Сказка о Королеве Снежной

      Первое время стою, не шевелясь. Вся застыла. Превратилась в каменное изваяние. Внутри пусто. Что-то оборвалось и упало, рухнуло, разлетелось, разбилось. Хотя сердце ещё бьется. Тук-тук. Тук-тук. Странно. Слышу, но не чувствую его.       Рука по-прежнему занесена в воздухе для стука, несмотря на то, что дверь давно открыта. Ее скрип протяжным, повторяющимся звоном до сих пор стоит у меня в ушах. Ветер треплет мои волосы на макушке. Ощущаю все вокруг, но ничего не могу сделать. Могла бы сказать, что время замерло, но замерла только я сама.       Наверное, я оглохла. Это бы объяснило, почему я не слышу тут же выскочившую на крыльцо после первого короткого стука Тоню. Никогда не видела ее в таком состоянии. Нет и следа былого спокойствия и сдержанности, присущих ей. Обычно туго заплетенные косы растрепаны, одна и вовсе распустилась. Глаза широко распахнуты. Бровки домиком. Платье помято. Часто вздымающаяся грудь. Костяшки пальцев руки, которой она схватила дверную ручку, побелели оттого, насколько сильно их сжали. Она вся собой источает неподдельный испуг, расползающийся вокруг неё и передающийся мне. Быстро тараторит, — слов не различаю, просто немая картинка — ей явно не хватает воздуха. Однако, это довольно странное состояние глухоты. Я различаю шум ветра, карканье ворон где-то в отдалении, но из человеческих уст до меня не доходит ни звука.       Просто стою. Глаза начинает резать из-за того, что долго держу их раскрытыми и не моргаю. Не могу. Не получается. Безжизненным взглядом смотрю, а, если быть точнее, пялюсь в прихожую, виднеющуюся за спиной девочки. Напрасно жду, как кто-то выбежит навстречу, прижавшись ко мне и обняв за ноги. Ком в горле. Словно надавили на сонную артерию: все душит, и перед глазами темные пятна. В голове слышу звонкий смех. Пугаюсь, что нет опоры. Вижу, как наяву, рыжие волосы. Перебираю их пряди. Пальцы начинают дрожать. Боюсь, что упаду. Открываю рот, чтобы сказать что-то, но не выходит. Мерзкая сухость, осевшая на языке, пробирается внутрь меня, поселившись там. Так и смыкаю губы, не издав ни звука. Какая-то каша. Как будто мне в глотку запустили руку и, проведя по пищеводу, перемешали ей все органы, а потом не удосужились разобрать, так и оставив, из-за чего все перестало нормально функционировать. Иначе не представляю, как можно описать то, что чувствую.       Постепенно слух возвращается ко мне, и из сбивчивых речей Тони, которые доходят до меня, как будто бы издалека, я понимаю, что Тевкр сбежал. Она с трудом уложила его заплаканного в кровать, дождавшись, пока тот уснёт, после чего сама погрузилась в сон. А наутро обнаружила пустую кровать с мятой простыней и откинутым в сторону одеялом. В доме и во дворе, где она его искала, никого не было. Помимо всего прочего, бесследно пропала также его игрушка и тулуп. Отец и мать ещё на заводе, не вернулись с ночной смены, так что мы единственные, кто знает о произошедшем.       Хоть ситуация возобладала также и над ним, но, в отличие от меня, оказала абсолютно противоположный эффект. Чайлд, вцепившись изо всех сил в дверной косяк, о чем-то ещё спрашивает Тоню. Глаза пылают яркими всполохами. Густые брови сведены к переносице. Зубы плотно сжаты. Удивительно, как я не слышу их скрипа — хотя, быть может, дело в моем, надеюсь, временном помешательстве, которое повлияло и на слух в том числе. В отчаянии он говорит на повышенных тонах, даже совершенно не замечая этого. Тоня, находящаяся в состоянии крайнего ужаса и растерянности, не обращает внимания, сама срываясь на истеричный крик. Мне достаточно мимолетного взгляда, чтобы понять, что в нем говорит гнев.       С трудом опускаю руку и отхожу в сторону, подальше от дома. Тарталья все так же громко говорит с сестрой, но смысл сказанных им слов проходит мимо меня. Делаю протяжный вдох, как мне кажется, впервые за все это время. Голова кружится: немного пошатывает. Одеревеневшие ноги плохо меня слушаются, заплетаясь в снегу. Не чувствую никакой боли: тревога полностью ее поглотила.       Останавливаюсь на тропинке между домами, где в это время пока ещё никого нет, но скоро, непременно, появится. Пытаюсь успокоиться, но выходит скудно. Я полностью опустошена. Отвожу взгляд, теряясь в пространстве перед собой. Вновь перед глазами мелькают ночь за окном, стопка книг, детские слёзы, капризы, просьба, входная дверь, лес. Пустая кровать, пропавшая игрушка, скамья, где нет одежды. Теперь раннее утро, кухня, чтение книги, завтрак в кругу семьи за столом, детские небылицы и сказки. Что-то больно укалывает грудь. Делаю внезапный вдох, будто меня ударили под дых. Глаза изумленно распахиваются. Вот оно. Вспыхиваю. Моментально разгораюсь, как сухие ветки, на которые попала ничтожно малая искорка. И этот огонь не собирается потухать. Он превращается в пожар.       