Сказка о Королеве Снежной

      Тяну за кольцо двери, закрывая ее за собой. Вьюга не утихает за окном, набирая все новые и новые обороты. Стёкла звенят от сильного ветра. Выдыхаю облачко пара. Оглядываюсь по сторонам. Зябко. Растираю плечи трясущимися руками. Все здесь навевает воспоминания. Ёжусь от холода. Я дома.       Делаю несколько шагов вперёд. Вместо того, чтобы скинуть плащ, кутаюсь в него сильнее. Бегаю ещё не успевшими привыкнуть к кромешной темноте глазами по сторонам. Ничего не видно кроме нескольких темных пятен, сливающихся в одно единое целое. Со стороны окна доносится глухой, завывающий звук, по всей видимости, порыв ветра. Вздрагиваю. Оглядываюсь по сторонам. В какой-то момент меня начинает охватывать паника. Закрываю глаза. Делаю несколько шумных вздохов. Успокаиваюсь.       Постепенно привыкаю мраку, начиная угадывать очертания мебели. Здесь совершенно ничего не поменялось. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Все будто бы скукожилось, стало ничтожно маленьким, потеряло свой прежний облик, впитав серость. И вот оно, завидев меня, неприятно съеживается, засасывая по самую глубину. Меня передергивает. Это место кажется совсем чужеродным и отталкивающим. Даже близко не похожим на то, где я провела своё детство.       Присаживаюсь на корточки возле маленькой печки-буржуйки, стоящей возле двери. Под ней вместо деревянных досок находится специально отведённый участок пола из кирпича, чтобы при протопке помещения случайно не начался пожар. Пальцами нащупываю проржавевшую металлическую ручку. С громким скрежетом открываю небольшую чугунную дверцу. Все внутри почернело от копоти. Решаю пока не искать дрова. Мне нужно прийти в себя, а холод, как ни странно, оживляет. Закрываю обратно. Как же я соскучилась по этому звуку.       Прохожу дальше по комнате, которая является одновременно и столовой, и прихожей, и сборищем нашей семьи. Когда осознаю свою последнюю мысль, застываю, сглатывая подступающую тошноту. Стою так какое-то время, уставившись в стену и слушая завывания вьюги. Задумываюсь, а зачем я, собственно, сюда вообще пришла. Ответа на этот вопрос у меня нет. Может быть, все мы неосознанно тянемся к своим истокам, когда потерялись, запутались. Даже когда у тебя этих истоков и не осталось. Качаю головой. Нужно собраться.       На глаза мне попадается грубо сколоченный стол и четыре стула, что стоят возле него. Парочка из них совсем расшатаны и перекошены, однако все ещё держатся. Не могу не улыбнуться. Прохожусь пальцами по спинке одного из них. Несмотря на то, что везде торчат щепки, не боюсь получить занозу. Хоть и физически мое тело сейчас где-то в старом домишке на окраине деревни, мыслями я уже далеко в прошлом.       Отца у меня не было. Вернее, где-то он и был, но я никогда его не видела и ничего о нем не знала. А с мамой мы как-то не решались говорить на эту тему, да и я лишних вопросов особо не задавала. Семья у нас была небольшая: мама, бабушка с дедушкой и я. Денег не всегда хватало, как, в общем то, и во всех обыкновенных семьях. Это не было чем-то удивительным в наших краях.       Мама работала официанткой в городском кафе, куда ей приходилось уезжать ещё затемно. А путь от нашей деревушки, скажем так, не маленький. Она частенько пропадала там, пытаясь заработать гроши на нашу жизнь. И у неё это выходило вполне успешно, так что жили мы неплохо. Даже получше многих, я бы сказала. Мой дедушка был охотником. Несмотря на возраст он мог похвастаться своей ловкостью и сноровкой и даже мог дать фору многим своим молодым товарищам. Часть дичи он приносил домой, и из неё при должной обработке получался довольно вкусный ужин, а часть продавал на рынке. Один раз у него даже получилось подстрелить медведя, на ковре из чьей шкуры я сейчас стою. Мы долго уговаривали продать его на рынке: за такую добычу местные торгаши не поскупились бы отдать много моры. Но дед отказывался, говорил, это - его личный трофей. А если надо, то он лучше ещё одного медведя поймает. Таким образом я была отдана на попечение своей старенькой бабушке, которая сама нуждалась в тщательном уходе.       