Сказка о Королеве Снежной

      Сухость. Слабо ворочаю языком, который будто прирос к глотке, из стороны в сторону. Провожу по неприятной, шершавой поверхности уцелевших зубов — многодневный налёт. Иду дальше, касаюсь глубоких, уже слегка заживших, гладких ямок. Облизываю засохшие губы, покрывшиеся сплошными корками. Не удерживаюсь и надкусываю их, резко сдирая зубами. Небольшой укол жгучей боли, и тут же появляется капелька крови, которую я торопливо слизываю.       Онемение. Все тело затекло от продолжительного лежания на твёрдой поверхности деревянной скамьи, но я не могу заставить себя встать. Более того, не рискую переменить позу: я уже практически не чувствую конечностей. Боюсь, что могу попросту упасть, если предприму попытку пошевелиться. Это состояние чем-то похоже на обморожение. Ещё нахожусь в сознании, пускай и смутном, в то время как остаётся лишь легкое блуждающее покалывание, теряется контроль над телом, а ощущения постепенно угасают, сливаясь с окружающим меня холодным камнем, врастая в него.       Грохот. Слышу какой-то глухой звук в отдалении. Даже не пытаюсь понять, откуда он идёт. Наверное, из конца коридора. Не знаю. Проверять не хочется. Никак не реагирую. Это стоит слишком больших усилий. Вместо этого двигаю глазными яблоками, чтобы хоть как-то их размять, иначе те окончательно прирастут к впадинам. Пустая темнота изгибается, безнадежно баюкает меня, пока я брожу по ней, вконец привыкнув к ее постоянному присутствию. Озноб. Ёжусь от холода, непроизвольно дёргая плечом. Это крохотное движение влечёт за собой неизбежную волну, моментально распространяющуюся по всему телу. Оно сбрасывает пелену затишья, укутывающую меня, выводя из спящего, коматозного состояния, расшевеливая прежние, утихшие доселе нестерпимые ощущения. Осознаю свою ошибку и тут же замираю, стараюсь не двигаться, пытаясь обмануть собственное тело, но ничего не выходит. Проснувшись, оно уже не собирается улечься вновь, вызывая мучительную ломоту в конечностях.       Тяжесть. Раз на то пошло и этого в любом случае не избежать, преодолев тягучую, разливающуюся в мышцах боль с искривившимся только на секунду лицом, подтягиваю ноги ближе к себе, съеживаясь пуще прежнего. Нужно как можно дольше сохранять тепло. Моя хлопковая блуза слишком тонка, чтобы защитить меня от холода. Прижимаюсь спиной поближе к стенке. Прячу лицо в руках. Стискиваю удерживаемый в ладонях предмет покрепче, чтобы тот ненароком не выпал. Осторожно дышу, чтобы лишний раз не тревожить и без того ушибленные рёбра. Жду, когда потревоженное тело вновь впадет в спячку. Тьма ласкает меня, принимает в свои объятия. Вспыхнувшие внезапно ощущения постепенно угасают. Приливает волна спасительного онемения. Боль впадает в дрему. Все успокаивается. Судорожными выдохами согреваю ладони. Как до этого вообще дошло?..

