через секунду, когда я начинаю чихать, выясняется, что на ней расположился букетик засохшей герани, которую собирала Тоня.       Это случилось около полугода назад в один из тех немногих дней в Снежной, когда Солнце пересилило бушевавшие морозы, и снег начал таять. Все сразу ринулись в лес собирать разные полезные травы, корешки, плоды, и Тоня не была исключением. В тот день она принесла огромный букет свежей герани с ярко-синими бутонами. Ну и всякого, по мелочи. Правда, сейчас от пышности былого букета практически ничего уже и не осталось. Лишь ломкие скрюченные листья и осыпающиеся лепестки. Когда нашедший на меня чих прекращается, я с удивлением обнаруживаю, что на полке осталось много трухи от засохших листьев, да и букет выглядит слегка затормошенным, хотя его давно никто не трогал. Я аккуратно осматриваю букет, поворачивая его в разные стороны. Некоторые стебли поломаны, узелок хлипкой верёвочки, которой он завязан, совсем размотался, однако это вполне ожидаемо, учитывая, сколько он уже тут пролежал. Завершив тщательный досмотр, я кладу букет цветов на место и все же недовольно вздыхаю. Странно, мне казалось, их было больше.

***

      Сегодня я возвращаюсь домой несколько позже обычного. Обильный снегопад окончательно завалил тропинку, и добраться до дома стало гораздо затруднительнее. Конечно, это меня не остановило, и я все же кое-как добралась до деревни, хотя и начерпала в валенки огромное количество снега. Меня попросили перенести занятие на более позднее время, кажется, они возвращались с города и боялись не успеть вовремя. Безусловно, мне эта идея не понравилась, но я не отказалась. В конце концов, эта семья изрядно платит за мою работу — я просто не вправе упускать такую возможность. Когда я вышла от них, уже сгустились сумерки. Это было то, чего я так боялась. Бродить ночью по лесу совсем одной — не лучшая перспектива, тем более для девушки. Люди разные бывают. Меня лишь успокаивал мой Глаз Бога. Хочешь не хочешь, а с ним чувствуешь себя понадёжнее, даже в безопасности. Глубоко вздохнув и набрав в легкие побольше терпения, я двинулась в путь. Однако, как может показаться, я боялась вовсе не ночных обитателей леса по типу волков. Если бы дело было в них…       Фатуи — вот причина моего страха. Ночь означает для них пробуждение, именно тогда они начинают проворачивать свои темные делишки. Засыпает Снежная, просыпаются Фатуи. И нет, эта информация не была каким-то секретом, изолированным от понимания многих. Эта была простая житейская истина, которую знали все, но предпочитали помалкивать. Не принято у нас о таком разговаривать. Видишь Фатуи — беги прочь. И поверьте мне, ох, как они не любят, чтобы кто-то совал свой нос в их дела. Тем более такие простые жители, как мы. Я не испытываю к ним никакой ненависти, не подумайте. Мы — птицы разного полёта. То, чем они занимаются, попросту не мое дело. Фатуи не любят, когда им мешают, а мне не нужны проблемы. Мое дело — заботиться о своей семье, работать и получать за это деньги. И не вмешиваться в коварные планы нашего королевства, желательно.       Мой Глаз Бога одновременно и спасение, и наказание. Если я ненароком попадусь им на глаза, шансов, что они отпустят деревенскую девчушку, которая свято им поклянётся, что ничего не видела, гораздо больше, нежели человека, знающего грамоту, так ещё и с Глазом Бога. И если в случае с грамотой всегда можно прикинуться невинной глупой девчонкой, что так поздно заплутала в лесу, потому что никак не могла дождаться приезда больного отца и побоялась, что телегу того занесло, то с Глазом Бога все обстояло куда труднее. Конечно, его можно спрятать, но это никак не облегчит обстоятельства. На мне все равно будет висеть след элементальной энергии, которую, естественно, почуют. А даже если удастся сбежать, то вычислить меня не такая уж и большая проблема. Ближайшая отсюда деревня — наша. Единственная обладательница Глаза Бога — я. Вот и все. Вуаля, и пазл собран.       