Сказка о Королеве Снежной

      Холод полностью сковывает мое тело, когда я пытаюсь пошевелиться. Только я понимаю, что, если прекращу двигаться, тотчас умру. Одежда тяжким грузом лежит на мне, мерзко облипает со всех сторон, душит. Воздуха начинает не хватать, из-за чего голова идёт кругом. Пряди мокрых волос лезут в глаза, окончательно позволяя потеряться в пространстве. Щеки надуты, кожа, наверное, уже посинела, глаза инстинктивно жмурятся от неприятных, режущих ощущений. Пытаюсь оттолкнуться ногами, которые безвольно барахтаются, потеряв опору. Увесистая обувь тянет ко дну. Я лишь настойчивее дергаю всеми конечностями, помогая себе хоть как-то подняться выше. Наконец, мне это удаётся, когда один из валенок слетает с ноги, давая мне толчок. Меня обжигает новой волной холода, отчего двигаться становится ещё труднее, потому что все тело постепенно немеет, коченеет, и я совершенно перестаю хоть что-то чувствовать.       Все же я двигаюсь вверх, достигая, как мне кажется, света и поверхности, но я ошибаюсь, потому что тут же врезаюсь во что-то твёрдое. Преградой, о которую я билась, оказывается толстый слой льда, отгородивший меня от внешнего мира. Силясь открыть глаза, я приникаю к нему всем телом, стараясь рассмотреть, что снаружи. Сквозь мутную кромку я вижу пару чьих-то сапог, то и дело расплывающихся передо мной из-за волнения воды. Остатки воздуха на исходе. Все горло жжет, лёгкие сжимает крепкой рукой, и я почти чувствую, как хрустят мои рёбра. Выпученные от страха глаза чуть ли не вылезают из орбит под нарастающим давлением. Я отчаянно начинаю стучать ладонями о лёд, совершенно не ощущая боли от каждого нового удара. Капелька крови от образовавшейся на руке ранки затейливым узором растворяется в воде, проносясь мимо моих глаз. Фигура, маячившая до тех пор, обращает внимание на издаваемый мной шум и подходит ближе, наклоняясь ко льду. Я вижу пару леденящих душу синих глаз, которые смотрят прямо на меня. Это он. Я мгновенно отталкиваюсь ото льда, раскрыв рот в безмолвном крике. Вода тут же попадает в легкие и я начинаю захлёбываться, в ужасе размахивая руками, пока из моего рта вырываются пузыри. Я, абсолютно себя не контролируя, делаю все больше глотков, будто в какой-то слепой надежде, что вода все-таки сменится воздухом и прекратит мои муки. Я похожа на маленькую рыбёшку, которую поймал более крупный хищник, и теперь все, что она может, это только тщетно открывать и закрывать свой рот, задыхаясь на суше. Меня тянет ко дну озера, где я буду погребена навечно среди поломанных мечей, костей, жалких безделушек. Утопаю и делаю свой последний вдох под парой проницательных, внимательно следящих, синих, как мертвенно холодный лёд, глаз.       Просыпаюсь, садясь в кровати и хватая ртом воздух, вся покрытая холодным липким потом. Руки впиваются в ткань, крепко сжимая одеяло. Глаза привыкают к темноте, судорожно оглядывая помещение. Постепенно я успокаиваюсь, но тем не менее никак не могу насытиться воздухом, так что принимаюсь дышать лишь немногим тише. Расплывчатые картинки вокруг ничего не дают, но я почему-то уверена, что на меня никто не смотрит. Лишь только когда дыхание приходит в норму, а сердце начинает биться чуть медленнее, позволяю себе встать с кровати, перед этим предварительно закрыв глаза и сделав пару вдохов. Пора это прекращать. Сколько это уже может продолжаться?..       Скольжу по комнате прямиком к тумбе. Надеваю очки, пока лунный свет ласкает мои локоны, путаясь в них. Все мирно спят, можно ни о чем не беспокоиться. Хотя, не думаю, что если бы кто заметил, то меня это остановило. Кровать оставляю незастеленной, как есть, — пусть думают, что я ненадолго куда-то вышла. Подхожу к двери, даже не думая оборачиваться. Тяну ее на себя и скрываюсь в коридоре.       Доски бесшумно дрожат, не выдавая меня. В какой-то момент я замираю, чтобы прислушаться к звукам из спальни, но, уловив благоговейную тишину, двигаюсь дальше. На кухне останавливаюсь, вглядываясь в мерцающую темноту сверлящим взглядом. Несмотря на наличие очков, кроме темного пятна в районе печки разглядеть больше ничего не удаётся. Выжидаю так какое-то время, открыто повернувшись всем корпусом. Пускай же заметит. Своевольно оборачиваюсь спиной и, накинув плащ и забравшись в валенки, выскальзываю за дверь.       