Время шло - я росла. Маме удалось накопить небольшую сумму денег, которую она потратила на мое обучение в городской школе. Я прекрасно понимала, чего это ей стоило, так что старалась всеми силами возместить огромные затраты своей учебой. Мне было больно видеть, как они надрывались ради очередной копейки, поэтому я считала своей обязанностью сделать хоть что-то в ответ. Все своё свободное время я тратила на занятия. Я взахлёб глотала преподнесённые мне знания, отвлекаясь только на еду и ночной сон. И труды мои были вознаграждены довольно неплохой успеваемостью. Помню, как родители радовались, когда я возвращалась домой с счастливой новостью о выполнении очередного задания. Бабушка гладила меня по голове своей жилистой, костлявой рукой, растянув губы в улыбке, дедушка хлопал по плечу и лишь изредка трепал по волосам. А вот маме, к сожалению, не удалось сообщить об этом…       Поднимаю голову и смотрю в длинный глубокий коридор, полностью погруженный в темноту. Некое чувство манит меня туда. По коже начинают бегать мурашки то ли от холода, то ли ещё от чего-то - не знаю. Не могу оторвать взгляда от вязкой, почти осязаемой на ощупь тьмы. Все пугающее и неизвестное, так или иначе, тянет к себе людей. Почему? Хороший вопрос. Может быть, я найду ответ на него, когда пройду дальше. Поддаюсь минутному порыву и направляюсь прямо. Вытягиваю перед собой руку, словно идя наощупь. И так и замираю, не рискнув шагнуть дальше.       Работа - тяжелая вещь. Думаю, каждому это известно и ни для кого не является секретом. Особенно хорошо это было видно на примере моей мамы. Понимаю, едва ли работу официанта можно назвать сложной и сравнивать ее с той же работой в шахте. Однако бесконечное перетаскивание ящиков, неумолимая улыбка клиентам при содранных в кровь ногах и разнос заказов наложили на маму определенный отпечаток. Она начала пить. Сначала по праздникам, чтобы иметь «должный отдых». Потом ночью, после работы, чтобы «расслабиться после тяжкого трудового дня». А затем, и вовсе, приезжала уже пьяной, потому что…? А черт его знает, почему. Тут причина остаётся неизвестной даже мне, ведь к тому моменту у неё уже не ворочал язык, и это навсегда останется одной из тех вещей, о которых я никогда так и не узнаю.       На протяжении нескольких лет я наблюдала, как человек, которого я знала, постепенно меняется до неузнаваемости, и в, конце концов, от него ничего не осталось. Я пыталась поговорить, пробовала все: ласку, мольбы и просьбы, клятвы в любви, слёзы. Но все наши диалоги, если их вообще можно назвать таковыми, склонялись к тому, что я не имею права указывать маме что делать в силу своего возраста. И вообще это не мое дело. Все, что мне нужно, это вовремя помалкивать и делать свою работу - учиться. И я делала. Я пыталась забыться в учебе. Мне ничего больше и не оставалось. Я сама не замечала, как дотемна засиживалась перед свечой в библиотеке, как раз за разом баночка с чернилами опустошалась, как за столом вырастала новая гора прочитанных книг. Наверное, это и спасло меня тогда. В конечном итоге мое упорство откликнулось, и учителя меня заметили. У меня появились надежды на счастливое будущее, где все наладится и я смогу достойно обеспечивать нашу семью. Тогда и маме не придётся работать, и, возможно, она сможет бросить бутылку. Эта мысль окрыляла меня и заставляла трудиться ещё усерднее. Все изменится, все непременно так и будет. Думала я до определённого момента…       Тогда я пришла со школы. Помню, мороз страшный был. Ветер хлестал неистовыми порывами в лицо. Вовсю были сумерки. Я переступила порог. Дома было темно. Только пламя одинокой лампадки, стоящей на столе, металось, словно не находя себе места. Закрыла за собой дверь. Дедушки в тот вечер не было, снова ночная охота. Я скинула с себя тулуп, осмотрелась. Никого. Бабушка уже спала. Что-то протяжно ухало и завывало. Тихими шагами подошла к столу. Наклонилась, разомкнув губы, чтобы задуть свечу. Как вдруг что-то треснуло. Развернулась, мельком пробежалась глазами по комнате. Все как обычно. Вздохнула. Наверное, снегопад. А когда снова вернулась к своему занятию, то заметила, что из коридора на меня смотрел силуэт. Я вздрогнула. Это была моя мама. Тени, облепившие ее опухшее лицо, в тусклом свете лампадки делали черты ещё более старческими, осунувшимися. Они подчёркивали все недостатки: залёгшие под глазами синяки, красные налившиеся щеки, небольшие морщины. Она стояла, оперевшись о дверной косяк и положив на него одну ладонь. А ее немигающие стеклянные глаза продолжали сверлить и пожирать меня, поймав в ловушку. Я сглотнула. Молчала, не смея отвести взгляда. Застыла, пытаясь не дышать, будто бы это могло мне помочь остаться незамеченной. Мне было страшно.       