***

-Я дарую тебе жизнь. У тебя есть ровно три дня и три ночи, чтобы собрать часы воедино вместе с утерянной частью. Если не справишься, тебя ждёт смерть — она спокойно говорила это, пока я, лёжа на полу, смотрела на осколки, то немногое, оставшееся от моего Глаза Бога. Я беспомощно простирала вперёд дрожащие руки в бессмысленной, жалкой попытке поймать взлетающие ввысь, к потолку, сверкающие огоньки, коих было бессчетное количество. Они, словно обретя разом долгожданную свободу, уже не желали возвращаться обратно в тесную стеклянную ловушку, где были заточены все это время. Мерцающие в той туманной серости искорки с каким-то озорством разбегались в стороны от моих грязных, разбитых в кровь пальцев, неизбежно пытавшихся до них дотянуться. Такие чистые, они хороводом кружились рядом вокруг меня, подтягивающейся на локтях и ползущей вперёд по камню мимо ее туфлей, чтобы стать хоть на чуточку к ним ближе. Они постепенно исчезали, пока не осталась одна, самая последняя. Приземлившись на кончик моего пальца, она, подмигнув в последний раз, растаяла в воздухе, оставив после себя лишь крохотное сияние, впрочем, тут же растворившееся в сумраке комнаты. Я не убрала протянутых рук до тех пор, пока меня не подхватили с пола стражники, уводя из зала.       Прямо. Поворот налево. Лестница. Ещё раз прямо. Направо. Вновь лестница. Непонятно зачем запоминаю направление, в котором мы двигаемся, считаю количество поворотов и этажей, хотя прекрасно знаю, что отсюда мне уже не выбраться и побег невозможен. Двое стражей идут по бокам от меня, сжимая в руках ружья. По мере нашего спуска ниже интерьер, теряя свой изыск и шик, становится все скуднее и скуднее, более блеклым и скромным, а затем и вовсе пропадает. Когда легкая прохлада сменяется серьёзным холодом, вызывающим мурашки по телу, понимаю, что мы уже находимся глубоко под землей. Преодолев последние ступеньки очередной лестницы, выглядываю в бесконечно тянущийся коридор, где непрерывным рядом вдоль голых каменных стен расположены решетчатые двери, ведущие в небольшие выдолбленные пустующие комнаты. Стражи останавливаются, и я вместе с ними. Вот мы и на месте. Темница.

***

      Остаюсь лежать на скамье и даже не думаю двигаться с места, выказывая полное равнодушие, когда слышу протяжный, неприязненно бьющий по ушам и даже заставляющий слегка поморщиться, но ставший вполне привычным за все время пребывания в камере скрип решетки. Звучат равномерные, отдающие эхом шаги. Негромкий глухой стук о дерево. Лениво приоткрываю один глаз, трепеща ресницами, и мельком оглядываю помещение, тут же закрывая его обратно, стоит в моем поле зрения появиться высокой фигуре. Все те же шаги. Скрип решетки. Стражник выходит из камеры, вновь оставляя меня одну. Прождав ещё пару секунд, принимаю действительно тяжкое решение разрушить свой с таким трудом сотканный кокон тепла и, наконец, подняться. Сажусь прямо на скамье. Окончательно придя в себя, открываю глаза, в который раз осматривая своё невзрачное временное пристанище.       Пыльные, голые каменные стены окружают меня, заточая в свои крепкие объятия, не позволяющие вдохнуть полной грудью глоток такого ценного здесь воздуха. Сырость и затхлость клубятся в лёгких, оседая на самом дне, заставляют кашлять и давиться спёртостью. Нервно сдавливаю пальцы свободной руки, обхватывающие промозглый конец скамьи, на которой сижу. Глазные яблоки с трудом отлепляются от одного места и блуждают по камере. Шум в висках становится громче обычного. Сглатываю стоящую в горле вязкую слюну. Выпрямляю согнутые плечи, касающиеся каменной стены позади. Тяжко, с неохотой поднимаюсь, разжимая согнутые до онемения пальцы и отпуская скамью. Отталкиваюсь от дерева, вставая на ноги, которые сейчас больше напоминают собой вату. Делаю пару шагов вперёд, дающихся мне гораздо тяжелее, чем мой утренний многочасовой переход через лес в том недалёком прошлом, когда я ещё давала уроки. Грузно, с шумом опускаюсь на грубо сколоченный деревянный табурет и обращаю свой взгляд на стол, где меня ожидает вечерняя порция так называемой еды.       