Ночь окутывает меня, обняв своими широкими и тёплыми ладонями, пока я стою возле крыльца. Хлопья снега безмятежно падают на землю. На удивление, даже нет ветра. Белое покрывало под ногами искрится, не хуже любой лампадки освещая мне дорогу. Я устало бреду вверх по склону, слушая редкий шелест и скрипы. Ни единой живой души нет вокруг меня, если не считать разом ставшей такой человечной природы. В кои-то веки чувствую себя спокойно и умиротворенно, будто я вдали от разного рода раздумий, которые неизбежно меня преследуют. Звёзды моргают, пытаясь мне что-то сказать, но я не слушаю.       Захожу домой, смахивая снег с плаща. Раздеваюсь, развожу слабый огонь в буржуйке, кочергой перемешивая дровишки. Зажигаю лампадку и с ней в руках удаляюсь в дедушкину комнату. Здесь всё осталось таким же нетронутым с момента моего последнего визита. Ставлю лампадку на стол и усаживаюсь на табурет. Нащупываю ручку правого нижнего ящика и, чуть потянув на себя, открываю. Обнажая его содержимое, одним пальцем ловлю за цепочку золоченые часы и выуживаю их на поверхность, поднимая вверх. Их корпус причудливо поблескивает в свете Луны и горящей лампадки, выхватывая из тени то мое отражение, то интерьер комнаты.       Не знаю, какой это уже по счету кошмар за прошедшую неделю. Я не первый раз так сбегаю сюда, в попытке скрыться от преследующих меня коварных, изощренных собственной фантазией образов. И, я думаю, это далеко не последняя моя ночь, проведённая здесь подобным образом.       Поворачиваюсь к окну и подношу часы поближе к стеклу, позволяя им утонуть в лунном свете. Ночь достаточно ясная. С особым вниманием разглядываю нанесённый на них узор, который, кажется, знаю наизусть. Тройка сверкающих звёзд, словно вот-вот сошедших с неба. Таких настоящих, что я невольно думаю, будто кто-то их украл прямиком с небосвода на циферблат. Заметят ли их пропажу среди множества других?       Следую взглядом, дописывая чудесную картину вымышленными красками, пока не падаю в пропасть: дохожу до места раскола. Дальше прелестная роспись обрывается, и мне остаётся лишь догадываться, что там было изображено. В поисках ответа мои глаза невольно следуют к окну, сравнивая пейзаж на улице с предметом у меня в руке. О, кажется я знаю, чего здесь недостаёт. Величественной, крупной Луны с ее манерами. Здесь ей самое место. Главной хозяйки Ночи, поистине царской натуры — вот, кого тут не хватает.       Раскачиваю часы, цепляясь взглядом за единственную уцелевшую минутную стрелку, и размышляю о том, кому бы они могли принадлежать. Ненароком вспоминаю свои ранние догадки, вслух усмехаясь собственным мыслям. Если бы все было так просто…       Это был первый раз, когда я увидела его в полноценной рабочей форме, не считая нашей ранней, преждевременной встречи. Это произошло случайно. Я, вдоволь измученная кошмарами, вновь решила ускользнуть, не в силах больше выносить это, молча лёжа в кровати и отсчитывая часы до того, пока все проснутся.       Почти светало. Я выползла из-под одеяла, юркнула в щелку двери, прошмыгнула по коридору. Дальше было тяжелее. Аякс, теперь уже возвратившийся домой, вынужден был ночевать на печке, на кухне, так как единственную свободную кровать, принадлежавшую когда-то ему, занимала я. Это сильно усложняло путь, однако доныне мне удавалось проскальзывать мимо него незаметно, но в тот раз что-то пошло не так.       Из-за того, что печка была прислонена к самой стене, оценить ситуацию из коридора было невозможно, поэтому приходилось сначала делать пару шагов на свой страх и риск, чтобы выглянуть и убедиться, что все в порядке и можно идти. Так я и поступила в тот раз, ровно как и во все предыдущие. Бдительность моя была несколько усыплена, потому что раньше этот трюк безотказно срабатывал, так что я без задней мысли прошла пару шагов и лишь потом повернула голову вправо, по направлению к печке. И вот тут-то и было моя ошибка. Там никого не обнаружилось, зато тотчас я почувствовала, как кто-то крепко схватил меня за руку. Резко развернувшись, я обнаружила позади себя стоящего Чайлда, полностью обмундированного и готового покинуть помещение. Видимо, профессиональные навыки дают о себе знать.       