Мы так и рассматривали друг друга, притворяясь немыми и близкими, пока свеча между нами постепенно догорала, отгоняя тьму вокруг. Наконец она выдала своим охрипшим, подпитым голосом: «Полежи со мной». Я лишь кивнула. Мы вместе прошли вглубь коридора. Я старалась держаться чуть поодаль, цепляясь глазами за любую мелочь, выделяющуюся в кромешной темноте. Пыталась обмануть собственное же сознание, словно это кратковременное наигранное убеждение в том, что все будет хорошо, правда могло сработать. На самом же деле я давно подписала свой смертный приговор.       Мы прошли дверь с правой стороны, продолжая двигаться дальше. Попрощалась с ней взглядом. Это была моя единственная надежда. Там сейчас спит бабушка. А могла бы и я. Всего какое-то короткое мгновение разделяло меня от моего спасения, но я была вынуждена оставить свои горькие мысли чахнуть дальше и принять то, что вскоре произойдёт.       Мы остановились. Конец коридора, идти дальше некуда. Не поднимаю взгляд. Слышу скрип двери. Захожу вслед за мамой. Небольшая просторная комнатка, озарённая лунным светом. Двуспальная деревянная кровать, тумба в углу, бутылка. Она отхлебывает из неё, запрокинув голову назад. Дверь закрывается. Я продолжаю стоять, уставившись в пол. Мне не нужно поднимать голову, чтобы знать, что она ещё пьёт. С причмокиванием отнимает горлышко от губ, вытирая их ладонью. Ложится на кровать. Хлопает по месту рядом с собой. Мне ничего не остаётся, кроме как послушно подойти и сделать то, чего она хочет. Устраиваюсь, как бы это не звучало, поудобнее. Отворачиваюсь от неё, поджав под себя колени. Смотрю на злосчастную дверь, которая предстаёт моему взору. Пытаюсь понять, что мне мешает прямо сейчас выйти за нее.       Она накрывает меня одеялом, обнимает со спины. От этого движения у меня начинают бегать мурашки по коже. Прижимается, водит кончиком носа где-то у меня за ухом, пьяная бурчит, насколько сильно любит меня и как ей со мной повезло. Удушливый запах спирта врезается в ноздри, даёт в голову. Меня тошнит. Когда слышу свой всхлип, испуганно зажимаю рот ладонью, не позволяя выходить лишним звуками. Закрываю глаза. Молча плачу.       Не знаю, сколько проходит часов. Я лежу в той же позе, потому что у меня нет сил пошевелиться. Мои ноги успели затечь так, что я их не чувствую, дорожки от слез на щеках высохли, а ладонь, зажимавшая рот, покрылась следами от укусов зубов, чтобы я смогла хоть как-то сдержать свои порывы. Все, что я могу, бегать взглядом по комнате. Выученный наизусть скудный интерьер въедается в голову. Наблюдаю за Луной. В какой-то момент мне кажется, что она начинает мерцать, а потом вновь угасать. Я схожу с ума. Но по-прежнему с широкими удивленными глазами смотрю в окно. Словно мне напевают какую-то колыбель из непонятных длинных слов, которую могу слышать только я. И значения которой никогда не разгадаю. А может и не нужно. Ведь в тот вечер я поняла, что меня не любят.       Когда просыпаюсь под утро, постель пуста. Я лежу одна, а за окном нет никакой Луны. Пол комнаты окрашивается бледно-голубым свечением. Вероятно, около четырёх-пяти утра - предрассветное время. Скидываю с себя одеяло и встаю на ноги. Хочу как можно скорее убраться из этой комнаты. По пути спотыкаюсь обо что-то. Лязгнув, стеклянная бутылка катится по полу. Отворачиваюсь и хлопаю дверью.       Уже из коридора вижу бабушку, которая хозяйничает на кухне. Улыбаюсь, здороваясь с ней. Она подходит ко мне и кладёт свою сухую руку на плечо. Некрепко сжимает, осторожными движениями поглаживая. Я в растерянности, не понимаю, что происходит. Ее глаза ласково блестят, а рука покоится на моем плече, пока она говорит: «Видела, ты вчера лежала с мамой. Делай так почаще». Она продолжает улыбаться, в то время как мои глаза испуганно расширяются. Так она все знала… Знала, и нарочно отдала меня ей. И даже не пыталась остановить, понимая каково мне. Я отшатываюсь, благо, она этого не замечает. Со страху хватаю первое попавшееся на глаза ведро, накидываю тулуп, сую ноги в валенки и, быстро промямлив что-то про закончившуюся воду, выбегаю на улицу, оставляя бабушку стоять посреди кухни.       