Сказка о Королеве Снежной

      Чувствую себя абсолютно потерянной. Не понимаю, в какой момент оказалась за наспех накрытым столом. Все произошло до того быстро, что в моей голове я по-прежнему стою в прихожей, растерянно гладя Тевкра по голове, не зная, что ему ответить, пока он с искренней, беззаботной улыбкой ждёт моей реакции. Не помню, как разделась, как в прихожей появились мать с отцом, как расстелили скатерть, как принесли тарелки и ложки, самовар. Опомнилась только тогда, когда уже села за стол. Между двумя этими событиями — ничего, темнота.       Наконец, все присаживаются. По правую руку от меня размещается Тевкр, вертящийся, словно юла во все стороны, и окидывающий все по-детски восхищённым взглядом, по левую — Тоня, которая, к моему удивлению, сменила свою обычную маску непроницаемости на легкое изумление и, кажется, радость. Кончик ее носа и щеки покрываются небольшим румянцем, а уголки губ неуверенно приподнимаются, будто сами ещё не решили, нужно улыбаться или нет. Рядом с ней отец, не успевший ещё уйти в ночную смену. Его лицо не выдаёт никаких эмоций. Неясно, что он испытывает. Весь лоб изрезан морщинами; брови слегка нахмурены; губы поджаты; руки, сжатые в кулаки, сложены на столе. Во всем нем читается немой вопрос, напряжение, ожидание чего-то, что вот-вот произойдёт или должно произойти. Может, недоумение. В глазах матери, напротив, читается самое что ни на есть настоящее обожание и любовь. Она рада столь неожиданному возвращению сына. Все ее внимание сосредоточено на нем одном, она не может оторвать от него глаз, лишь изредка отвлекаясь, чтобы удержать маленького Антона на соседнем табурете. Тот и вовсе не понимает, что происходит, с озадаченностью наблюдая своими крошечными зенками за счастливой сценой воссоединения, намереваясь то и дело ненароком упасть. Ну, и главный гость сегодняшнего вечера. Устроился прямо напротив главы семейства. Успел переодеться в простую рубашку и штаны и, казалось бы, теперь ничем не отличается от обычного деревенского парня. Нет прежнего шика и лоска, но есть что-то ещё, что-то в глазах. То, что, судя по всему, замечаю только я. Скрытая насмешка. Гордыня. Напускное веселье. Не знаю, пока сама не разобралась до конца.       Мы похожи на обыкновенную семью, собравшуюся вместе за большим круглым столом после долгой разлуки. У меня довольно удобная позиция. С моего места открывается отличный обзор на всех обитателей дома, а от него меня разделяет только сидящий рядом Тевкр. За всеобщей суматохой и взволнованностью меня никто не замечает, и я принимаю на себя роль наблюдателя.       Пока сама не могу определиться, как относиться к этой ситуации. В голове туман и все плывет. С одной стороны, все складывается довольно удачно. Этот общий ажиотаж отвлёк от меня ненужное внимание, что позволит выиграть время, пока про меня все разом забыли. Ни у кого не возникнет вопросов по поводу того, где я была и что со мной произошло: не до этого сейчас. В то время как они несколько дней, а, может и того больше, будут заняты происходящим, я воспользуюсь этим и смогу что-то придумать с работой. Но с другой стороны…       Бросаю на него короткий взгляд. Он неотрывно смотрит на отца, как и тот в свою очередь; его губы трогает слабая улыбка. Он, кажется, так и лучится добродушием, но в есть в этом что-то отталкивающее. Не понимаю, что за игру он затеял. Зачем решил показаться только сейчас. В любом случае, мне не остаётся ничего другого, кроме как принять это и не подавать вида.       