Его лицо передавало выражение, полное озорного лукавства и опасности. Но это не то, на что было обращено мое внимание. Я разглядывала его одежду, тот самый костюм, который был на нем после случая на озере. Нет, не тот самый. Это был новенький, идеально выглаженный и сидящий на нем как с иголочки костюм. Не было той грязи, порванных штанин, затяжек и пятен крови. И нигде не было видно следов стежков или ниток. Это был совершенно новый костюм, идентичный предыдущему. Вместе с ним появились и новые украшения, судя по всему, утерянные в пылу битвы в прошлый раз. Различные цепочки, броши, золотые вставки, но нигде, нигде не виднелось часов. Неужели Фатуи так поскупились, что воссоздали все украшения до единого кроме них? Вряд ли.       Эта мысль настолько меня поражает, что я на мгновение даже забываю о сложившейся ситуации, но рука, больно стискивающая мое запястье, быстро напоминает мне об этом. — Пусти — произношу тихо, но требовательно. Я не боюсь за себя несмотря на то, что положение мое довольно щекотливое. Мы в доме, все спят, так что шуметь и издавать лишние звуки не стоит. К тому же, судя по одежде, он поджидал меня прямо перед своим выходом, а значит, торопится. К тому же, если бы он действительно хотел угрожать мне всерьёз, он бы это делал абсолютно по-другому. Уж кому-кому, а мне известны методы Фатуи. — Далеко собралась? — он ехидно улыбается, явно довольный собой, хотя и сейчас есть что-то фальшивое. Глаза его отнюдь не радостны, а наоборот, выражают какое-то оцепенение и отрешенность. Не понимаю, перед кем ему сейчас притворяться. Передо мной? Бояться меня — это даже смехотворно. Что маленькая слабая девчонка по сравнению с ним? Нет, он боится самого себя, своей жалкого эгоизма и трусости. Того, что, как бы он не изворачивался и кого бы из себя не показывал, это бесполезно. Я разгляжу его за любыми роскошными тканями и богатыми украшениями, потому что глаз не скрыть. И он ничего не может с этим сделать, и единственный, кого он продолжает обманывать — это самого себя. Я его поняла, и за это он меня не любит. — Хочешь, чтобы Тевкр узнал, кем на самом деле работает его ненаглядный братик? — оба понимаем, что я блефую, но никому проверять не хочется.       Мы так и стоим, купаясь в лучах предрассветного Солнца, пока напольные часы отсчитывают время. Тик-так. Тик-так. Злобная задумчивость, гулявшая по его лицу, уходит, и через какое-то время он наконец-то отпускает мою руку, позволяя мне уйти. Я, не мешкая, одеваюсь, выхожу за порог и долго ещё иду по тропинке, не оглядываясь.       Останавливаю доселе раскачивавшиеся часы и сжимаю их в ладонях, поднося к губам. Внезапно осиротевшие и потерянные они напоминают меня саму, мечущуюся в своих мыслях, не в силах принять какое-либо решение.       Чайлд, несмотря на приличное количество времени, прошедшего после его возвращения, до сих пор предпочитает умалчивать о своем роде деятельности. Только отец и мать в курсе, чем он на самом деле занимается. Может быть, ещё Тоня. Да, уверена, она тоже, иначе как ещё объяснить ее излишнюю осведомлённость. Но я глубоко сомневаюсь, что они действительно знают, что это из себя представляет и насколько это опасно. Тарталья прививает младшим неправильный образ того, чем он занимается. Это сейчас они с готовностью слушают его рассказы о торговле игрушками, волшебных дворцах, где ему удалось побывать за время своего странствования. Но что будет, когда они подрастут и узнают правду? Настоящую, жестокую правду о том, что всю свою жизнь их обманывал собственный же брат и что все богатства и роскошь, полученные им, скрывают за собой тянущийся шлейф из кровавых, бессчетных убийств. А они непременно это поймут, рано или поздно это произойдёт, хочет того Аякс