Только отбежав на какое-то расстояние от дома, останавливаюсь, стараясь отдышаться. Пустое ведро бесполезно болтается на руке. От досады бросаю его. Мне хочется плакать, но уже нечем. Я просто стою посреди поляны, заваленной снегом. Где-то вдалеке виднеются чёрные кривые сосны, постепенно наступает рассвет. А я полна злости. Я понимаю бабушку, которая пытается спасти свою дочь, вернее, все, что от неё осталось, с помощью своей внучки. Я понимаю маму, которая все жизнь провела, горбатившись на работе, чтобы обеспечить мне какую-то жизнь, и теперь взялась за бутылку. Я понимаю дедушку, который остаток старости проводит не лёжа на печи, а в лесу, чтобы помочь заработать лишнюю копеечку. Я все понимаю и не могу никого из них винить. И от этого мне становится только хуже. Лучше бы я ненавидела всех. Насколько бы мне легче тогда жилось, если бы я могла просто скинуть свои обиды на других людей и ни о чем не заморачиваться. Я посвятила всю свою жизнь семье, чтобы хоть как-то отблагодарить их, дать что-то взамен. А оказалось, что никому кроме меня это не было нужно.       Опускаюсь на корточки. С первыми лучами солнца раздаётся мой первый крик и пробиваются слёзы. Единственный раз, когда я позволяю своим эмоциям дать волю. Я здесь одна. Я могу не бояться, что меня кто-то услышит. Начинаю реветь навзрыд. Руками размазываю слёзы по лицу, забравшись пальцами под очки. Мне не стыдно. Мне не страшно. Я сама не знаю, что чувствую. Я выпускаю из себя все, что накопилось за столько лет. Скидываю груз с плеч. Ни о чем не думаю.       Прихожу в себя, когда уже лицо раскраснелось от слез, а руки от холода. Вспоминаю, что так и не застегнула тулуп. Быстро запахиваюсь и начинаю растирать локти. Солнце уже высоко. Прошло порядочное количество времени. Хватаю за ручку ведро, выдергиваю его из снега. Поднимаюсь, разворачиваюсь, чтобы пойти к дому. Шмыгаю носом. Представляю, как буду объясняться, где я столько была. Нужно поторопиться. Делаю первый шаг и наступаю на что-то твёрдое. Оно буквально врезается мне в стопу сквозь подошву валенок. Нагибаюсь. Одной ладонью бережно провожу по снегу. Боязно отдёргиваю руку, когда из-под него что-то показывается. Я не могу точно рассмотреть, потому что оно слишком отсвечивает на Солнце. Любопытство берет верх, и я уже двумя руками раскапываю снег, не обращая внимания на исходящий от него зыбкий холод. Когда мои пальцы начинает дергать, я достаю на свет нечто. Небольшая стеклянная сфера с рисунком снежинки внутри. Я держу в своих руках Глаз Бога.       Поднимаю голову к небу, будто пытаясь отыскать там кого-то. Облака расступились, и я вижу солнце. Мои глаза слепит, но я продолжаю смотреть, не в силах отвести взгляд. Поднимается вихрь, а я по-прежнему сижу на снегу. Значит, все было не напрасно?.. Значит, кто-то следит за мной?.. Значит, Царица все видит?.. У меня есть причина жить дальше?.. Вместо ответа мне на нос приземляется снежинка. А за ней ещё одна, и ещё одна, и ещё. Я удивленно моргаю. Начинается снегопад. Спохватившись, сую подарок судьбы продрогшей рукой в карман, ещё не до конца осознавая, что произошло. Поднимаюсь на ноги, спеша домой. По пути размахиваю ведром и счастливо улыбаюсь. Удивительно, но, казалось бы, хозяйка безразличного мороза подарила мне второе дыхание…       Дедушка заменил мне отца. От него я узнавала суровые истины жизни, правила леса, как приготовить еду на огне и много чего другого. Думаю, на старости лет он хотел передать кому-то свой опыт, а рядом оказалось лишь я, готовая вечно слушать его рассказы в крошечной каморке. Дедушка часто говорил, что лес не любит слабых, трусость презренна ему. И меня он учил не бояться.       Вскоре после того, как я получила свой Глаз Бога, он начал брать меня с собой на охоту. В лес он заходил как к себе домой, в то время как я пугливо шла следом. Подозреваю, что лес и был его настоящим домом, куда он был готов возвращаться снова и снова. Порой зайдёшь туда, сделаешь пару шагов, оглянуться не успеешь, как вдруг тебя уже окружают со всех сторон неприступные сосны, и ты не знаешь, откуда только что пришёл. Волей-неволей в твою душу начинает закрадываться страх, что ты никогда не сможешь найти дорогу обратно, оглянуться не успеешь, как наступит ночь, и тебя раздерут на куски дикие звери, а сосны так и будут все сильнее сжиматься кольцом сверху, отнимая кусок за кусочком голубое небо. Многих пугало это, но только не моего дедушку. Каждый раз, когда от деревни нас начинала отделять тонкая полоска лесной чащи, я видела в его глазах тихую радость. Люди были чужды ему. Непонятливые, погрязшие в своих проблемах они резко отличались от четких, пускай, и жестоких законов леса, которые руководствовались только холодным умом и крепкой рукой.       