Протягиваю правую руку к лежащей рядом ложке, но, увы, это стоит слишком больших усилий, потому что на полпути ладонь тут же начинает часто-часто дрожать. Постыдно останавливаюсь, освобождая занятую руку и укладывая предмет на сведенные вместе под столом колени. Дрожь не прекращается, пока я крепко не перехватываю ладонь и не сжимаю ее левой рукой. Это помогает, ладонь становится более контролируемой, и в таком положении, продолжая держать ее, я беру ложку и пододвигаю миску ближе. На меня смотрит покрытое испариной, едва тёплое, порядком остывшее пюре, напоминающее собой скорее жидкую кашицу, чем размолотую картошку. Кое-где, потонув в этой жиже, виднеются одинокие, сморщенные горошинки, небрежно раскиданные то тут, то там, выловить которые не представляется возможности. На дне, ко всему прочему, несложно заметить какую-то жидкость, видимо, воду, на которой и держится все блюдо. В зависимости от положения тарелки своеобразная «подлива» показывается с разных сторон, норовя то и дело вылиться за края тарелки.       Равнодушно погружаю в вызывающее спорные ощущения месиво ложку, доставая ей до самой глубины. Когда чувствую, как она сталкивается с деревянным дном, вынимаю ее, по пути зачерпывая пюре или то, чем оно должно быть, на самый кончик. Разлепляю засохшие губы и проталкиваю ложку внутрь, оставляя еду на языке. Жевать не приходится. Гоняю во рту между оставшихся зубов пресное нечто, стараясь распробовать его вкус, которого просто не оказывается. Сделав судорожный вздох и зажмурившись, сглатываю, пропуская по телу волну острой боли, заставляющей меня выпустить из руки ложку и впиться кончиками ногтей в кожу. Волна вместе с пюре блуждает по телу, а затем, успокоившись, оседает в кишечнике. Пару минут жду, пока не полегчает. Восстанавливаю дыхание, потом снова открываю глаза и тянусь к оставшейся лежать на столе ложке.       Глаза случайно, сами по себе находят лежащие поодаль, на самом краю стола, золоченые часы. Они играют тенями на своей блестящей поверхности, отражая далекий, временами прерывающийся, беспокойный свет факела. Сверлю безмолвным взглядом мерцающие звёзды на поверхности утопающего в синеве неба, которое оканчивается душераздирающим обрывом, ведущим в никуда, и дальнейшим расколом циферблата, одиноко сияющим осколками. Мои пальцы находятся всего в каких-то сантиметрах от цепочки. Достаточно простого движения, чтобы поддеть часы и подтянуть их к себе. Отворачиваюсь и, хоть и не без труда, беру ложку, унимая непроходящую дрожь в руке. Зачерпываю очередную порцию пюре и отправляю ее в рот. Вместе с кашицей попадается и твёрдая горошинка, которую я тут же раскусываю, больно столкнувшись зубами.       Бесполезно искать недостающую часть. Не представляю, как это вообще возможно осуществить снаружи, не то что здесь. Часы я нашла случайно, у какого-то монстра, да и то не сразу. Они пролежали вместе с трупом всю ночь, пока я не вернулась на озеро. Удивительно, как не стащили вороны. Сам факт того, что часы каким-то необъяснимым образом дошли до меня и остались целы, пускай и не до конца — несказанная удача. Вероятно, монстры нашли их где-то — представить не могу даже, где именно — подобрали, потому что они показались им забавными: привлекающая внимание блестящая побрякушка, почему бы, собственно, и