Не спешу прикасаться к еде, но не из-за того, что, как и все, нахожусь в волнительном предвкушении ввиду его присутствия. Кусок в горло не лезет. Остальные тоже не особо торопятся, вероятно, ожидая начала такой долгожданной беседы. Молчание затягивается — кто-то должен взять все в свои руки. -Как же я рад вас всех сегодня видеть после столь длительного расставания — выдавливает из себя улыбку, оголяя кончики белоснежных зубов. Ложь. Ни капли правды. Мельком оглядываю остальных в поисках поддержки, пытаясь понять, уловили ли они его притворство. Мать с придыханием слушает, всем своим существом обращая к нему свой лик. Тоня с особым, нескрываемым вниманием, какого я никогда не видела ни на одном нашем занятии, ловит каждое произнесенное слово. Тевкр с обожанием смотрит на своего брата, как на сказочного героя какой-то легенды, который вдруг нежданно-негаданно очутился перед ним. Сомневаюсь, что он вообще его слушает. Впрочем, не могу винить его в этом.       Все околдованы чарующими речами юного Предвестника, его обворожительность так и оседает на лицах, затуманивая взгляд. Только бесстрастное выражение отца нисколько не изменилось. Он все так же невозмутим. Интересно. -Милый, ты даже не представляешь, как мы ждали твоего возвращения — мать с застывшей на устах блаженной улыбкой тянется к нему через весь стол и накрывает его руки своими. — Расскажи же, ясный мой, как ты теперь? Неужто тебя отпустили? — некрепко сжимает, поглаживая пальцами, словно тот может убежать. В ее блестящих глазах бесконечная доброта и благоговение. -Да — отец многозначительно кашляет в кулак, напоминая о своём присутствии. — Как же твоя служба? — последнее слово он произносит с особым нажимом. Черты лица юноши искажаются, и он поспешно проговаривает, фактически выплёвывает реплику вслед за отцом, чуть ли не перебивая его. -Ты ведь имеешь ввиду мою службу в сфере торговли игрушками, верно, отец? Что ж, в таком случае, счастлив тебе сообщить, что я достиг определённых высот в этом столь непростом деле — уголки губ ползут выше, превращая и без того неприятную и злобную улыбку в некий оскал. Водянистые глаза блестят ехидством и лукавством. Несмотря на всю его наружную непоколебимость и пышные, красноречивые фразы, тревога так и сочится из него, и она настолько ощутима, что, мне кажется, я могу почувствовать ее физическое присутствие, как будто что-то очень липкое и тягучее, как патока, расползается по комнате, невесомо касаясь меня. Его поза может показаться открытой — рука подпирает подбородок, нога закинута на ногу, корпус наклонён ближе к центру стола, однако и в ней читается все его напряжение. Он натянут, как струна, готовая вот-вот лопнуть при любом случайном прикосновении. Эта самодовольная гримаса так и застыла на его лице, словно он боялся показать что-то иное кроме неё одной и прятался за ней, как за ширмой. Вся его натура сейчас совершала над собой усилие, застыв, словно боясь выдать свои истинные эмоции.       Нет. Это не страх. Перевожу взгляд на отца, который, в свою очередь, неотрывно смотрит на своего отпрыска. Бегло останавливаюсь то на одном, то на втором поочерёдно. Вот оно что. Давно зревший конфликт между отцом и сыном, который был когда-то прерван и вот сейчас возобновляется с новой силой. Это многое объясняет. -Много ли игрушек продал? Твоё начальство должно было обучить тебя должным образом — прищурившись, спрашивает мужчина, имея ввиду вовсе не то, о чем можно было подумать, судя по всему принимая правила игры. -Достаточно — отрезает старший сын, при этом сжимая руку, на которой держится подбородок, до побеления костяшек пальцев. -Да! Да! Братик даже мне одну подарил! — Тевкр взволнованно вскакивает из-за стола, с содрогающим душу скрипом отодвигая табурет, и уже подрывается бежать в комнату, но, встретив строгий взгляд отца, усаживается обратно, все так же продолжая счастливо любоваться таким дорогим братом.       Волей-неволей вспоминаю маленькую, но до ужаса точную копию Руинного стражника с его ядром вместо глаз. И тут же в моем сознании вместо него всплывают изъеденные, начавшие уже гнить шкуры животных и грязно-алые разводы под ними на льду. Мне становится дурно. Беру стакан с водой и незаметно для остальных разом опрокидываю в себя его содержимое.       