Сказка о Королеве Снежной

      Левый ящик с небольшим стуком закрывается, застряв на середине, когда я легонько подталкиваю его кончиками пальцев, касающихся шершавого дерева. Вздыхаю, отводя взгляд к потолку и ероша волосы. Уставшие глаза закрываются, погрузившись в ласковую темноту, которая обволакивает пространство вокруг. Она слегка баюкает, почти уводя с собой, когда мой взор вновь обращается к рабочему месту, освещенному пламенем обычно тусклой лампадки, которая сейчас неприятно режет глаза, упрямо выделяясь в ночи.       Тянусь куда-то вправо, опасно накреняясь на табурете, чьи расшатавшиеся ножки так и стремятся станцевать под неслышимую мелодию. Свет лампадки не протягивается настолько далеко, поэтому мне приходится наощупь водить рукой где-то в отдалении. Наконец, ухватив что-то, лежавшее в сумке, тащу его в предел заигравшегося пламени, которое лижет языками стенки лампы. Прежде чем опустить нечто на стол, нахмурив брови, придирчиво стряхиваю осевшую на поверхности пыль одной рукой, пока другой удерживаю вещь в воздухе. Податливая ткань проминается под пальцами, шурша, принимает их очертания.       Укладываю предмет на столешницу, даже не удосужившись взглянуть на него, и сразу нагибаюсь, лезу вниз, к выдвижному ящику, ухватившись за ручку которого, тяну на себя. Шарю рукой по пустому днищу, прихватывая одиноко лежащую катушку ниток, что, заполучив так много пространства в свои владения, катится в такт движениям ящика, и тонкую металлическую иглу, примостившуюся возле одной из стенок. Носком ноги задвигаю ящик, возможно, чуть сильнее, чем стоило, отчего тот издаёт недовольный хлопок.       Раскладываю свои скромные пожитки на столе, беря в руку катушку зелёных ниток, которые совершенно не подходят, но выбора не то что бы много. Зажимаю между кончиками большого и указательного пальцев левой руки нитку, а правой разматываю катушку, отводя ее в сторону. Когда длина удовлетворяет меня, закручиваю нить на пальцах и, не разжимая, резко развожу в стороны. Она издаёт грустный треск и рвётся, оставляя пару алых полос на моей руке в качестве возмездия, которые рано или поздно пройдут.       Беру иглу, поднося ее к лампадке, чтобы увидеть узкое ушко. Металл чудно переливается на свету, отражая и смешивая силуэты вокруг, в числе которых и мой. Она сверкает, как драгоценный металл, улавливая очертания пляшущего огня и запечатлевая его на своей поверхности. Запрятана ли на ее острие чья-то смерть?       Смачиваю слюной распушившийся кончик нити и продеваю ее в ушко. Один конец оставляю безвольно висеть, пока на втором делаю небольшой узелок. Откладываю инструмент в сторону и смотрю на то, с чем приходится иметь дело, оценивая масштаб трагедии.       Изрядно потрёпанная игрушка далеко не безызвестного Руинного стража печально смотрит на меня своим единственным глазом, каким-то чудом все ещё уцелевшим. Плотная материя, из которой она сделана, прорвана в нескольких местах, оголяя выбивающуюся из-под неё набивку — пучки травы, которые колют руки, когда я верчу крохотную копию в руках. Кривлю уголком губ. Бесполезно. Сколько бы раз я не зашивала ее, она продолжает рваться.       Оставляю своего пациента безвольно лежать на столе, пока сама беру иглу в руки и прикидываю, с чего начать. Решаю приступить к самому большому разрыву, который широкой полосой огибает и без того маленькое тельце стража, угрожая тому стать смертельной раной. Со скрипом пододвигаю лампадку поближе. Пламя на мгновение опасно чертыхается, собираясь погаснуть, но, в конце концов, стойко переживает это испытание, вновь становясь прямо.       Стягиваю ткань по краям, поглубже заталкиваю внутрь вылезшие травинки, а затем безжалостно протыкаю материю иглой, ведя за собой тонкую нить. Тишина в доме прерывается лишь редким шорохом шитья.       