Меня будто окатили из ведра. Оставшиеся где-то далеко эмоции нахлынули внезапной волной, затопив меня по самую макушку. Температура тела подскакивает. Становится жарко, и плевать, казалось бы, что я на морозе. Если раньше воздуха не хватало, то сейчас его становится чрезвычайно много. Я попросту не успеваю делать каждый новый вдох, судорожно заглатывая очередную его порцию. Нижняя губа предательски дрожит. Не могу устоять на месте, иначе произойдёт что-то ужасное, хотя, куда ещё хуже. Все переполняет меня, заставляя двигаться. Хожу из стороны в сторону. Удерживаю трясущуюся руку возле рта, чтобы ненароком не сорваться на крик. Возмущение охватывает меня, разливаясь по венам и артериям вместо крови. Размахиваю руками. Пытаюсь что-то сказать, но не выходит. Безмолвно открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег. Я захлебываюсь в собственном омуте переживаний. Мимика на моем лице меняется с невообразимой скоростью. Выдыхаю облачко пара, не в силах из себя выдавить что-то кроме нечленораздельных звуков негодования. Не знаю, сколько нарезала кругов, ходя в одном и том же направлении: следы накладываются друг на друга, без возможности различить их количество. Полы плаща вздымаются при каждом новом шаге и необъяснимом выбросе рук в стороны, которые ровным счетом ничего не значат. Как это могло произойти?! Почему я допустила это?! Я же знала, знала, что так произойдёт! Знала и ничего не сделала! Я так виновата, виноватавиноватавиновата…       Заставляю себя остановиться, закрыть глаза. Пару минут просто дышу. Ни о чем не думаю. По крайней мере, стараюсь. Сглатываю мерзкое послевкусие во рту. Открываю глаза. Все, как прежде. Прохожусь взглядом по покосившемуся деревянному заборчику рядом; по вороне, которая, вдоволь накаркавшись, улетает куда-то, скрываясь в верхушках сосен; по удивительно розовым облакам, которые так разнятся со сверкающим под ногами снегом; по незатейливо вырывающемуся из труб дымку, возвещающему о том, что хозяева этого дома уже бодрствуют. Скоро все проснутся, здесь снова пойдёт своим чередом жизнь, и никто даже не будут подозревать о том, что где-то маленький мальчик мёрзнет уже неизвестно сколько часов в лесу. Чувствуется что-то неправильное. Прижимаю кулак ко рту, чтобы не разрыдаться.       Стук захлопнувшейся двери. Хруст снега. Не оборачиваюсь. Он подходит, становясь рядом. Молчим. Ветер гуляет между нами, задевая складки одежды. -Куда он мог пойти? — произносит хрипло, едва слышно до такой степени, что окончание вопроса утопает в воздухе. В ответ ему — лишь тишина. А его поведение кардинально изменилось за столь ничтожный промежуток. Видимо, остыл. Не двигаясь, с прищуром смотрю на него, скользя взглядом по лицу. Голова низко опущена так, что спутавшиеся волосы спустились на лоб и закрывают собой глаза. Но их и не нужно лицезреть для того, чтобы определить его состояние: закусанная губа, налитая кровью, сползший с лица румянец, судорожное дыхание, общая бледность. Наверное, мы сливаемся со снегом. Красная сережка раскачивается туда-сюда, как мое сердце, мечущееся во все стороны. -В замок — озвучиваю неутешительный вывод, поворачиваюсь к нему. Ошарашено поднимает голову, встречаясь с моим испепеляющим и ненавидящим взглядом. Он как будто сразу постарел на несколько лет. Исчезла молодость лица: оно резко стало осунувшимся, уставшим, до ужасного изнеможенным. На нем сменяется сразу несколько эмоций. Могу видеть его потухшие, ничего не выражающие, темные глаза. Он представляет собой полное отрешение, непринятие и, в конце концов, тошнотворное осознание произошедшего. Мерзость к самому себе переполняется его, захлёстывает, заставляя замкнуться, в то время как я, напротив, вскипаю. -К-как ты мог?.. — срывающимся, иступленным шепотом — на большее просто сейчас не способна — выдавливаю из себя, неоднократно тыча указательным пальцем, который вместе со мной дрожит из-за злобы, в его грудь туда, где должно находиться сердце — Т-ты один…. Ответственен за все… эт-то… Нет места стыду: не могу ничего поделать. Как только отнимаю другую руку ото рта, чтобы вновь заговорить, предательские слёзы захлестывают меня. Краснею от охвативших меня одновременно бешенства, беспокойства, страха, досады и сожаления. Нет