Поначалу я училась стрелять из простого деревянного лука. Дедушка считал, что обладание Глазом Бога хоть и огромное преимущество, но не стоит полагаться целиком и полностью только лишь на него. Гораздо лучше будет, если я освою искусство какого-нибудь ещё оружия. Своего рода универсальность. Мечи были слишком тяжелы для меня, чего уж говорить про дедушкин неподъемный топор, да и на никакого зверя с ними толком не пойдёшь, тем более в наших природных условиях, а защищаться больше особо не от кого. Таким образом легкий лук, стал наиболее пригодным вариантом. При должном обращении прослужить он мог долго, а стрелы достать особого труда не составляло.       Долгое время я не то что попасть не могла по цели, даже натягивать тетиву должным образом у меня выходило с трудом, стрела то и дело отклонялась от рукояти куда-то в сторону, либо соскальзывала вовсе. От таких тренировок у меня оставались неприятные ранки на пальцах из-за въедающейся тонкой тетивы. Хотя, сложно назвать тренировками то, что у меня получалось. Однако с каждым разом у меня выходило все лучше и лучше, и уже через месяц я могла поразить какую-никакую цель. Именно стрельба стала моим прообразом к овладению способностями, даровавшимися Глазом Бога.       Чаще всего я делала обычные ледышки, имеющие форму, лишь примерно напоминавшую что-то вроде кристаллов. Они были размером чуть больше моего пальца, зато довольно острые и маневренные, что позволяло им быстро перемещаться в воздухе, попадая в цель, точно стрелы. Помню, я около получаса прокорпела над своим первым творением кривой и неясной формы, что потом разбилось, стоило ему только соскользнуть с моих рук. Мне понадобилось много практики, чтобы созданные мной изо льда камни приняли форму остроконечных гранённых кристаллов, способных поражать противников в их слабые места. Этот навык я хранила на случай, если попаду когда-то в серьёзные неприятности.       Возвращаюсь в прихожую, не смея поднять взгляда. Изучаю кривые доски, из которых состоит пол, все их выбоинки и дыры. Местами они уже где-то сгнили. До сих пор помню, какие они издают звуки при определенном нажатии. Стараюсь обходить особо ненадежные места, сохраняя неприкосновенную тишину. Облокачиваюсь о спинку стула. Выравниваю дыхание. Закрываю глаза. Откидываю голову назад. Слегка покачиваюсь. Делаю глубокий вдох.       Дедушка был мастером на все руки. Кухонный стол, стулья, полки и комоды - все это его творения. Пускай, местами они были неверно сколочены, кое-где покосились, а, порой, могли быть сделаны из двух разных пород дерева одновременно - это была надежная мебель, которая отслужила своё. Я частенько засиживалась с ним вечерами, пока он колдовал над своим очередным шедевром. Меня дедушка тоже не обделил. Я - первая в нашей семье, кого Архонты одарили своей милостью. Так что он сделал своеобразный подарок - обрамление для моего Глаза Бога. Металлическое, простенькое, в виде квадрата без вершин с пушистой кисточкой на конце - хвостом куницы. Однако это был бесценный знак внимания с его стороны. Может, дедушка никогда и не говорил вслух, но я видела: он всей душой любил меня и гордился мной. И мне было этого достаточно.       Медленно обхожу стол и приближаюсь к концу комнаты, где виднеется небольшая дверь. Она поддаётся не с первого раза, и мне приходится легонько толкнуть ее, прижавшись к дереву. Когда она отворяется, я могу видеть, как перед моим лицом начинают плясать пылинки в воздухе. Какое-то мгновение я так и замираю, боясь дышать, чтобы не спугнуть их, не нарушить столь хрупкую атмосферу. Кажется, что это самая обыденная на свете вещь, но почему-то именно сейчас она напоминает волшебство. Будто это и не пыль вовсе, а частички магии, некие духи, которые меня окружают. И мы ведём безмолвный разговор, который понятен только нам самим.       