Прошло уже несколько месяцев после того инцидента с Тевкром. Несмотря на это, воспоминания ничуть не угасли в моей голове, продолжая воспроизводиться с поразительной точностью. Хорошо, что в ту ночь все завершилось благополучно. После того, как я переступила порог дома, меня уже ждали все домашние, собравшись вместе в кухне. Печка была разогрета на полную, довольно потрескивая, пока Тоня то и дело подкидывала туда дрова. Мать, обеспокоено усевшись на табурете, держала в руках ворох одеял, собранных по всему дому. Отец угрюмо сидел подле неё, сжав руки и постукивая ногой. Мальчика довольно быстро отогрели, и тот проспал беспробудно всю ночь и весь последующий день. Однако, после случившегося Аякса больше никто не видел. С того самого момента, как он передал мне Тевкра, юноша ни разу не появлялся. Никаких следов его пребывания дома не осталось. Постепенно его упоминания в разговорах сошлись на нет: его имя лишь изредка произносилось заговорщическим шепотом непременно тогда, когда кто-то склонялся низко за столом, а при появлении посторонних в комнате тут же все стихало. Впрочем, и эти шепотки вскоре прекратились, и никто больше не поднимал эту тему. Мы зажили, как прежде, до его появления. Удивительно, но даже Тевкр ни разу не задал мне вопросов ни о том дне, ни о внезапном исчезновении брата, хотя я была готова к этому. Единственное, один раз он все же вскользь упомянул его, когда мы гуляли во дворе. Это был обычный воскресный вечер, когда Твекр, играя в снегу, внезапно спросил меня, получит ли он когда-то Глаз Бога, чтобы стать таким же, как я и старший брат, и получить признание. Я одарила мальчика тёплым поцелуем в лоб и ответила, что для этого ему не нужны никакие Глаза Бога.       Делаю последний шов, продеваю иглу сквозь ткань, затягивая узел, и зубами разрываю нить, оставляя небольшой конец торчать снаружи. Откладываю в сторону инструмент и осматриваю результат своей работы, беря игрушку в руки. Ряд аккуратных, стройных, вроде как, даже не сильно выбивающихся зелёных стежков покрывают стража вдоль и поперёк. Его одинокий глаз теперь выглядит уже не так печально, украдкой благодарственно глядя на меня. Поджимаю губы. Надеюсь, она прослужит Тевкру дольше обычного…

***

      Колючие покрывала щекочут спину и руки даже сквозь одежду, когда я укладываюсь на них. Дедушкина кровать достаточно вместительная, поэтому я без проблем могу на ней расположиться, не беспокоясь о том, что не смогу поместиться целиком. Одна нога свисает на пол, другая полусогнута в колене и лежит на одеяле. Руки покоятся на груди, иногда подползая к губам, по которым я в размышлении постукиваю. Кровать расстилать не решилась, так и улеглась сверху, да и нужды особой нет: спать все равно не собираюсь.       Гуляю взглядом по потолку, не находя ничего помимо кромешного мрака, пожирающего деревянные балки. Лампадка стоит где-то на столе, трудясь явно на последнем издыхании, вот только это не особо помогает, потому что свет все равно сюда не доходит. Так что я могу наслаждаться абсолютной мглой, ловя взглядом издалека тёплые огненные всполохи, гуляющие по стенам и изредка выхватывающие из темноты многочисленные книжные полки, за которыми с трудом можно различить дверь.       На мне по-прежнему тот же несвойственный простым людям наряд, полученный ранее: хлопковая рубашка с корсетом и брюки. Ещё одно призрачное напоминание о произошедшем. Даже если бы захотела поменять его, не получилось бы: другой одежды у меня попросту нет.       Переворачиваюсь на бок и подгибаю ноги. Цепляюсь пальцами за одеяло возле себя и сжимаю его, впиваясь в собственные ладони. Волосы неприятно лезут в лицо, закрывая обзор, но я продолжаю следить за крохотным пламенем свечи, которое неумолимо тускнеет, отчаянно, неистово устремляясь вверх, в надежде отыскать там своё спасение. Пару судорожных рывков и оно неслышно гаснет, погружая комнату в сумрак. Вот так легко и просто. Всего-то. А ведь об его жертве даже никто и не узнает…       Какое-то время неслышно лежу, словно притаившись, затаив дыхание неизвестно почему. Комната пуста, она лишь наполнена мягким, почти осязаемым мраком, оседающим на мебели, гуляющим по полу, ползущим по стенам. Он ластится, окутывает меня вместо одеял, подбираясь к кромке кровати, однако я не опускаю ноги на пол.       Немного выждав, я резко сажусь на кровати, отчего та издаёт короткий, душераздирающий скрип, и тени тут же пугливо разбегаются по углам комнаты, будто ошпаренные. И настаёт тишина. Странное оцепенение, держащее меня, спадает. Босыми ногами встаю на пол, ощущая холодные, царапающие кожу доски, которые слегка прогибаются под моим весом.       