никакого оправдания тому, что он сделал, этому увеселительному бездумью, которое привело к такому кошмарному исходу. Пришло время вкусить плоды последствий своих легкомысленных поступков. Только почему другие должны страдать из-за его безрассудства?! Мне плевать, кто передо мной стоит. Да хоть сам Архонт. Пускай, он взбеленится, разорвёт меня на части от переполняющей его ярости, сбросит в ту самую бездну, через которую так старательно переводил, переломает мне руки и ноги, которые так просил осмотреть на повреждения, отдаст на радость своим дружкам, отнимет все оружие и бросит в лесу на растерзание волкам или чудовищам, что угодно! Пусть же молится в слезах, стоя на коленях перед своей обожаемой Царицей, ползает в ногах у остальных Предвестников, целуя их подошвы, поставит на уши всю королевскую резиденцию, лишь бы Тевкр оказался жив. Все, что ему остаётся, — это свято верить и надеяться на чудо, поставив на кон и, если потребуется, отдав свою жалкую жизнь. Только так он сможет искупить вину.       Слёзы заполняют мои глаза. Тихонько всхлипываю, часто дыша ртом и выпуская клубы пара. Он никак не реагирует. Голова низко опущена ещё пуще прежнего, руки крепко сжаты в кулаки. Застыл в прежней позе, его выдаёт лишь мелкая дрожь тела. Отнимаю руку от его груди и отворачиваюсь. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы прийти в себя, успокоиться. Зачесываю назад прилипшие к лицу мокрые пряди волос, затем надеваю капюшон. Шмыгаю носом. Напоследок размазываю соленую жидкость по щекам, вытирая ее краешком рукава: нельзя мерзнуть. Не забываю и про изрядно испачкавшиеся линзы очков. Набрав в лёгкие побольше воздуха, возвращаюсь к Чайлду.       Не разговариваем. Идём порознь, на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы было удобнее прочёсывать лес. Вокруг меня парят наготове остроконечные ледяные кристаллы, на поясе ремнями затянут колчан со стрелами, в руках сжимаю деревянный, ставший уже привычным за этот день лук, который ненадолго одолжил Тарталья на время наших поисков — как оказалось, он ему без надобности: практически не пользуется дальнобойным оружием, не его стиль — обе ладони юноши заняты клинками. Пока что не входим глубоко в лес, осматриваем окрестности неподалёку от деревни, как и договорились с самого начала.       Перед тем, как отправляться, решили сначала набросать план местности, так как территория, которую нужно обыскать, далеко не из малых. Этим занялся Чайлд: все-таки он знаток наших мест. Начертили обломанной веткой на снегу примерную карту, обозначили ключевые точки: наш дом, откуда все началось, просеку, озеро, и, самое главное, замок — предполагаемый пункт назначения. Разделили весь лес на несколько зон, распределили порядок, в котором их следует обследовать.       Первой и самой важной стала просека, ведь именно через неё проходит каждый человек, которому нужно попасть в лес. Она расположена довольно близко от деревни и непосредственно рядом с нашим домом. При самом лучшем раскладе мы найдём Тевкра именно там. Хочется верить, что мальчик не успел далеко уйти под покровом ночи, испугавшись кромешной тьмы, а вернуться домой не смог потому, что заблудился и потерял дорогу. А, даже если это и произошло, то просека, которую он бы в любом случае пересёк, могла оставить какие-то его следы, которые помогут нам выйти на пропавшего.       Однако с каждым последующим прошедшим часом я начинаю сомневаться в этом все больше: прошло уже слишком много времени, если там и осталось что-то, оно уже давно сгинуло под выпавшим покровом снега. Хоть мы и не можем точно установить тот промежуток, в который Тевкр покинул дом, есть основания полагать, что, если бы он остался в самом начале леса, мы либо давно сами наткнулись на него, либо же мальчик самостоятельно вернулся домой после рассвета.       Зычно выкрикиваю имя ребенка, надрывая легкие и не заботясь о том, что на мой голос может сбежаться полчище лесных чудовищ: я вооружена, мне нечего бояться. Останавливаемся на случай, если нас услышали и идут навстречу. Прислушиваемся, осматриваемся вокруг, стараемся найти какие-то зацепки, человеческие следы, может, клочки знакомой одежды, что угодно. Ничего. Через небольшой промежуток времени подаёт голос уже старший брат, повторяя то же заветное слово. Дожидаемся ещё немного. Стоим. Тщетно. Встречаемся глазами, киваем, двигаемся дальше.       