или нет. Если сейчас он предпочитает не задумываться о последствиях, то это не значит, что не наступит время, когда придётся в полной мере вкусить их плоды. Пусть лучше уж они узнают нелицеприятную правду от своего брата, который будет честен с ними, нежели от кого-то постороннего. Время не стоит на месте: наступит момент, когда они повзрослеют и поймут, что невозможно получать столько денег за продажу игрушек в том королевстве, где люди умирают от голода, и отвернутся от него. В какой ужас они, стало быть, придут, когда узнают, кем является их брат и сколько пролитой крови стоит за их счастливой жизнью. Как я смогу смотреть им в глаза, когда я знала все с самого начала и просто решила не вмешиваться?       Но здесь передо мной встаёт другая дилемма. А имею ли я право вмешиваться вообще? Не сделаю ли я только хуже? Да и вообще, кто я такая, чтобы решать? Как бы я ни считала себя членом этой семьи, разве это имеет значение? Теперь я даже не обеспечиваю нас — Чайлд получает гораздо больше моего и может себе позволить обеспечить всю семью, сам при этом оставаясь в достатке. Имеет ли мое мнение хоть какой-то вес против старшего брата? В конце концов, я даже сестра просто названная. И ем я, и пью все на те же кровавые деньги, заработанные им. Разве могу я сказать что-то против? Я должна просто отойти в сторону и позволить им самим разобраться, как будет лучше. Но я не могу, просто не могу оставаться в стороне, наблюдая за этим. Я представляю глаза испуганного Тевкра и прижавшегося к нему Антона, которые подходят ко мне и спрашивают: «Ты знала об этом? И молчала? Это правда?». Моя душа просто разрывается на части, когда я невольно вижу эту картину. Но я не могу решиться, я просто не знаю, что мне делать. Я уже не раз намекала Тарталье о том, чтобы он сам рассказал им об этом, но эта идея просто приводит его в ярость. Он не допускает ни единой возможности, чтобы они узнали. Все, что мне остаётся — проглотить это и молчать, но я не могу. И подойти самовольно и рассказать им об этом тоже не могу. Я буду чувствовать, что подставила его, предала честь, когда он в свою очередь доверился мне, позволив узнать свою тайну. А я не вправе предавать чужое доверие, но и бездействовать тоже не вправе. Образ озера, под водами которого хранятся обезображенные части трупов и поломанные останки оружия, никогда не выйдет у меня из головы. Забавно, что ещё недавно я считала Чайлда гостем в нашем доме, а в итоге, кажется, гостем оказалась я сама.       Сжимаю в руках часы и, бросив на них последний взгляд, убираю в ящик стола. Тушу лампадку и выхожу в кухню, стараясь не шуметь, сама не зная почему. Небо ближе к земле приобретает пунцовый оттенок, постепенно начиная светлеть, пока я одеваюсь и выхожу за порог. Дорога не занимает много времени и я возвращаюсь уже к рассвету. Печка пустует, но я все равно не спешу заходить внутрь, некоторое время прислушиваясь. Когда кроме тишины ничего уловить не удаётся, быстро раздеваюсь и проскальзываю в комнатку. Предварительно окинув взглядами озаряемые яркими лучами лица спящих, юркаю в свою незаправленную кровать и, оставшись незамеченной, погружаюсь в сон, чувствуя, что приход дня и солнечного света как будто сделали меня легче, забрав тяжёлый груз с души.       Просыпаюсь от болтовни и оживлённости. Даже забываю о том, что это происходит уже во второй раз за сегодня. Все ещё лёжа, открываю глаза, видя, как Тевкр сидит на своей кровати и громко разговаривает с кем-то из коридора. Солнце бьет в глаза, поэтому я жмурюсь и отворачиваюсь, стараясь от него избавиться. Когда голоса вокруг становятся все отчетливее и я уже начинаю различать неслышимые до этого шорохи, понимаю, что больше не усну, да и время, наверное, уже позднее.       Принимаю подобие сидячей позы и тру глаза руками, пытаясь прогнать сонливость. Прошедшие события кажутся настолько размазанными, что я не сразу вспоминаю о том, что это был и не сон вовсе. Хотела бы я сказать, что стоит лучше следить за своим режимом, но в последнее время что сон, что бодрствование особой разницы между собой не имеют. Приходится довольствоваться тем, что есть. Протяжно зеваю, прикрывая рот ладонью, и, наконец, оглядываю комнату.       