Стряхиваю с себя это ощущение и прохожу дальше, пока невесомые крупицы продолжают танцевать у меня за спиной. Комната обставлена громоздкими полками, каждая из которых забита книгами самых разных форм, размеров и цветов. Большинство из них уже изрядно потрёпаны: у одной нет обложки, у второй торчат почти выпавшие страницы, а у третьей оторван переплет. Где-то среди них виднеется небольшой письменный стол, табуретка и кровать, хотя таковой ее трудно назвать. Останавливаюсь у одной из полок, пробегаясь пальцами по корешкам из книг. Это дедушкина каморка. Второе по величине проводимого им времени место помимо леса. Здесь мы скрашивали холодные зимние вечера за разговорами, и я с теплотой ждала каждого последующего.       А потом дедушка заболел. Простыл во время охоты. Остался во время бурана ночевать в лесу. Причём, мы не сразу поняли, что случилось. А, когда поняли, было уже слишком поздно. У дедушки отказали почки. Я изучила не одну медицинскую энциклопедию на эту тему в поисках ответа на свой вопрос: как возможно излечить эту болезнь. Однако с каждым днём ему становилось все хуже и хуже. Отекание конечностей, бесконечные головные боли, тошнота, потеря аппетита, судороги. Все было тщетно. Через три месяца дедушки не стало.       Присаживаюсь на постель. Провожу двумя руками по обилию легких мешковатых покрывал. Борюсь с желанием лечь и смотреть в потолок, глубоко вдыхая воздух и ожидая скользящих лучей солнца из окна, в которых будут плясать причудливые пылинки. Мне кажется, что я замираю. Будто не время останавливается, становясь гуще возле меня, а наоборот, я застреваю где-то глубоко и надолго. На удивление, мне не хочется плакать. Возможно, я просто до сих пор не осознала происходящее. Предпочла создать иллюзию, что ничего и не случилось. Словно так и надо. Окружила себя более важными, чужими проблемами и так и позабыла о случившемся. Я потерялась.       Каждый топил горе по-своему. Дедушкин уход из жизни сильно ударил по нам. Я все больше углубилась в учебу, да так что посадила зрение. Мать запила пуще прежнего, вызывая бабушкины слёзы по ночам. В другое время она просто не успевала плакать, держалась предо мной, делая вид, что все в порядке. Но я то помню ее рыдания и всхлипы, которые доносились с соседней койки каждую ночь. Я просыпалась от ее неистового шепота, когда она стояла на коленях и молилась. Может, Царице, может, кому другому, уж не знаю. С округлившимися от ужаса глазами я вжималась в подушку, стараясь стереть из головы эту картину раз и навсегда и с отчаянием мечтая никогда больше этого не слышать. Однако все повторялось раз за разом, и я поняла, что это не какой-то кошмарный сон. Не прошло и полугода, как бабушкино сердце не выдержало. И мы остались с матерью вдвоём.       Мы редко пересекались. Я практически не видела ее вовсе. Старалась либо задержаться в школьной библиотеке насколько возможно дольше, либо после прихода домой сразу же уходила в свою комнату и ложилась спать. Складывалось впечатление, что я живу одна в этом доме, и постепенно мне приходилось привыкать к самостоятельной жизни. Денег стало не хватать ещё больше. В основном мать все пропивала, однако изредка на кухонных полках появлялись новые продукты. Все это происходило молча и без каких-либо разговоров. Не могу сказать, что из меня потрясающая кухарка, но моей стряпни хватало, чтобы забить живот, а большего и не требовалось. Так мы и жили, делая вид, что друг друга не существует. Прошло несколько лет, а после мать скончалась. Не скажу, что ее гибель повергла меня в шок. Она медленно умирала все это время - спивалась. Я давно была готова к такому исходу событий и приняла это. Думаю, что ещё в ту самую ночь я осталась одна.       Близилось завершение моей учебы. Приходилось проводить все больше бессонных ночей за конспектами, готовясь к итоговому экзамену, который определит мое будущее. Я была взволнована, но в то же время ждала его с предвкушением. Наконец-то я смогу получить свой диплом, и дела пойдут в гору. Вот только сдать экзамен мне не было суждено. За две недели до его начала мне выкатили огромный счёт из накопленных за эти года долгов, о которых я даже не подозревала. Вердикт был прост, пока я не выплачу всю сумму, к экзамену меня не допустят.       