Крадусь к единственному оставшемуся источнику света — окну. Подхожу к нему и укладываю руки, опираясь, на ветхую, пыльную, но все же надёжную раму, которая пережила не одну снежную бурю. В ладони сжимаю все это время находящиеся рядом со мной позолоченные часы. Их цепочка обвивает мои пальцы, словно хвост ядовитой змеи. Прижимаю их прохладную поверхность к губам. Одинокая стрелка, потерявшая когда-то давно свою сестру, уже никогда не сдвинется с места, опечалено застыв перед зияющим обрывом, пропастью, где циферблат разбит на осколки. Мне не нужно смотреть на них, чтобы в точности описать изображённый рисунок. Парочка раскиданных звёзд на полотне ночного неба, что ослепительно поблескивают неизведанным искрами даже в сплошной темноте. Они — путеводители, которые указывают на нечто большее, что, тем не менее, невозвратимо утрачено.       Полоска лунного света осторожно, тихими шажочками, боясь спугнуть, заглядывает в комнату, выхватывая из темноты часть моего лица. Очерчивает острый подбородок, залегает в ямку над губой, мажет кончик носа, оглаживает его крыло, захватывает горбинку, искусно подчеркивая ее, будто кисть таинственного мастера, властного над художественными образами, слепит широко распахнутый глаз, окаймленный короткими ресницами, где белок, в котором, как в море, плавает водянистый зрачок цвета хвойной ели, растущей на снежном склоне, сливается по бледности с сухой, раздражённой от морозов кожей. Она нежно и ласково гладит гладит меня, как собственное дитя, принимая в свои объятия.       Не пытаюсь уворачиваться от света, а наоборот, открываясь, полностью подставляюсь под него, пристально смотря в ответ. Мое лицо ровным счетом ничего не выражает. Нету горя, досады, негодования или сомнения. Оно напоминает посмертную маску: утратило свойственное человеческой натуре нескончаемое метание между чем-то и чем-то, приобретя взамен вечный покой и утратив горделивую пылкость, делающую нас людьми.       Размыкаю сжатую ладонь и отпускаю часы, оставив их держаться на одной лишь цепочке. Почувствовав вкус головокружительной свободы, они заходятся в быстром беге, качаясь из стороны в сторону. Наверное, им кажется, что ещё немного и они непременно, точно смогут вырваться, но цепочка, удерживающая их, просто создаёт абсолютно лживое, фальшивое впечатление движения, все это время полностью контролируя происходящее, о чем они никогда не смогут догадаться.       Что, если существует шанс, хотя бы ничтожно малый, самый маловероятный на свете, какой только может быть, что все можно изменить? Полностью перевернуть с ног на голову жизнь, исправить допущенные когда-то ошибки, перекроить все заново, начать с чистого листа, написать собственную историю такой, какой она должна быть. А если я скажу, что он не где-то далеко, не в ваших несбывшихся фантазиях, а что вот он, прямо в Ваших руках, воспользовались бы Вы им? При том условии, что никто никогда в жизни не узнает о предоставленной вам возможности. Только Вы один на один со своим решением, от которого зависит судьба всех остальных. Соблазн так велик… Смогли бы вы мгновенно согласиться и принять на себя груз ответственности за миллионы других жизней? Смогли бы Вы привести их в то, лучшее будущее, которое представляете? Или же Вы бы со страху запрятали все в старый, пыльный ящик, куда никогда больше не заглянете, и забыли бы, как о страшном сне, побоявшись последствий?       Но, что если, как и отказ, так и согласие равные между собой по мере преступления? С одной стороны, ты обрекаешь людей на неизвестное никому бремя, ты не можешь гарантировать им беспечную жизнь без горя и нищеты. Кто знает, может, все это только усугубит уже имеющееся положение?.. Но, с другой стороны, лишать людей даже этой призрачной надежды на лучшую жизнь…       Вы можете сказать мне, что принимать такое решение единолично, это чистой воды эгоизм, и ничего более. Однако, парадокс в том, что решение ты принимаешь в любом случае… Действие или бездействие?.. Велика ли разница, что тебя погубит?..       Останавливаю доселе раскачивавшиеся часы, резко схватив их той же ладонью, на пальцах которой была закреплена цепочка. Поднимаю руку повыше и подношу их поближе к окну, а затем отпускаю. Золотистые часы, слегка покачиваясь, заслоняют собой большинство пространства, оставив позади россыпь звёзд и ночное небо. Зияющий провал циферблата, окончательно прерывающий рисунок, оказывается ровно на том месте, где высится круглая, полная Луна, отдающая неестественным блеском. Она идеально вписывается в скол, словно занимая свою законную, принадлежащую ей одной позицию, которую у неё когда-то бесстыдно отняли. Часы перестают качаться и послушно останавливаются, будто обрели давно потерянную частицу, став вновь единым целым.