Остаток ужина проходит все в том же угрюмом молчании, давящем и как бы сжимающем тебя со всех сторон. Хотя, тон был задан с самого начала. Слышится звон посуды, неприятный, режущий слух стук приборов, в особенности, царапанье ножа о тарелку, когда отец режет овощи. За все время я так и не прикасаюсь к еде, отпивая лишь ещё пару глотков воды, чтобы хоть как-то увлажнить разом пересохшее горло. Беседа, если ее можно назвать таковой, кое-как продолжается, но так вяло, что я даже не прислушиваюсь. Звучат какие-то отвлечённые фразы, попытки разговорить и узнать лучше старшего сына, наверстать упущенное за тот длительный промежуток, когда он отсутствовал. По-большому счету в этом участвует только мать и Тоня, которая весьма изредка добавляет что-то от себя, предпочитая слушать. Мои мысли заняты же совсем другим.       Не была ли взращена неприязнь и даже ненависть отца к Фатуи именно на почве того, что его сын служил непосредственно им? Тогда выходит несколько странно. Если припомнить ненароком подслушанный разговор матери с отцом, то выходит, что они сами отдали его туда. Но какой, в таком случае, в этом всем смысл? Не сходится. Здесь имеет место что-то иное. Не будем забывать об ученой карьере отца. Допустим, именно здесь было положено начало его недоверия к верхушке. Но зачем было собственноручно отдавать сына тем, кого терпеть и на дух переносить не можешь? Своего рода наказание? Но за что? Тут же вспоминаю, о ком вообще идёт речь. В Фатуи не попадают просто так, тем более в Предвестники. Никто не будет брать туда зелёных юнцов и воспитывать их. Они отбирают лишь подобных себе. Из него не слепили того, кем он сейчас является. Он уже был таким.       Окончание поистине роскошной трапезы происходит как-то скомкано и поспешно. Видно, что никому особо не хочется заканчивать. Нас отправляют по комнатам, потому что мы и так уже достаточно засиделись, но произнесено это скорее для вида, потому что на деле никто даже и не думает собираться спать. Все толпятся в прихожей, облепляя с ног до головы виновника торжества, пока мать радостно собирает грязную посуду, находясь в воодушевленном состоянии из-за возвращения сына.       Я же тороплюсь поскорее покинуть эту комнату, заполненную шумом и гамом. Меня одолевает лёгкое головокружение, когда я незаметно проскальзываю в детскую, воспользовавшись всеобщей суматохой. Контрастный сумрак и тишина дарят мне невероятное облегчение. Я стою, словно отгородившись от внешнего мира, облокотившись спиной о притворенную дверь, внизу которой виднеется полоска света. Все как будто душит. Меня валит с ног от усталости. Она не обрушивается внезапно и стремительно, а медленно и тяжело накатывает, становясь лишь тягостнее. Вероятно, так сказываются все перенесённые мной за последние два дня потрясения. А если прибавить к ним физические нагрузки и недоедание, то вообще не понимаю, как до сих пор могу стоять. Все плывет перед глазами. Пытаюсь растереть лицо и веки, но картина никак не меняется. Жмурюсь, что вызывает очередной приступ слабости и потери в пространстве. Понимаю, что если сейчас же не лягу, то упаду. Еле переставляя ноги, добираюсь до тумбочки, оставляю очки и ковыляю обратно до кровати, попутно хватаясь за все, что только попадается под руку. Благо, сплю я на нижнем ярусе. Ко всему имеющемуся добавляется ещё и озноб, так что я укутываюсь так тепло, как могу, и вся сжимаюсь под одеялом.       