С такими невесёлыми мыслями я добралась до дома. Прихожая встречает меня понурым молчанием. Я потихоньку начинаю раздеваться, прислушиваясь к голосам. Тишина. Вздыхаю. Начинаю свои ежедневные процедуры. Для начала, снимаю обувь. Однако, когда я принимаюсь стягивать с левой ноги валенок, раздаётся какой-то внезапный шум. Я так и застываю, скрючившись, в этой неестественной позе возле двери, стоя на одной на ноге и держа в руках валенок. Стараюсь уловить малейшие звуки. В какой-то момент все затихает, но тут же раздаются голоса. -Мы не должны были… Это все так неправильно — произносит знакомый женский голос. Я застываю как вкопанная, бегая глазами по сторонам. Никого. Тогда я закрываю их и пытаюсь мысленно отыскать источник звука. У меня ничего не выходит, поэтому я решаю дождаться следующей фразы. -А что по-твоему мы должны были сделать? — вторит мужской хриплый бас. Догадка ошеломляет меня, как пронзившая сердце стрела. Мать и отец о чём-то разговаривают. В спальне. В то время, как все спят. Мой приход сейчас явно некстати. Я медленно кладу обувь на пол и только сейчас стаскиваю капюшон с головы. Мне очень не хочется подслушивать разговор, не предназначенный для моих ушей, но я ничего не могу поделать. У меня хороший слух. Хоть они и говорят приглушённым шепотом, чтобы не разбудить спящих в детской, я все равно буду продолжать все слышать, даже закрыв уши руками. Такое случается довольно часто, когда один наш орган чувств затупляется или вовсе перестаёт функционировать, то обостряется другой. В моём случае острота слуха компенсирует плохое зрение. Однако сейчас это вовсе меня не радует.       В любом бы другом случае я вышла на улицу прогуляться, пока они не договорят, но за окном слишком темно, а мне не хочется рисковать. Поэтому я принимаю решение быстро раздеться и уйти восвояси в нашу спальню, притворившись, будто ничего и не было. Да, именно так и поступлю. Мои онемевшие пальцы принимаются бороться с застёжкой на плаще. -Аякс, наш мальчик… — доносятся всхлипы матери Я останавливаюсь. Так, а вот это уже интересно. Значит, это все-таки была не выдумка?.. Сколько ещё я не знаю?       Грозный голос отца прерывает мать. -Тарталья — он чуть ли не рычит это сквозь зубы, и я начинаю бояться, что все обитатели дома сейчас будут разбужены. -Да, Тарталья… Конечно же, Тарталья… — взволнованно вторит ему женщина, чтобы успокоить мужа. На какой-то момент все стихает. Вряд ли мне удастся услышать что-либо ещё, поэтому возвращаюсь к своему прежнему занятию и, быстро щёлкнув застежкой, снимаю плащ. Я понимаю, что сейчас не время обдумывать услышанное и заняться этим стоить уже будучи лёжа в кровати, но все же, почему они называют его разными именами?..       Раздаётся скрип двери, и кто-то выходит из спальни. Мать застаёт меня в прихожей, пока я разматываю шарф. Сначала в ее глазах сквозит удивление, она оборачивается на детскую, а потом, снова смотря на меня, осознаёт происходящее. Кажется, она совсем про меня забыла. -Рин, здравствуй, давно ты пришла? — она смахивает с ресниц слезинку, что не остаётся для меня незамеченным, но я не подаю и вида.       Складываю шарф и вместе с плащом кладу на скамью. -Здравствуйте, не совсем — уклончиво отвечаю я. Глупо говорить, будто только что, если я уже успела раздеться. Вспоминаю кое о чем и лезу в карманы. Мать принимает мору, рассеянно улыбаясь при этом. Видно, что в мыслях она занята другим. Я желаю ей спокойной ночи и направляюсь в комнату, но в последний момент останавливаюсь и окликаю ее. Она поворачивается ко мне все с тем же выражением лица. -Я понимаю, что сейчас не особо удачное время для разговоров, но можно вопрос? Она кивает, ожидая того, что я скажу дальше. -Тевкр вчера рассказал мне о своём старшем брате. Я сначала не поверила, но он показал фотографию. Могу поинтересоваться, где он сейчас? — выдаю чистую правду, которая никак не относится к только что услышанному разговору, ни больше ни меньше. При этих словах она несколько бледнеет, и я уже начинаю бояться, что переборщила. -Ох, ну конечно, Тевкр… — на секунду замолкает и бегает глазами по сторонам, нервничает. — А что по поводу его старшего брата, так ты не переживай. Он… просто много трудится, да… Очень много работает — произнося это, она подходит ко мне ближе, сжимая мое плечо одной рукой и по-прежнему держа мору во второй. Мне впервые за долгое время моего пребывания здесь становится неуютно от такого, казалось бы, ласкового жеста. Я киваю и, пожелав доброй ночи ещё раз, удаляюсь в спальню в смешанных чувствах. Кто ты, черт побери, такой, Аякс.?