не забрать? Возможно, разбили сами, пока пытались понять, что это, — монстры, что с них взять, — возможно, часы сохранились в таком виде уже до них. В любом случае, этого я уже не узнаю. Однако, заполучить в руки редчайший и уникальный по своей природе артефакт хотя бы в таком виде — уже невиданное везение. Не может быть и речи о том, чтобы найти другую часть циферблата и вторую стрелку. Даже с ними они вряд ли смогут пойти вновь. Да и как вообще это сделать? А учитывая то, что я заперта в камере, это попросту невозможно. Только зря потраченное время. Найди то, не знаю что. Пойди туда, не знаю куда. Этот шанс не более, чем просто насмешка. Издевка. Плевок. Томительная, отсроченная на пару дней смерть в истощении. Неоправданная надежда, которая ни на минуту не дала веры.       Откладываю в сторону ложку, которая со стуком опускается на дерево. В миске остаётся практически вся порция, к которой я толком и не притронулась. Забираю лежащий на коленях предмет и сжимаю его в руках. Мои старые добрые, разбитые вдребезги очки. Нежно провожу большим пальцем по единственной, пусть и слабо уцелевшей линзе, цепляясь ногтем за сколы на стекле, прохожусь по всем малейшим царапинам, любовно глажу напоследок обшарпанные дужки. Что ж, вы старательно исполняли свой долг до сих пор и ни разу ещё не подвели меня. Мы славно вместе потрудились. Спасибо вам за все, но, увы, на этом нашим путям суждено разойтись. Уже меньше, чем через сутки, там, где я окажусь, мне не понадобится способность хорошо видеть. Простите. Бросаю короткий взгляд на решетку и стоящих за ней охранников, затем — снова на очки. Их образ четко запечатлевается в моей памяти, оставаясь там навсегда. Ну, сколько можно… Аж смотреть становится тошно.       Со скрежетом отодвигаю табурет, вставая из-за стола. Напрягаю, как могу, руку, собирая остатки сил и направляя их туда, а после, стиснув зубы, резко швыряю очки о каменный пол и принимаюсь их топтать, что есть мочи. Стекло хрустит под моими ногами; металлическая оправа гнётся, отламываясь; гвоздики, держащие дужки, разлетаются в стороны и трещат под ногами вместе с ними. Заношу ступню вновь и вновь до тех пор, пока «нечто», бывшее ещё минуту назад очками, не измельчается в крошку и пока в глазах не начинается темнеть от переутомления. Прекращаю, часто-часто дыша. Сердце заходится в бешеном темпе. Дурно. Мутит. Не могу больше стоять. Заставляю тело кое-как двигаться, чтобы дойти до скамьи. Когда ложусь и закрываю глаза, слышу, как заходят в камеру. Звяканье о дерево. Забирают еду. Тишина. Прикусываю от напряжения губу. Шелест. Тихий, но настойчивый. Где-то внизу. Подметают пол. Закончили. Шаги. Скрежет, а за ним щелчок. Дверь закрылась. Засов снова задвинут. Меня оставили одну. Открываю глаза, смахивая выступающие слёзы. На каменном полу все чисто, ни следа произошедшего. Вновь закрываю глаза. Прижимаюсь поближе к стене. Передёргиваю плечами. Успокаиваю дыхание. Меня клонит в сон.       Просыпаюсь медленно, не сразу, от услышанного шуршащего стука о камень где-то вдалеке. Что-то беспокойное пробирается внутрь меня, оседает там, но не останавливается, идёт дальше, наполняя сердце. Какое-то время ещё просто слушаю, оставаясь на смутной грани сознания и бреда. Отрывки угасших мыслей беспорядочно сплетаются между собой, создавая путаницу. Не понимаю, что выдумка, а что правда. Жмурюсь с плотно сомкнутыми глазами, хмурю брови, пытаюсь перевернуться, вырваться из смутных оков прерванного сновидения, сама того не осознавая. Когда раздаётся особенно громкий, эхом разлетающийся звук уже в коридоре, в непосредственной близости от меня, окончательно просыпаюсь, открывая глаза. Смазанным взглядом блуждаю вокруг. Все то же самое. Пустая камера. Двое стражников. Ничего не поменялось. Однако в моих ушах по-прежнему звучат чёткие, звучные, даже в какой-то степени нервные и оттого становящиеся с каждой секундой все быстрее и быстрее шаги, которые, по видимости, приближаются в сторону моей камеры.       