Уже где-то на границе между забытьем и бредом понимаю, что нахожусь в лихорадочном состоянии. Я и не сплю и не бодрствую. Ворочаюсь из стороны в сторону, продолжая на задворках сознания слушать, что происходит в коридоре. Отец перед тем, как уйти на завод, вызвал его к себе для серьёзного разговора — это я понимаю по звуку закрывшейся спальни напротив и приглушённым мужским голосам за дверью. Сразу же после этого проваливаюсь в беспамятство и отрывками начинаю ухватывать происходящее только через неизвестный мне промежуток времени. Слышится, что вроде бы Тевкр сидит на своей кровати, радостно болтая ножками, и дожидается, когда можно будет пойти к брату, а Тоня, лежа прямо надо мной, разговаривает с ним, свесившись с койки. По моим ощущениям уже прошло несколько часов, неужели они все ещё в комнате? А как же работа отца? Упрямо качаю головой, упираясь лбом в подушку, и бессвязно что-то шепчу себе под нос. Не исключено, что именно вышеупомянутое. Хотя, я уже вообще не уверена, приснилось ли мне это или было наяву. Я уже готова вновь забыться, но делаю над собой нечеловеческое усилие, не давая заснуть, пока не убеждаюсь, что с Тевкром все в порядке и он вернулся в комнату обратно, если он вообще ее покидал.       Перед глазами то и дело всплывают какие-то бессмысленные картинки: вот я вижу то ли Тевкра, то ли юного Аякса с растрёпанными рыжими волосами, которые почему-то тут же обращаются в пожар; пламя перекидывается с одного дома на другой; люди безмолвно кричат, открывая рты, но не издавая никаких звуков, протягивают беспомощно руки; а я ничего не могу сделать, кроме как так же кричать им в ответ и протягивать свои. Не замечаю, как снег под моими ногами меняется на голый камень, а пейзаж деревни сменяется на разрушенные белокаменные здания. Повсюду вспышки, что-то с грохотом приземляется на землю, но я не обращаю внимание и пытаюсь дотянуться до людей, очертания которых начинают растворяться, как и все окружающее меня. Постепенно все тает в дымке, и перед глазами остаётся только оттенок красного пламени вперемешку с коричневой землей, который впоследствии так же рассеивается, оставляя после себя блаженный белый, как снег, успокаивающий душу цвет.       Просыпаюсь несколько медленно и изумленно. Ощущаю некую растерянность, обнаружив себя среди простыней и смятых одеял. Не удаётся сразу резко переключиться и отойти ото сна. Вовсю светит Солнце, заливая комнату лучами и заставляя щуриться. На удивление после столь тревожной ночи я чувствую себя относительно бодрой и выспавшейся. Странно, что не могу никак вспомнить деталей того, что видела во сне. Впрочем, это сейчас неважно.       Сползаю с кровати, зевая и направляясь к тумбочке. Только сейчас окидываю взглядом комнату и понимаю, что нахожусь здесь одна. Кажется, все давно ушли. Сколько вообще времени?       Поспешно расчёсываю руками волосы и надеваю очки. Торопясь, покидаю детскую, даже не заправив за собой постель. Легкая пелена сонливости все ещё преследует меня, пока я пытаюсь вспомнить, что вчера произошло. Я стараюсь нащупать что-то в отдаленных уголках памяти, но из этого кроме размытых образов и картин ничего не выходит, так что я решаю поискать кого-то, кто бы мог помочь мне с этим.       На кухне меня встречает только Тевкр, сидящий на том же месте (если я правильно помню), что и вчера, и со скуки болтающий ножками. Недоуменно моргаю и с удивлением мотаю головой из стороны в сторону, все больше убеждаясь в том, что никого кроме нас нет. -О, ты наконец-то встала — он угрюмо приподнимает голову, ловя мой непонимающий взгляд. -Братик с самого утра куда-то запропастился. Папа ещё на работе, мама с Тоней и Антоном ушли к нему. Она попросила сходить нас на рынок и оставила деньги, — он кивает на горстку монеток, лежащую подле него. — Я сидел ждал тебя, не хотел будить. Запускаю руку в волосы, взлохмачивая их. Мой взгляд рассеянно блуждает по помещению, цепляясь за уголки мебели. Хочется грузно опуститься на табурет и с протяжным вздохом лечь на стол, но вместо этого я сдерживаюсь и остаюсь на ногах. Все-таки это правда. Это все действительно произошло. Я начинаю припоминать вчерашний вечер и невольно хмурюсь. Какой абсурд. Это случилось снова. Он снова ушёл. Мне хочется застонать от отчаяния. Может я его просто выдумала? Нет ничего, что могло бы все это подтвердить. Это похоже на долгий, затянувшийся сон длиною не в один месяц. За ним невозможно угнаться. Он просто исчез, растворился в воздухе, не оставив после себя никаких следов кроме моих спутанных воспоминаний. Словно его никогда и не существовало. Ещё немного, и я просто сойду с ума. Устало тру переносицу, пытаясь сосредоточиться и прийти к какому-то единому выводу.       