Второй зоной, обязательной для проверки, стало озеро. Мальчик наверняка много раз слышал про него от отца, некогда любившего рыбачить, да и знал, что мой каждодневный путь проходил через него, а, значит, примерно представлял, где оно находится. Другой вопрос, смог ли он добраться туда? Тевкр понятия не имел, даже в каком направлении располагается замок. Так что строить приблизительные маршруты, какими он мог пойти, то же самое, что тыкать пальцем в небо. Он мог уйти куда угодно, наугад выбирая направление своего пути. Все, что нам остаётся, проверять любые мало-мальски знакомые ему места в надежде, что, потерявшись, мальчик отбросил в сторону свою гордость и попытался вернуться или пойти туда, где его смогут найти родные. Если нам не удастся обнаружить хоть каких-то следов здесь, то шансы на успех значительно сократятся. Конечно, в запасе есть ещё несколько возможных вариантов, но по большей части придётся слепо рыскать в глубине леса.       Выходим на поляну, залитую ярким солнечным светом. Не медлим и тут же разделяемся, огибая озеро с разных сторон. Выбираю ту сторону, которая уже давно мне так знакома, ту самую, откуда я когда-то пришла на озеро, а потом была чуть не завалена деревьями намертво. Шагаю быстро, цепляясь взглядом за различного рода детали, которые могут послужить подсказками: за сучьи деревьев и кустов, которые могут быть поломаны или на которых могло остаться что-то, зацепившись; за горизонт, где может показаться дым от костра; за снег под ногами, который мог сохранить следы обуви. На первый взгляд — ничего, поэтому решаю чуть углубиться. Вдруг, мальчик не дошёл до озера и остановился в нескольких шагах от него?       Пролезаю, нагнувшись, через лежащие на снегу сосны. Присматриваюсь к их шершавым, поваленным стволам, на которых замечаю нечто, что, может быть, совсем и не относится к нашему делу, однако пройти мимо не могу. Присаживаюсь на корточки и протягиваю руку к дереву. Мои пальцы, царапаясь, проходятся по глубоким параллельным бороздам в коре. Судя по всему, след какого-то животного, какого именно, определить не могу. Осматриваю другие сосны поблизости, но не нахожу больше ничего подобного. Стараюсь не придавать этому большого значения: мне нужно сосредоточиться на более важных делах. Тем не менее беру на заметку.       Прохожу дальше. Оглядываюсь вокруг, надеясь увидеть знакомую рыжую макушку. Ничего. Снова. Уделяю больше времени следам на снегу, силясь высмотреть хоть что-то. Раскапываю небольшие ямки голыми руками, смахиваю нападавший снег — пытаюсь отыскать остатки костра. Хочу верить, что он догадался и смог его развести, чтобы согреться. Как-никак дело был ночью, ведь он мог попросту замёрзнуть. Вместо пепла или обгоревших веточек нахожу несколько иное, хотя, наверное, лучше бы не находила. Передо мной, под небольшим слоем, обнаруживается протяжный, местами редеющий кровавый след, который глубоко впитался в снег.       Сам вид бурых, расползшихся пятен не вызывает у меня омерзения и ужаса, в отличие от посетившей на мгновение мысли о том, кому они может принадлежать, которая, впрочем, не успев толком напугать, так же быстро исчезает, как и появилась. Слишком мало крови, чтобы она могла принадлежать человеку, пускай, и ребёнку. И если бы это даже действительно было так, то где труп? Дергаю уголком губ. Скорее похоже на то, что здесь растерзали какого-то не особо крупного зверя. Судя по цвету пятен произошло это несколько часов тому назад, может, и того больше.       Сколько не присматриваюсь, не вижу отпечатков лап вокруг. Однако не отчаиваюсь и продолжаю поиски, которые, в конце концов, венчаются успехом. Осторожно разгребаю снег голой ладонью и нахожу его, четкое углубление с чёрточкой от когтей с заметно выдвинутой средней частью вперёд. Кажется, волчьи. Немного покопавшись, рядом нахожу похожие отпечатки, вереницей тянущиеся вперёд к кровавым подтёкам, которые, впрочем, после этого обрываются, утонув в снегу. Отхожу в сторону, чтобы случайно не задеть драгоценную находку, и возвращаюсь через пару секунд с небольшой веточкой в руках. Присаживаюсь на корточки и протягиваю сучок к покрывшемуся ледяной корочкой следу, проводя кончиком по нему. Деревянная веточка перерезает отпечаток, почти не отгибаясь. Ясно.       Решив получить последнее подтверждение своей догадке, откладываю палочку в сторону, положив рядом, и поднимаюсь на ноги. Среди всех возможных оставленных животным следов ищу тот, который сохранился лучше всего. Присаживаюсь возле него и, предварительно отряхнув руки, аккуратно просовываю одну из них под отпечаток, извлекая его. Медленно поднимаю ладонь с оставшимся на ней в виде небольшого комочка снега следом. Так и думала — старый.       