***

      Приглаживаю кончик согнутой бумаги ногтем. Осматриваю со всех сторон конверт, ища какие-либо изъяны. Желтоватый цвет полупрозрачной бумаги намекает на ее небольшую стоимость. Убедившись, что все в порядке, оставляю его в покое на столе, а затем тянусь к лампадке.       Снимаю верхний стеклянный купол, отчего пламя удивленно всколыхивается, потеряв своеобразный барьер, сдерживающий его. Приподнимаю лампу в воздух, беря ее за холодную ручку. Огонь, изумлённо выглядывая, пугливо изучает неизведанное пространство, к которому неожиданно получил доступ. Подношу конструкцию к конверту, чуть наклоняя ее так, что свеча перестаёт смотреть прямо, отклоняясь вбок. Спустя некоторое время, воск, растапливаемый взволнованным пламенем, которое старается убежать наверх, но вместо этого только опускается ниже, начинает горячими каплями падать на бумагу, запечатывая конверт.       Когда их становится достаточно много, чтобы слиться воедино в небольшую лужицу, убираю лампадку, водружая ее на место, и прикрываю обратно стеклянным куполом. Огонь тоскливо съеживается, вернувшись в прежнее заточение, которое его сдерживало. Дожидаюсь, пока воск застынет, приняв твёрдую форму, и в это время лезу в левый ящик стола, осторожно приоткрывая его.       На дне покоится до невозможности хрупкая и невесомая маска из чистого льда, созданная при помощи элементальной магии. Тонкая и изящная она полностью повторяет изгибы моего лица. Создать ее было практически невозможно. Сколько было предпринято попыток и вложено сил и бессонных ночей в это чудо.        Наклоняю голову, чтобы снять очки, лишив себя возможности видеть. Сгибаю тонкие дужки и цепляю их на воротник блузы. Поднимаю взгляд: все вокруг подернуто легкой дымкой, виднеются лишь размытые очертания близлежащих предметов, особенно выделяется пламя лампадки, которое напоминает теперь бесформенное слепящее нечто. На мгновение задерживаю дыхание, бережно доставая маску из ящика. Вот он. Кропотливый труд последних нескольких месяцев. Даже сейчас, уже полностью готовая, она вот-вот угрожает расколоться и рассыпаться у меня в руках от любого неловкого движения и вздоха. Кто бы мог подумать, что простые ледышки и кристаллы для метания далеко не потолок моих способностей.       Робко подношу творение к своему лицу, надевая. Маска идеально прилегает к моей коже, слегка холодит ее и полностью сковывает мои черты, оставляя видными лишь глаза, которые сверкают из тонких прорезей. Забираю конверт со стола, быстро задув свечу. Отодвигаю табурет и встаю, двигаясь в другую часть комнаты.       Моя рука в темноте скользит по книжным полкам. По старым, древним корешкам, которые по прошествии столь большого количества времени грозят рассыпаться. Цепляю пальцами шелестящие страницы, которые не хотят расставаться со мной и нежно хватаются за кончики, слегка укалывая их от досады. Не смею притронуться к многолетнему слою пыли, как к пеплу, осевшему на месте пожарища.       Неохотно отрываю руку, погладив напоследок дерево, и бесшумно покидаю комнату, словно здесь никого и не было. Мои шаги тихо ложатся на половицы, скользя над ними. Я плыву по воздуху, пересекаю прихожую, направляясь к двери, перед которой на мгновение останавливаюсь, чтобы надеть темный, захудалый плащ. Оглянувшись напоследок и бросив взгляд в бездонную тьму, окутавшую сверху донизу дом, будто шаль, открываю с коротким скрипом дверь, потянув ее на себя.       Стремящийся, свистящий ветер тут же подхватывает полы моего одеяния, развевая их, когда я переступаю порог. Хлопья снега налетают на меня, неистово кружась вокруг в каком-то беспощадном танце. Исподлобья гляжу на небо, затянутое тучами, которые и не думают расходиться. Посильнее натягиваю капюшон, а затем делаю первый шаг навстречу яростной метели. Я иду в замок.