Тевкр, явно опечаленный, тихонечко сидит и складывает данные матерью деньги в стопку, очевидно, уже далеко не первый раз забавляясь таким образом во время своего ожидания, и не обращает на меня никакого внимания. Стук последней монетки, увенчавшей башенку, приводит меня в чувство и я вспоминаю о присутствии мальчика в комнате.       Не успеваю я что-либо произнести, как он резко вскакивает из-за стола и решительно подходит ко мне, нарочито уверенным тоном твёрдо произнося: -Почему ты со мной не занимаешься? Я хочу научиться писать письма братику, чтобы он больше от меня никогда не уходил! — нижняя губа упрямо поджата, глаза сверкают, ещё немного и начнёт возмущённо топать ногой. Вот только этого ещё не хватало. Устало выдыхаю. Уже по привычке, неосознанно, начинаю гладить его по макушке. Отвожу взгляд к окну, избегая смотреть в его глаза, неотрывно следящие за мной. Лихорадочно начинаю соображать. И что мне сказать? Где все мои вещи? Почему я сейчас не могу исполнить его просьбу? Постукиваю указательным пальцем левой руки по губе, пытаясь что-то придумать. Прокручиваю в голове события минувших дней. Постепенно мои мысли уплывают далеко от этого места, и я совершенно забываю о вопросе, повисшем в воздухе. Рука застывает в шелковистых рыжих волосах. Точно. Озарение, внезапно посетившее меня, кажется настолько удивительным, что мои брови невольно подпрыгивают вверх. -Подожди меня немного, пожалуйста. Сейчас я соберусь, и мы пойдём на рынок. Все остальное чуть позже, договорились? — не дав ему возможности сказать что-то в ответ, быстро чмокаю в лоб, треплю по голове и убегаю в детскую, оставляя его одного растерянно стоять посреди комнаты.       С громким стуком захлопываю за собой дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце ошалело стучит, с трудом позволяя дышать. Судорожно лезу в нагрудный карман, не сразу справляюсь с заклёпкой. Затаив дыхание, достаю содержимое, бережно его сжимая. Есть. В моей руке, сверкая в лучах Солнца, лежат позолоченные часы. Вот оно, доказательство того, что все это происходит на самом деле, а не в каком-то сне. Бегло осматриваю их, безмерно радуясь и одновременно с тем удивляясь, как они не разбились окончательно под весом моего тела за всю ночь. Убедившись, что новых повреждений нет, убираю их обратно. Делаю пару глубоких вдохов. Стою так какое-то время возле двери, пока нахлынувшее чувство эйфории не спадёт, и беру себя в руки.       Торопливо поправляю одежду и волосы, обойдясь даже без зеркала. Напоследок заглядываю в кабинет к отцу. В глубине ящика нахожу пару мятых листов бумаги и, обмакнув полуоблезшее перо в чернильницу, мелким почерком заполняю их. Написанные объявления аккуратно складываю в сумку вместе с деньгами, которые оставила мать. Прежде чем одеться самой, занимаюсь Тевкром, который, судя по выражению лица, остыл и присмирел, вернувшись в своё обыкновенное настроение. Он ждёт меня у порога, когда я, накинув плащ и перекинув сумку через пояс, выхожу на улицу.       Мы идём тихо, не спеша. Вокруг царит какое-то умиротворенное настроение, успокаивающее и убаюкивающее. Словно не существует никаких проблем в этом мире кроме этой величественной природы вокруг, как будто я вернулась в прежние времена, когда ещё все это не началось, а главной моей заботой было не опоздать на очередное занятие, увязнув в сугробе. Видимо, это чарующая атмосфера действует не только на меня, потому что притихший до этого момента Тевкр, на губах которого постепенно расцветает улыбка, начинает, чуть отходя в сторону, кружиться и ловить снежинки.       