Бережно несу свою находку, прикрывая сверху другой рукой, чтобы не повредить его. Впереди вижу стремительно приближающегося к тому месту, где мы разделились, Чайлда, который сжимает что-то у пояса. Видимо, тоже не с пустыми руками. Встречаемся, молчаливо переглянувшись. Одновременно вдвоём протягиваем друг другу ладони со своими находками. Я — с застывшим волчьим следом, он — с настолько хорошо знакомой мне и когда-то вызвавшей столь сильный испуг и изумление игрушкой Руинного стражника, которая выглядит весьма потрёпанно, обзаведясь дырками в некоторых местах, откуда клоками торчит и вываливается сухая трава. Меня на секунду прошибает короткая дрожь. Обмениваемся взглядами. Мы на верном пути.       Огибаем озеро с правой стороны, направляясь туда, где все это время был Чайлд. Проходим ещё немного, слегка углубляясь в лес. Он ведёт меня за собой, чтобы показать то место, где обнаружил игрушку. Благо, у него хорошая память на детали, так что это не представляет особого труда. Приближаемся к высокой, худощавой ели с остро торчащими в разные стороны ветками, которые в некоторых местах, преимущественно снизу, обломаны. Чайлд присаживается на корточки, указывая на нижний слой сучьев, расположенных рядом с корнями. Значит, здесь.       Следую его примеру и тоже опускаюсь ниже, стараясь не наследить на случай, если тут сохранились какие-либо ещё подсказки. Хотя, наверное, Предвестник давно все тут тщательно обследовал и дал бы мне знать, если бы нашёл что-то помимо уже имеющегося. Тем не менее, решаю положиться не только на острый взор своего спутника, но и на свой собственный, пробегаясь взглядом по дереву. Большинство веток рядом с землей немного поломаны: какие-то чуть больше, какие-то чуть меньше. Судя по внешнему виду игрушки, она зацепилась за сучья, что и привело к такого рода повреждениям. А если соединить это с тем, что она была внизу…       Отрываюсь от рассматривания ели и обращаю внимание на пространство перед ней. Несмотря на выпавший снег, невооруженным глазом видно сильно притоптанное место, образовавшее своеобразную выемку прямо перед поломанными ветками. Видимо, Тевкр случайно выронил свою горячо обожаемую игрушку, которая впоследствии упала, зацепившись за сучья. Из-за кромешного мрака мальчик не смог увидеть, куда она приземлилась, и в отчаянии стал наощупь искать ее, обламывая ладонью сучья расположившейся рядом елки, чтобы дотянуться до места, которое они закрывали. Похоже, даже после стольких попыток подступиться к елке, он так и не смог найти ее, иначе я не могу объяснить то, почему игрушка, которую при обычных обстоятельствах Тевкр не выпускал из рук, осталась лежать здесь, застряв среди веток.       Поднимаюсь на ноги, отряхивая руки. Чайлд встаёт вслед за мной, и мы, молча переглянувшись, начинаем осматриваться неподалёку, ища какие-нибудь зацепки, которые помогут привести нас к потерявшемуся мальчику. Не думаю, что он мог уйти далеко отсюда. И правда, практически сразу находим поломанный куст, на котором застрял кусочек выцветшего меха. Осторожно снимаю его с ветки, зажав между большим и указательным пальцами. Это с его тулупа. Поворачиваюсь к парню, показывая ему свою находку. Он наклоняется, чтобы поближе рассмотреть ее, и кивает. Устремляемся дальше в этом направлении, обнаруживая длинный след из ряда поломанных веток нагромоздившихся друг на друга сосен. Похоже, мальчика сильно испугала потеря единственного маячка, который спасал его в этом темном лесу, игрушки, подаренной ему любимым старшим братом — так что от безысходности он принялся бежать без оглядки, снося все на своём пути.       Пробираемся через колючие кусты и деревья, которые как будто заслоняют собой дорогу, закрывают ее от нас, не желая, чтобы мы прошли дальше. Одной рукой раздвигаю стремящиеся попасть в лицо ветки, другой крепче стискиваю лук от накатывающего волнения, поглаживая большим пальцем его гладкие изгибы. Чайлд, шествующий рядом, разрубает своими клинками особо назойливые сучья, которые так и норовят зацепиться за одежду. Вскоре выходим на небольшую прогалину, ярко освещаемую дневным Солнцем, которое давным-давно уже в зените. Поляна завалена пушистым, белым снегом, покрывалом расстелившемся по земле. Думаю, здесь довольно глубокие сугробы.       