Тевкр уже куда-то исчез вслед за голосом из коридора. Судя по звону посуды и всеобщей веселости — завтракаем в полном составе. Сползаю с кровати и плетусь к тумбе, на которой уже стоит тазик с водой для умывания и зеркало. Жидкость слегка поблескивает, словно приглашая окунуть в неё руки и испытать на сей раз, насколько низкой может быть температура, но подобная прерогатива меня нисколько не манит, а скорее даже наоборот, отталкивает. Однако не то чтобы у меня есть выбор, поэтому я, кривя уголок губ, откидываю пряди со лба и наклоняюсь над тарой, одной рукой облокотившись о тумбу. Мой взгляд блуждает по окну, деревянной раме и все-таки, хоть и нехотя, возвращается к воде, с которой у нас как будто остался незавершенный разговор. От моего случайного движения по глади воды пробегает, словно подмигнув мне, быстрая рябь, которая, впрочем, тут же и исчезает, будто ее и не было. Решаю не затягивать более и, сменив позу, с усталым вздохом погружаю обе руки в жидкость, невольно нахмурившись в ожидании неприятных ощущений. К удивлению, температура оказывается более чем приемлемой. Не возникает желания тотчас вынуть руки из воды, хоть она все ещё прохладная. Практически ничего не чувствую. Плещу водой в лицо, наскоро умываясь и не заботясь о том, что капли попадают на волосы. Когда заканчиваю, зачесываю руками пряди назад и надеваю очки, выходя в коридор.       Все уже готово к завтраку. Тоня с матерью делают последние приготовления, раскладывая приборы, в то время как Чайлд с Тевкром сидят за столом рядом с друг другом, о чем-то радостно беседуя. Беру оставленную ещё вчера на подоконнике книгу и сажусь за стол, присоединяясь к остальным.       Утренняя трапеза протекает для меня незаметно: все это время я провожу за чтением, изредка похлёбывая чай из кружки. Интересно, сколько он стоит: руку, ногу или целое тело? Стараюсь почаще напоминать себе об этом, чтобы не забывать, какой ценой он оказывается у меня на столе. Отдаю предпочтение полному погружению в произведение, не обращая внимание на остальные звуки, хотя, впрочем, иногда отвлекаюсь на долетающие до меня весьма интересные отрывки разговора. — Прямо вот такие большущие? — переспрашивает Тевкр, широко разводя руки в стороны. Его глазки задорно блестят, с любопытством и восторгом смотря на старшего брата. В ответ Чайлд смеётся, смахивая подступившие слёзы. Его рыжая копна волос, гораздо гуще, нежели чем у Тевкра, рассыпается по макушке, непослушно торча прядями из-за ушей, одно из которых проколото и украшено рубиновой серьгой. — Да, прямо такие. Там вообще много чего ещё есть: и колонны, и башни, и длиннющие залы с окнами в пол. Это сказочное место, которое охраняется заколдованным лесом, через который может пройти только самый настоящий смельчак, чьё сердце исполнено благородством — он выразительно жестикулирует, добавляя краски к своему и так весьма увлекательному рассказу. — Ух, ты! Как же мне повезло, что ты смог побывать в таком замке! Ты же обязательно сводишь меня туда, правда? — в порыве возбуждения Тевкр повышает голос, срываясь на возглас. — Ну, конечно же, однажды и ты туда обязательно попадёшь — он вновь смеётся, трепля младшего братика, заворожённо смотрящего на него, по макушке. Бросаю на него гневный взгляд, который кричит о моем бешенстве. Я даже не пытаюсь это скрыть, упрямо добиваясь того, чтобы он заметил и обратил внимание. Кожа возле носа ненароком щиплет, когда я смотрю на Аякса, и я делаю над собой нечеловеческое усилие, чтобы не потрогать ее.       Бьют часы. Я, не допивая остатки чая, закрываю книгу и поднимаюсь из-за стола, направляясь к двери. Взгляды Тони и матери следуют за мной, пока я надеваю плащ. Оборачиваюсь, чтобы взять в руки приготовленную заранее сумку с принадлежностями, и встречаюсь с ними взглядами. — У меня занятие. Скоро вернусь — они коротко кивают и возвращаются к лицезрению разговора двух братьев, между тем как я тихонько выскальзываю за дверь.