По пути сворачиваем пару раз с дороги к мастерским и кузницам, возле которых находятся доски для объявлений. Пока я прикрепляю листы к дереву, он радостно резвится в снегу. В таком настроении мы добираемся до рынка. Смешиваемся с толпой людей, пробираясь сквозь них ближе к торговым рядам. Выбираем долго, тщательно, ища, что подешевле, однако время протекает незаметно. На часть оставшихся денег покупаю сайку Тевкру, который к тому времени уже изрядно проголодался. Он и сейчас, сидя на столе в кухне моего дома, грызёт ее, весело покачивая ножками, тогда как я стою в каморке, рыская по книжным полкам. Нужно найти что-то более-менее подходящее на первое время. Пальцем прохожусь по корешкам, разглядывая обложки. Некоторые достаю, пролистываю, бегло вглядываясь в текст. Среди прочих обнаруживаю совсем старые, детские книги со сказками, которыми когда-то зачитывалась в детстве. Потом выросла — перестала.       Ставлю обратно на полку небольшой по размеру сборник с чёрной курицей, изображённой на обложке. Отобранные книги, стоящие в стороне на краю стола, укладываю в сумку. Выглядываю на кухню — он все так же сидит, доедая булку, и с интересом оглядывается по сторонам. Улучив момент, украдкой лезу в карман и достаю часы. Держу их в ладони, намотав цепочку на палец. Слишком опасно оставлять такое в доме: много вопросов появится, если ее найдут, вещь то видная, да и как бы Антон ненароком не поранился, полезши куда-нибудь. Открываю первый попавшийся ящик стола и закидываю их туда. Надеваю на плечо сумку и выхожу из комнаты. Тевкр, доев, спрыгивает на пол и подходит к двери, дожидаясь меня. Малиновые лучи закатного солнца заливают комнату, осторожно заглядывая через окна. Пора возвращаться.       Дорогу преодолеваем быстро, до сумерек уже подходя обратно к дому. Ненадолго задерживаемся во дворе, пока все вокруг окрашивается в нежные тона. Снег превращается во что-то воздушное, мягкое и нежное, как облака, и создаётся впечатление, что идёшь по небу. Мы стоим, взявшись за руки, и молча выдыхаем пар изо рта, подняв головы кверху. В какой-то момент детская ручонка выскальзывает из моей, и я позволяю ему отойти. Поймав его взгляд, как никогда серьёзный, я отрываюсь от созерцания и легонько киваю. Он, до удивления спокойный и собранный, глядит на меня абсолютно осознанно, как бы ожидая, пока я соберусь с мыслями, чтобы быть готовой его выслушать. Видимо, я поймала то состояние, потому что он решает заговорить. -Ты ведь никогда нас не бросишь, да? — его ровный, холодный тон изумляет и сбивает меня с толку. Меня бросает в холод, какого я не испытывала ни в один мороз в своей жизни. Но больше всего меня поражает, какой он сейчас взрослый. Именно взрослый. Настолько, что на секунду я, по сравнению с ним, чувствую себя робкой маленькой девочкой, какой уже давно не являюсь. Я присаживаюсь на корточки так, чтобы мы могли с ним смотреть друг другу в глаза. Мне даже ничего не нужно говорить. Я так и сижу перед ним на снегу, обхватив его плечи руками. Он продолжает: -Тогда поклянись. Поклянись, что никогда не забудешь про меня, маму с папой, братьев и сестру во что бы то ни стало. Я отчаянно трясу головой и дрожащими губами выговариваю, крепко стискивая его плечи: -Клянусь Он протягивает мне мизинец, и я тут же поспешно скрепляю его своим. А потом он тихим, сдавленным, но твердым голосом начинает, после чего я сразу подхватываю своим взволнованным, и мы вместе проговариваем слово за словом: -Клянись, клянись, клянись, и клятвы ты держись. Ну а если кто соврёт, то попадёт на лёд. А тот лёд холодный, замерзай, негодный… Мы стоим так, замерев в свете уходящего Солнца, какое-то время, пока совсем не стемнеет. Потом, наконец, разжимаем пальцы, отпуская друг друга, и, не сказав ни слова, идём в сторону дома.       