Как по команде останавливаемся возле последней пройденной ели, не решаясь вступить в этот пустующий без деревьев круг, выглядящий таким неприкосновенным. Мучительно рыскаем глазами по периметру, выискивая что-то, выбивающееся из общей картины. Тёплые лучи, скользящие по лужайке, полукругом раскиданные сосны, завалявшийся слева валежник и — вот оно! — знакомая рыжая макушка со спутавшимися, непослушно торчащими во все стороны волосенками, едва выглядывающая из-за лежащего на снегу ствола дерева. Мальчик, старательно закутавшись в тулуп и обхватив себя ручонками, чтобы согреться, заснул, свернувшись калачиком. Поднимаюсь на цыпочки и изо всех сил сжимаю ладонью царапающую кожу кору сосны, на которую опираюсь, почувствовав мгновенное облегчение. Он живой, живой! Цел и невредим! Сдерживаю себя, хотя так и не могу устоять на месте, чтобы прямо сейчас не броситься вперёд с криками и слезами радости на глазах дабы расцеловать все его лицо, долго и мучительно прижимать к себе, к своей груди, наконец, почувствовать тепло его тела и понять, что он вновь рядом.       Но не успеваю я обрадоваться, позволив улыбке расцвести на своих губах, как в следующую же секунду происходит нечто кошмарное, что заставляет меня задержать дыхание, но в этот раз не от ликования и восторга. Неспешной и даже ленивой походкой откуда-то из-за деревьев появляется поистине громадных размеров животное, щеголяя своей серебристой шерстью. Волк. Меня охватывает ужас. Хочется в отчаянии закричать, предупредить мальчика об опасности, выбежать на поляну и закрыть его тело своим. Однако я могу лишь, крепче вжавшись в ствол дерева, судорожно переводить взгляд с кровожадного хищника, неумолимо быстро приближающегося к середине поляны, на спящего неподалёку в снегу Тевкра, который даже не подозревает о том, что сейчас происходит у него прямо под носом.       Отвлечь внимание волка криками и громкими звуками на себя сейчас, пока он ещё не обнаружил Тевкра, и, тем более, вступать в битву слишком рискованно: неизвестно, какова будет его реакция. К тому же, таким образом мы скорее всего разбудим мальчика, который, наверняка испугавшись, тотчас даст понять, где он находится или, того хуже, окажется прямиком на поле боя. Возможно, Чайлду стоит попробовать показаться на поляне и увести его подальше, используя себя в качестве приманки, в то время как я заберу Тевкра отсюда. Однако это опасно: хищник все-таки может выбрать более слабую добычу в лице ребёнка и тогда мы просто потеряем укрытие. Это ни к чему хорошему не приведёт. Остаётся надеяться на чудо, что животное пройдёт мимо и не заметит его.       Вот только чуда не происходит. В какой-то момент волк останавливается, и, кажется, мое сердце вместе с ним. Он раскрывает свою широкую пасть, зевая, и демонстрирует протяжный ряд белоснежных, острых, как лезвие клыков, которые с такой легкостью могут разорвать не только животную, но и человеческую плоть. Высунув язык, он истекает обильной слюной, которая, протянув за собой тонкую ниточку, спешащую вот-вот оборваться, густыми каплями стекает на снег. Бегающие его глаза обеспокоенно горят мутным огнём, вертясь в разные стороны. Лапы, которыми он переминается, стоя на месте, лихорадочно дергаются, подрагивая неизвестно отчего. Облезший хвост мечется без перерыву, ни на секунду не прекращая свой путь из стороны в сторону. Уши то опускаются, то приподнимаются, силясь уловить что-то в воздухе.       Перед глазами невольно предстаёт картина того, как ещё пару часов тому назад я, перебравшись через поваленные сосны, на которых до этого нашла странные борозды от когтей, наткнулась на протяжный кровавый след, будто бы от какого-то изодранного животного, вместе с заледеневшими отпечатками звериных лап, один из которых мне удалось извлечь. Сейчас, глядя на обезумевшего хищника, все постепенно обретает смысл. Похоже, он отбился от стаи. Одиночка, страдающий от долгого, изнуряющего голода. Выбившись из сил, ночью рыскал по лесу в поисках добычи. Жажда крови и аппетит вынудили его действовать впопыхах, неаккуратно, грязно, оставляя всюду следы от когтей в погоне за любым, мало-мальски способным набить своей тушей его опустевший желудок обитателем леса. В конечном итоге нашёл кого-то, мелкую лису, стало быть, которую и жестоко разодрал в клочья прямо на месте, не поскупившись на остатки своего пира в виде кровавых подтёков. Однако, ей не удалось утолить аппетит хищника, который изнывал от чувства голода, и тому пришлось искать новую жертву, которая смогла бы удовлетворить его потребности.       