***

      Дом встречает меня тишиной и скрипом половиц под ногами, когда я ступаю внутрь. Кухня пуста, двери коридора, ведущие в комнаты, распахнуты. Я здесь одна. Бросаю взгляд на окна. В скором времени начнёт темнеть, так что не думаю, что это надолго.       Не спеша раздеваюсь, укладывая вещи на лавку, ставлю обувь к печке, чтобы просушилась. Открываю чугунную дверцу, подбрасываю дрова в топку, развожу огонь. Даже не вспоминаю про полученные деньги, которые лежат в кармане. В последнее время они слишком мало значат.       Следую по коридору и захожу в комнату. Свет из окна, находящегося в стене напротив, на секунду даже ослепляет, когда я переступаю порог. Подхожу к тумбочке, садясь возле неё на колени и открывая средний ящик. Боясь дышать, бережно достаю вещицу трясущимися руками, держа ее горизонтально прямо. Пытаюсь заглянуть повыше, приподнимая голову с раскрытыми, пересохшими из-за морозов губами, с которых вот-вот сорвётся вздох. Опускаю ее все ниже и ниже, пока она не оказывается на уровне глаз, в удобном для меня положении.       В руках у меня оказывается та самая фотография, показанная мне Тевкром ещё несколько месяцев тому назад. Я нашла ее в отцовском кабинете и перенесла по-тихому сюда, пока никто не видел. Честно, не могу сказать, чем я руководствовалась в тот момент, когда намеренно искала ее и проделывала все это. В какой-то момент я так испугалась, что меня обнаружат, что со страху сунула фотографию в первое попавшееся место, когда услышала, как кто-то вернулся домой. Из-за моей неосторожности и глупости она повредилась, когда я в спешке захлопнула ящик тумбочки.       Сжимаю в руках деревянную рамку. С фотографии на меня смотрит паренёк с вполне миловидными чертами лица, чьи пряди волос спадают на так очаровательно сияющие глазёнки. Его по-детски счастливая улыбка вызывает приятные чувства. Ничего общего с тем юношей, которого я вынуждена знавать ныне. Дрожа, согреваю жарким дыханием окоченевшие пальцы и смахиваю осколки стекла с фотографии, вглядываясь лишь тщательнее. Отчего-то не могу оторваться от неё, есть в ней что-то такое, чего я не могу объяснить, словно именно здесь я могу найти ответы на те свои вопросы, которые так сильно меня беспокоят.       Чувствую кончик холодного лезвия, приставленного к шее. Сердце пускается вскачь, будь пытаясь выскочить через глотку, в то время как я остаюсь сидеть неподвижно. Прикрываю глаза и делаю протяжный вдох, стараясь успокоить реакцию организма. Не смею оборачиваться. Вот и все. Игра окончена.       Мои губы обезображивает улыбка. Забавно, я даже не слышала, как он зашёл. Какой раз я уже попадаюсь на эту удочку? К своему облегчению, не чувствую ни капли страха. Даже более, все происходящее меня веселит. Кончик лезвия лишь сильнее вжимается в мою шею, как бы подталкивая, но я остаюсь на месте.       Пытаюсь рассмотреть его в разбитой раме, осторожно поворачивая ее так, чтобы она уловила отражение в осколках. Как бы мне хотелось видеть сейчас его выражение лица. О, готова поставить что угодно на свете, что он боится. Чертовски боится. Могу только представить, как закатное солнце золотит его волосы, как он хмурится, в панике всматриваясь в меня своими голубыми глазами, не в силах что-либо сделать. Пришёл убивать свой главный страх, правду. Но вот только правда в том, что даже после моей смерти, сомнение никуда не пропадёт и будет преследовать его конца жизни, и он это прекрасно понимает. Даже Фатуи могут чувствовать бессилие. — Хочешь, чтобы твой брат нашёл в своей спальне ещё тёплый, не успевший остыть труп его старшей сестры? — подталкиваю его к решению. Жду, пока он осмелится хоть на что-то. Ну же, давай. В любом случае, смерть меня уже не страшит.       Мне не суждено узнать, каким бы был исход, потому что в следующую минуту, ещё до того, как он что-либо успеет сделать, я слышу звук открывающейся входной двери и топот бегущих в детскую ног. В тот же момент, когда в комнату заходят, лезвие, царапающее мою кожу, исчезает. Наконец, я оборачиваюсь, не заботясь о том, как потом объясню лежащую на полу семейную фотографию в осколках. С радостными возгласами Тевкр подходит к Чайлду, чтобы обнять его, но тот сторонится и проходит мимо раздосадованного ребёнка. Я так и не успеваю увидеть его глаз, потому что он быстро скрывается, покидая комнату. Тевкр подходит ко мне, и я прижимаю его близко-близко, перебирая и целуя его рыжие волосы. Он обхватывает меня своими маленькими ручонками, и сейчас он кажется мне как никогда родным.