Судя по всему, затишье было только временным, потому что, как только мы переступаем порог, вновь проснувшийся детский нрав берет своё, и все начинается по новому кругу. Мне с трудом удаётся расстегнуть плащ, пока Тевкр отчаянно дергает за него, а его тон приобретает визгливые нотки. Я терпеливо, не произнося ни слова и не обращая внимания, продолжаю раздеваться, стоя к нему спиной. Поджимаю губы, и готовлюсь к тому, что мне придётся очень долго успокаивать его и пытаться объяснить хоть что-то. Обид, конечно, избежать не удастся. Особенно потому, что кроме извинений и общих, пространных фраз мне сказать особо нечего. Я не собираюсь вываливать на него всю нелицеприятную правду, какая она есть. Это проблемы взрослых, и решать их взрослым. Я сама чуть не потеряла работу, а кто именно участвовал в этом кроме меня самой, ему знать необязательно.       Делаю глубокий вдох и, собравшись с силами, оборачиваюсь. Как только я раскрываю рот, чтобы произнести что-то, тут же закрываю его обратно, удивленно распахивая глаза. На столе лежат новенькие книги, заполненная доверху чернильница, белоснежное, прекрасного качества перо и стопка бумаги. Несколько секунд так и стою, не проронив ни слова и уставившись в одну точку. Потом все же перевожу взгляд выше, в проем коридора, где стоит, облокотившись, он с застывшей на губах самодовольной улыбкой, видимо, подошедший несколькими мгновениями ранее. Тевкр, так же ошарашенный, как и я, бросается в объятия брата, который тут же подхватывает его и начинает кружить по комнате.       Я не двигаюсь с места. Что-то во мне болезненно сжимается при виде этой картины двух счастливых, воссоединившихся вместе человек. Отчего-то я чувствую какое-то напряжение, провожая их танец глазами, будто есть в этом что-то неправильное, но когда я задумываюсь, то сама не понимаю, что именно, и эта мысль приводит меня в ступор. Вскоре они заканчивают и, как по команде, дружно обращают свои взгляды ко мне, так что я вынуждена отвернуться и начать раздеваться, иначе мое стояние на одном месте уже будет выглядеть странно.       Идёт урок, и я впервые не в роли учителя. Пристроившись здесь же, в уголке кухни, со стаканом воды и книгой в руках, наблюдаю за происходящим. На самом же деле я не прочла ни одной строчки, взяв ее только для вида, но, похоже, никому нет до этого и дела. Они сидят за столом друг напротив друга, увлечённо ковыряясь в справочниках и выводя буквы пером на бумаге. Кажется, на этот раз он действительно получает удовольствие. Смех и улыбки, то и дело вырывающиеся по мере прохождения занятия, не похожи на показушные. Они самые настоящие, искренние. Да такие, что на щеках у обоих вспыхивает румянец. Недоверчиво скольжу взглядом по их лицам, но все же убеждаюсь, что права, и немного спустя отвлекаюсь на чтение, полностью погрузившись в процесс.       Из него меня вырывает бой кухонных напольных часов, оповещавших о том, что наступила полночь. И не только меня: он, тотчас подорвавшись с места, оборачивается в их сторону, обеспокоено моргнув глазами. Несмотря на все протесты и мольбы Тевкра, он встаёт из-за стола и в спешке накидывает на себя тулуп, попутно ласковым голосом успокаивая брата. Тот, поняв, что трюк не пройдёт, спрыгивает с табуретки и подбегает к старшему вплотную, обхватив его кольцом из рук. Он, видя это, принимается смеяться, обнимает брата, чмокнув в лоб, и вырывается из крепких объятий, хватаясь за ручку двери и намереваясь уйти. -А кто же дальше будет со мной заниматься? — услышав вопрос хнычущего Тевкра, уже стоя на пороге, он поворачивается в мою сторону. Поймав его взгляд, я с хлопком закрываю книгу и поднимаю голову кверху, задрав нос и прищурившись. Он ухмыляется, чуть ли не вслух смеясь и сверкая глазами, пока его губы расползаются в приторной улыбке. -Тебе не стоит переживать, младшая сестрёнка обо всем позаботится — не отрывая от меня глаз, он хлопает дверью, пресекая наши немые переглядки. Тевкр недоуменно остаётся смотреть на меня, пока я, в свою очередь, сверлю взглядом уже пустое место и до побеления костяшек пальцев сжимаю обложку книги. Верно, младшая сестрёнка обо всем позаботится.