Я была в отчаянии. У меня были две жалких недели на то, чтобы собрать баснословные деньги, которые обычно зарабатывает моя мать за год. Я словно обезумела. Совсем забросила подготовку. Все, о чем я могла думать днями и ночами это то, откуда достать такую сумму. В какой-то момент в моем воспалённом сознании родилась мысль продать книги. И я уже была готова пойти на это, готова была ворваться в дедушкину комнату и начать сметать их с полок. Вот только рука не поднималась. Каждый раз, когда я отрывала очередную книгу от деревянной поверхности, во мне что-то болезненно сжималось, и она так и возвращалась обратно, лишь на секунду задержавшись в воздухе. Все равно вырученные за их продажу деньги не смогли бы покрыть и десятую долю задолженности.       Я решила прибегнуть к не совсем честным методам. У меня были руки и лук - я стала охотиться. Бывало, что я пропадала из дому больше чем на сутки. Выслеживала добычу; ловила; разводила костёр; ночевала. И так раз за разом. Моей целью были меха. За особо ценную пушнину вдоволь платили на рынке. А с былых времён остались кое-какие связи. И я этим пользовалась. Конечно же, я не числилась ни в каких официальных списках, и у меня не было лицензии. Я просто не могла ждать месяцы, пока у меня хотя бы примут заявление, не говоря уже об одобрении на узаконивание моей деятельности. У меня не было на это времени. Да и вряд ли бы я прошла по возрасту. И это было моей роковой ошибкой. Как оказалось, не я одна охотилась.       Один раз за этим занятием меня поймали в лесу Фатуи. Мне ясно дали понять, что сюда больше не следует возвращаться, иначе будут предприняты меры. Какие - не уточнялось, а я не рискнула переспрашивать. Я понимала, это было первое и последнее предупреждение. У меня отобрали все: лук и дичь. Пришлось возвращаться домой ни с чем. Иронично, что в итоге жертвой, которую выслеживали, стала я сама.       Несколько дней я провела в молчаливых спорах с собой. Взвешивала все «за» и «против». Не знала, как поступить лучше. В конце концов, я забрала документы из школы за день до начала экзамена. Не стала обманываться и тешить себя мечтами. Приняла происходящее таким, какое оно есть. Уже второй раз передо мной вставал вопрос: «А не напрасно ли все это?». Но теперь на него был ответ. Голубоватая сфера сверкала у меня на поясе, напоминая о том, что однажды в меня поверили. А чужое доверие предавать не стоит. Я вздохнула. Нужно жить дальше.       Время шло, запасы заканчивались. Долго так не протяну - это я поняла сразу. Хоть я и старалась растягивать очередной кусочек мяса или тушеной капусты на весь день, однако, рано или поздно, и эти крошечные порции закончились. Как бы не пыталась обмануть свой желудок, заполняя его талой водой, мелкими ягодками и хвоей, этого не хватало. Пришлось зарабатывать деньги. Дорога в лес мне была закрыта, так что все, на что я могла положиться теперь, это мой опыт. Диплом я может получить и не сумела, но знания у меня никто не отбирал. Я решила заниматься репетиторством. У меня были большие преимущества перед моим основным конкурентом, школой: брала я совсем немного, занятия индивидуальные, да и местные доверять мне будут больше. Именно такие перспективы открывались мне, как я думала поначалу. Но как оказалось, все было гораздо труднее.       Учеников практически не было, а значит не было и денег. Приходилось голодать. Только вот меня это не останавливало. Я пыталась снова и снова. Обходила всю деревню; стучала в двери домов; предлагала свои услуги в качестве репетитора; слышала грубые отказы; шла дальше и повторяла все по новой. Писала объявления, приколов их на новостную доску, несмотря на то, что умеющих читать были единицы. Поборов стыд, просила помощи у соседей в поисках.       Я вгрызалась в эту жизнь. Даже привыкла засыпать лёжа на животе, чтобы голод так сильно не отзывался в пустом желудке. С жадностью запихивала в себя жёсткий безвкусный кусочек хлеба, чтобы были силы встать на утро и снова идти на занятия. Колола дрова увесистым топором, падала от недостатка сил. Мне было противно. Противно от того, что эта чертовка жизнь так изворачивается в моих мозолистых руках, пытаясь выскочить, а мне все приходится ее держать. Постепенно я привыкала и к распорядку, и к бедности, и к голоду.       