***

— А можно мне другую сказку? С усталым вздохом захлопываю книгу и откладываю ее в стопку, где лежат ещё три таких же. Прежде чем взять следующую, оборачиваюсь на окно, за которым все уже стемнело, да так, что не разглядишь ничего. Наверное, далеко за полночь. Я давно потеряла счет времени.       Подавляю зевок и раскрываю на середине новую книгу. Тевкр недовольно ворочается в кровати, пытаясь как можно сильнее укутаться в одеяло, и сердито смотрит куда-то в конец комнаты. Пролистываю страницы сборника в поиске начала хоть какой-нибудь сказки, но сомневаюсь, что это поможет.       После случившегося вечером Аякс мгновенно испарился, вероятно, уйдя на свою «работу», если таковой ее можно назвать. С тех пор Тевкр раскапризничался: упрямо ждёт его и наотрез отказывается лечь в постель, хотя ему давно пора уже это сделать. Он не поддаётся ни на какие уговоры и хочет увидеться с братом лично, хотя тот вряд ли вернётся раньше утра. Но разве объяснишь это ребёнку?       Разглаживаю страницу и набираю в легкие побольше воздуха, готовясь к чтению. — Нет! Не хочу! — он возмущённо бьет своими кулачками по простыне, даже не дождавшись, пока я прочту название. Закрываю книгу и убираю ее к остальным, запуская в волосы руку, ероша их. Это была моя последняя надежда. Даже не знаю, что здесь ещё можно сделать. — Рин! — я вздергиваю голову. — Где ходит братик? Кому он продаёт ночью игрушки? Все дети ночью спят! Почему он не дома? Он меня не любит? — он явно ждёт, пока я отвечу, мрачно уставившись на меня. Делаю протяжный выдох. Тяжелая ситуация. — Нет, что ты! — начинаю издалека. — Он очень-очень тебя любит. Просто ему… — отвожу взгляд, делая пространный жест в воздухе, — нужно было срочно уехать, чтобы помочь составить внештатный план по-о-о… конструированию игрушек. Да, конструированию игрушек! Они без него, как без рук, вообще ничего не могут! Днём им нужно поставить новую партию, чтобы развезти ее детишкам, поэтому им срочно понадобилась помощь такого высококлассного специалиста, как твой брат! Делаю передышку, волнуясь о том, насколько правдоподобно это прозвучало. Ни на грамм себе не верю. —Мне все равно! Я хочу видеть его прямо сейчас! — Тевкр, кажется, тоже, если он вообще меня слушал, потому что тут же он впадает в истерику, начиная громко кричать и плакать. Я, совершенно обескураженная, остаюсь сидеть на месте, когда в комнату влетает Тоня и подбегает к кровати, принимаясь успокаивать брата. Она вытирает ему слёзы и гладит по голове, позволяя к себе прижаться. Она берет одну из книг в руку и оборачивается ко мне. — Я позабочусь о Тевкре. Пожалуйста, найди его. Я киваю и поспешно встаю, уступая своё место на табурете. Выхожу в коридор, наскоро накидываю плащ и обуваюсь. Открываю дверь, ведущую на холод, и меня почти сразу же чуть ли не сдувает порывом ветра вместе с мокрым снегом. С трудом передвигаю ноги, переступая за порог, и прячу лицо в складках плаща. Вовсю бушует метель, безжалостно и рьяно вздымая кучи снега в воздух, посреди коварной, нескончаемой ночи, которая окончательно вступила в свои права. Где же ты, Аякс?