Животное по-прежнему стоит на месте, осторожно принюхиваясь. Больше нет времени ждать, ещё немного, и мы уже не сможем контролировать ситуацию. Здесь не помогут грубые, бесцеремонные методы с тем, чтобы просто ворваться на поле боя. Нужна хитроумная тактика, позволяющая обезвредить врага, не показываясь из укрытия, и которая при этом не наделает много шума. Правой рукой из колчана бесшумно достаю, ухватившись за острый кончик пальцами, длинную стрелу, которая удобно ложится в моей ладони, и требовательно протягиваю ее Чайлду, не отрываясь при этом от происходящего на поляне. Его взгляд, ранее обращённый прямо на хищника, теперь устремлён на меня. Глаза пристально блестят собранностью и решительностью. Щеки раскраснелись от окутавшего нас холода. Губы редко приоткрываются, выпуская очередную тонкую струйку пара, призрачные клубы которого неспешно устремляются вдаль, растворяясь впоследствии. Не осталось и следа былого отсутствующего выражения лица, хмурости или пробежавшего украдкой мрака. Он полностью сосредоточен на происходящем, осознавая все риски и угрозы, ровно как и я.       Безмолвно показываю ему глазами на кончик стрелы, лежащей у меня на ладони, затем киваю на волка, который уже опустил морду к земле, чтобы отыскать почуявшийся ему запах, и отворачиваюсь обратно. Кажется, он понял меня без лишних разъяснений, просто прочитав все в моем четком, остром, сощуренном взгляде, и легонько кивнул, сомкнув на мгновение веки. Хотя, у него без того было выбора, кроме как молча подчиниться. Пока пристально продолжаю следить за животным, Чайлд подносит подушечки пальцев к металлическому наконечнику, оставляя между ними небольшое расстояние. Затем — вижу это краем глаза — вокруг стрелы закручивается узкая полоска голубого света, которая превращается в безмолвно журчащий поток воды, оседающий на острие крохотной вспышкой. Когда он заканчивает, отнимая руки от стрелы, бережно сжимаю ее в ладони, стараясь не задевать извивающиеся струи жидкости. Видимо, у всякой элементальной магии есть свои особенности, так, кажется, гидро не поддаётся даже нашему тысячелетнему морозу.       Натягиваю тетиву, упираясь кончиком стрелы в плотную леску. В этот раз прекрасно вижу цель, что так удобно замерла на мгновение, выпрямившись и стоя на снегу. Остриём целюсь прямо в брюхо животному и, плавно выдохнув, спокойно отпускаю стрелу, которая со звонким, но быстро угасающим свистом, разрезает воздух, нагоняя жертву. Хищник успевает лишь коротко взвизгнуть, когда стройный стержень до половины входит в него, проявляя вокруг себя голубую треугольную метку, после чего все тело обдаёт потоками воды, насквозь промочив его. Волк не успевает двинуться с места, как коротким движением ладони я выпускаю четко в него три граненых ледяных кристалла, заставляющих животное замереть навсегда.       Выхожу из укрытия, широкими шагами преодолевая пространство. Бояться уже некого. Хищник, до макушки закованный в лёд, больше никогда не сможет насытиться кем-то. Чайлд также следует за мной, но я даже не оборачиваюсь в его сторону. Единственный, к кому я спешу — промёрзший до костей мальчик, который не подаёт никаких признаков жизни, лёжа все в той же позе на снегу. В конце уже не выдерживаю и, срываясь, подбегаю к нему. Опускаюсь на колени, не беспокоясь о том, что сама могу промокнуть. Протягиваю к нему обессилевшие руки, переворачиваю мальчишку на спину, вижу предательски синие губы, с трудом пытаюсь нащупать слабый пульс. Растираю его руки, в которых уже не чувствуется того прежнего, присущего человеку тепла, согреваю своим дыханием, прижимаю маленькое, бесчувственное, не откликающееся на прикосновения тельце к себе.       Чайлд же остается где-то неподалёку. Краем глаза вижу, как, прокрутив в воздухе клинки, он соединяет их в длинное копье, концом которого ударяет в землю, отчего замершая, мощная фигура животного рассыпается на осколки, словно игрушечная. Все это проворачивает, стоя спиной, и даже после того, как закончил, остаётся на месте, так и не подойдя к нам.       Плевать. Мне абсолютно нет до этого дела, и я не собираюсь растрачивать впустую время, пытаясь понять и объяснить причины его поведения. Мне это попросту неинтересно. Больше от него ничего не требуется, может идти на все четыре стороны. Пускай делает, что ему взбредёт в голову. Все мое внимание сосредоточено на Тевкре, который до сих пор, несмотря на все мои махинации, не открывает глаз и не откликается на свое имя. Я крепко сжимаю его в объятиях, закутав в собственный плащ, и беспрерывно глажу по голове, одаривая многократными горячими поцелуями обе щеки. Прислушиваюсь, чтобы уловить его сердцебиение. Чувствую его редкое дыхание. Он такой холодный… Сколько же он пролежал в этом лесу? Как долго ждал помощь? Замерзал здесь один-одинёшенек в лесу, непроизвольно шарахаясь от каждого звука, пока я отогревалась в огромном каменном замке, упиваясь своим положением гостьи. Такого больше никогда не повторится. Я не допущу этого. А сейчас нужно просто как можно скорее отнести его домой. Мальчику необходимо срочно отогреться возле печи, в груде тёплых одеял и с кружкой крепкого, горячего чая. Однако у меня не получается отпустить его ни на секунду. Меня одолевает животный, дикий страх, что стоит мне разжать руки, как тот тотчас исчезнет, вновь затеряется в глубинах леса, где его уже никогда не удастся найти, и я буду вечно скитаться среди этих сосен, лишь бы отыскать его.       