Сажусь на скамье, игнорируя болевые ощущения резко потревоженного тела. Тру уставшие глаза, надеясь избавиться от мутности видимой картины. Я ещё не до конца разобралась в том, что происходит, но почему-то уверена, что некто направляется именно ко мне, а не к кому-то другому. До этого момента на этот этаж никто никогда не заглядывал. Не похоже, что это просто совпадение. Здесь, в этой темнице, есть только я — он не пройдёт мимо. Охранники все так же стоят на месте. Судя по всему, были предупреждены. Хотя, черт их знает… Возможно, этот, пока ещё не нанесённый визит тоже станет для них неожиданностью. В любом случае интересно, что они станут делать… Разминаю отёкшие конечности, чтобы хотя бы позволить себе встать на ноги, пускай и ненадолго. Кем бы он ни был, друг или враг, неважно: нужно встретить его с достоинством. Не хочу быть сторонней наблюдательницей по крайней мере в своей кончине. Время пришло. Я и так бегала слишком долго от того, что по сути своей неизбежно.       Встаю, повернувшись лицом к решетке, как раз к тому времени, когда раздаётся последний шаг и неизвестный подходит к камере. Его чёрные, обычно вычищенные до ослепительного блеска сапоги заляпаны чуть ли не до самых краев грязью, причём успевшей в некоторых местах застыть комьями и осы́паться из-за быстрого, торопливого шага тут же рядом, на камень. К подошве прилипли кусочки земли и погнутые, кое-где обломанные, пожелтевшие из-за влаги еловые иголки. Одна штанина не заправлена и, непростительно помявшись, скомканно торчит над сапогом; другая же красуется затяжками на ткани, зияющими незашитыми дырами, так непозволительно разрывающими узор. Не задумавшись, начинаю считать, но, когда их число переваливает за десяток, останавливаюсь. Металлические крепления на пиджаке пристегнуты в спешке и неверно: ряд съехал на один, поэтому с левой стороны сверху и справой снизу остаются две свободных, болтающихся в воздухе застежки. Рубашка безвольно и отчаянно выглядывает из-под этого безобразия, помахивая красным унылым концом. Шарф закреплён покосившейся брошью совсем не в том месте и оттого имеет абсолютно неподобающий вид, несколько раз перевернувшись и спав засаленным концом с плеча вниз. Обычно стоячий воротник сейчас непрезентабельно торчит отогнутыми концами в разные стороны. Маска норовит вот-вот упасть с взъерошенных, потерявших свой прекрасный блеск и лоск волос, в которых тут и там виднеются колтуны. Губы обветрены на морозе и искусаны: на них остались многочисленные следы зубов — багровые воспалённые болячки, которые удобно разместились среди трещин. Веснушки, скатившись, убежали с носа и рассыпались по щекам, рассеянно скрываясь там от чего-то сильно их испугавшего. Положение бровей неясное, их кончики стремительно подрагивают, сами не понимая, куда они сейчас устремятся: вниз или вверх. Под глазами залегли тяжёлые, мрачные тени, в которых спрятана вся печаль, вся безысходность, накопленная за эти бесконечно тянущихся три дня непрерывных метаний. Пытливый взгляд ранее живых глаз кажется теперь потухшим, потерявшимся и истерзанным, остановившись в одной точке на полу где-то у мысов ног. -Оставьте нас — произносит быстро, отрывисто, не терпя возражений. Видно, что это даётся ему нелегко. Голос сдавленный, будто горло пересохло, и из-за этого из него с трудом выходят звуки. Слова на мгновение застывают в воздухе, а затем прокатываются по коридору длинным, протяжным, пугающим эхом, отскакивающим от камня и далее уносящимся ввысь по лестнице. Перевожу взгляд за решетку. Стражники послушно отступают, оставляя свой пост, и отходят куда-то в сторону, но, не думаю, что настолько далеко, чтобы окончательно потерять нас из виду.       