Ну, а дальше вы и сами знаете. Через соседей я познакомилась с Тоней, начала с ней заниматься и медленно, но верно влилась в семью. Переломным моментом стала одна ночь. Я по своему обыкновению сидела перед свечой за письменным столом в окружении книг. Аккуратно выводила пером очередной диктант, который мне понадобится на следующем уроке. Как вдруг раздался стук в дверь. Помню, что безумно испугалась. Первой моей мыслью стало, что со мной пришли расплатиться Фатуи за мой тогдашний проступок. Ведь мне просто повезло наткнуться на довольно беззаботных агентов, если их таковыми можно назвать, которые сделали скидку на мой возраст. А что, если сейчас они решили передумать и прийти по мою душу? Но я прекрасно осознавала, что это всего лишь мой глупый страх, и тем, кого я повстречала, кроме своеобразного штрафа в виде мехов ничего и не нужно было. Если бы они хотели сделать что-то, то сделали бы сразу. В конце концов, у меня был Глаз Бога, если что, как-нибудь выкручусь.       С такими мыслями я пошла открывать дверь, ожидая самого ужасного исхода, который только мог быть. Какого же было мое удивление, когда за дверью я увидела Тевкра с небольшим кульком в руках. Он радостно прощебетал мне что-то про слегка остывшие пирожки и ужин, с интересом заглядывая мне за спину, пытаясь рассмотреть интерьер, и с улыбкой торжественно вручил кулек. Я опешила от такого поворота событий и какое-то время просто стояла молча, не понимая, а что, собственно, произошло. Опомнилась я только в тот момент, когда он уже, прощаясь, выскочил за порог. Я в ту же секунду схватила его пальцами за край пальтишка и втащила обратно. Я спешно рассыпалась в благодарностях, которые просила великодушно передать матери позже, и умоляла остаться его на ночь. Не дело маленькому ребятенку бродить в такое время, черт знает где, так ещё и в такую стужу. Я буквально таки настаивала. Но он, пару раз оглянувшись по сторонам, заверил, что все будет нормально, и, что называется, выпорхнул с крыльца в мороз.       На следующее же утро мать была в курсе всех событий. Тевкр наверняка рассказал, в какой обстановке он застал меня: одну, исхудалую девочку в пустом доме на отшибе. Когда я, как обычно, пришла на занятие, меня уже ждали на разговор. Я честно все рассказала и ответила на все интересующие вопросы. Мать, не долго думая, предложила мне перебраться к ним. Все равно я здесь бываю часто, и они уже успели ко мне привыкнуть, никто не будет против, да и мне так будет удобнее - не нужно проделывать каждый раз этот путь до их дома. Я не смогла отказать, и в тот же день, захватив лишь парочку из самых необходимых вещей: одежду и книги - я стала жить в их доме.       Я не знала, как могла выразить всю свою признательность им всем за то, что они для меня сделали. С тех пор я стала отдавать все заработанные репетиторством деньги, чтобы хоть как-то отплатить за их добро и чтобы мое присутствие здесь не было в тягость. Ведь это лишний никому не нужный рот в итак тяжёлых условиях. Я даже была согласна, чтобы мы переехали в мой дом, ведь он гораздо просторнее, и для нас так будет удобнее. Мать не согласилась, и я втайне была рада и благодарна ей за это. Мне кажется, я бы попросту не пережила нашего долгого нахождения там: то место слишком тесно связано у меня с не очень приятными воспоминаниями. Мне необходим был глоток свежего воздуха, коим для меня стала эта семья. И в свою очередь я стараюсь все для них сделать. Но даже это никогда не сможет сравниться с их поступком. Я - их вечная должница.       Закрываю за собой дверь. Возвращаюсь все в ту же прихожую. Удивлена, как это место вообще не разграбили. Видимо, бураны на отшибе таки оберегают это пристанище. Прошла целая ночь, и на улице уже брезжит рассвет. Прислоняюсь спиной к деревянной стене и, вздыхая, сползаю вниз. Несильно ударяюсь головой, совершенно не замечая этого. Прямо напротив меня оказывается окно, через которое пробиваются первые лучи солнца. Они ласково начинают облеплять меня, начиная с макушки головы и постепенно перескакивая на лоб и щеки. Сначала я начинаю уворачиваться, но по мере того, как их становится все больше и больше, я бросаю это занятие, безмолвно позволяя им делать все, что только заблагорассудится. Яркость дня слепит глаза, и я прикрываю их. Когда слышу всхлип, с удивлением понимаю, что он принадлежит мне. Не выдерживаю и начинаю тихо плакать, слёзы стекают с подбородка на шею, в то время как руки безвольно опущены. Даже когда я начинаю слегка захлебываться, не двигаюсь с места: какая-то тяжесть сковала все тело. И я молча поддаюсь ей.       То, что случилось со мной, не является исключением. В какой-то мере, мне даже повезло. Все могло обернуться гораздо хуже, нежели получилось. И так у нас каждый. В Снежной не живут, а выживают.