Судорожно оборачиваюсь назад, все так же крепко прижимая к груди ребёнка и сидя по колено в снегу. Чайлд, как будто почуяв что-то, поворачивает в мою сторону голову, и мы встречаемся глазами. Наверное, мое полностью перекосившееся, заплаканное лицо, с застывшей на нем гримасой ужаса, безысходности и отчаяния на тот момент настолько кричало о моем помешательстве, что он, молча заставив копье раствориться в воздухе, осторожно, как к дикому зверю, подошёл ко мне и ласково протянул обе ладони.       Получилось не сразу. Словно умалишенная, я упрямо продолжала смотреть в его излучавшие спокойствие ледяные глаза и мотать головой из стороны в сторону, давая понять, что не собираюсь делать того, что он хочет. Лишь крепче сжав в своих руках едва подрагивающее тельце, чей слабый стук сердца шёл в унисон с моим собственным, отвернулась, отказываясь на него смотреть. Прошла одна секунда. Две. Три. Никакой реакции. Никто не подошёл. Не попытался отнять моего мальчика, насильно вырывая из рук. Не закричал и не начал угрожать. Не попытался напасть. Пугливо открываю один глаз, смаргивая подступающую слезу, и осторожно подглядываю, будто исподтишка. Парень все так же терпеливо сидит, протянув ко мне обе руки. В его лице нет и намёка на враждебность. Он кажется таким искренним, добродушные глаза выражают все его желание помочь. Наконец, плотно сжав губы и закрыв глаза, совершая над собой нечеловеческое усилие, я с недоверием разжала пальцы, тем самым высвобождая мальчика из своих объятий. Юноша, осторожно убрав мой плащ, заслоняющий ребёнка, подхватил Тевкра на руки.       По-прежнему не приходя в себя, я только в какой-то сумбурной спешке поправила плащ, практически уже сползший с меня, захватила оброненный ранее лук, благополучно покоившийся где-то в снегу, и тут же устремилась вслед медленно идущему вперёд парню, всю дорогу неотрывно глядя на детское личико, спрятанное в изгибе его локтя, на детские, худенькие ножки, безвольно болтающиеся в воздухе, и на посиневшие, словно иссохшие уста, разом потерявшие свой насыщенный цвет.       Не замечаю, как темнеет. Не замечаю и того, как сосны, окружающие нас, постепенно пропадают, и мы выходим из леса на просеку. Только когда Чайлд, в чьих руках находится Тевкр, внезапно останавливается, и я вслед за ним, понимаю, что мы находимся возле порога нашего дома. Это заставляет меня немного растеряться, но я вспоминаю, зачем мы сюда пришли, и поскорее, чтобы не терять и без того упущенное время, поднимаюсь на крыльцо, однако не слышу последующих шагов. Оборачиваюсь туда, где остался Чайлд. Он, к моему удивлению, почему-то не торопится подняться за мной по ступенькам, зайти внутрь через дверь, которую я собиралась отворить, и я уже готова упрекнуть его в этом, сказав, что тому стоит двигаться поживее, как вдруг, без лишних слов, он сам подходит ко мне и отдаёт мальчика. Опешив, бессознательно протягиваю руки в ответ и принимаю спящего Тевкра, попутно прогибаясь под его тяжестью. Охватившее меня недоумение настолько велико, что даже не получается вымолвить что-то, и я так и остаюсь стоять на пороге, глупо хлопая глазами и прижимая покрепче названного брата, чтобы тот не упал.       Парень же, в свою очередь, убедившись, что я справлюсь с ношей, разворачивается и уходит, медленно бредя вдаль. В смятении, не зная, что и сказать, оборачиваюсь к двери, намереваясь побыстрее попасть в дом, чтобы передать мальчика родителям и привести того в порядок. Однако меня что-то упорно гложет, не позволяя толкнуть ручку, поэтому я продолжаю стоять, бессмысленно глядя в деревянную поверхность. Наконец, порыв пересиливает неуверенность, и я, стыдливо пряча глаза в пол, произношу то, что так долго крутилось на языке: -Аякс… Прости… Вот только, когда оборачиваюсь, в темноте уже никого нет, и мне остаётся лишь догадываться, достигли ли мои слова своего адресата….