Прячет глаза. Потерялся. Бродит где-то среди жилок камня, среди его нередких трещин, уходящих куда-то далеко вглубь, в чрево замка. Боится посмотреть мне в лицо, поймать упрямый, испытующий взгляд. Тишина. Молча стоим друг напротив друга.       Отворачиваюсь. С тяжестью прижимаюсь спиной к проржавевшей решетке, больно впивающейся между лопаток. Звон металла тут же неприятно режет слух. Впрочем, едва обращаю на это внимание. Слегка морщусь. Держу руки скрещенными позади, пальцами крепко вцепившись в прутья, чтобы ненароком не соскользнуть и не упасть. Тело самую малость успокаивается, найдя под собой хоть какую-то, пускай даже такую скудную опору. Опрокидываю голову назад, позволяя волосам запутаться меж прутьев и нескольким прядкам выбраться из моего заточения. Они, нелепо торча, оказываются за пределами камеры, буквально в паре миллиметров от меня, там, где такая долгожданная свобода. Впервые в жизни эта пара миллиметров, до которой, казалось бы, рукой — да не то что рукой, кончиком носа — подать, кажется непреодолимым расстоянием.       Скольжу взглядом по камере. Лениво так, как-то скучающе даже, неторопливо… А куда, собственно говоря, теперь торопиться? Вот он стол. Рядом стул. Скамья. Солома на полу. Сам пол, кстати, точно. Совсем забыла про него. Потолок. Вроде и не низкий, но так давит… И четыре стены. Жаль, окна нет. Хотя бы посмотреть, что там, снаружи. Лес, наверное… Давно снега не видела, сосен, неба, в конце концов. А сколько уже не дышала свежим воздухом?… Черт его знает… Кривлю губой. Забавно. Вот только он наверняка и знает. Нет сил усмехнуться, а хотелось бы. Досадно. Что ж… О чем я думала?.. Точно, камера, счет, все дела… На чем я остановилась? Ах, да. Окно. Вспомнила. А теперь что? А теперь заново. Стол, стул… Все же, какой в этом всем прок? Прикрываю глаза, попутно испуская тихий, не слышный никому кроме меня самой вздох, стараясь при всем при этом не зайтись приступом судорожного кашля.       Лязг металла. Прутья на мгновение слабо прогибаются под тяжестью внезапно навалившегося на них веса. Чувствую тепло позади себя. Рваное, почти тонущее в вязкой тишине дыхание. С легким запозданием убираю руки из-за спины. Шорох одежды. Возня на той стороне прекращается. Замолкание. Тишина. Горечь звонко падает с потолка каплями, разбиваясь о камень, бежит струйками по стенам, постепенно затапливая коридор. Что-то тревожное разливается в груди. Охватывает. Целиком и полностью. Колет. Сжимает клапаны сердца, то ли случайно, то ли специально меняя каждый раз промежутки времени, делая их то длиннее, то короче, заставляя меняя задыхаться в кошмарном ожидании. Сглатываю стоящую в горле слюну. Не выдерживаю. Ноги сами по себе подгибаются, постепенно, с глухим стуком в конце опуская меня на каменный пол. Не обращаю внимания на боль и грязь. Вытягиваю ноги на солому. Суставы ноют, верещат и ужасно фальшивят в своём пении. Натираю ладонями голени, чтобы стало легче. Проще. Слышу, как кто-то по ту сторону точно так же съезжает по прутьям, садясь на пол.       И снова тишина. Тяжёлое дыхание. Не прекращающийся ни на секунду стук сердца. Закрываю глаза, стараясь успокоиться, но почти сразу же открываю их вновь. Не получается. Качаю головой. Нужно за что-то цепляться взглядом, смотреть в пустоту камня, хоть куда-то… Факел задумчиво потрескивает, заполняя эхом пространство. Не знаю, сколько проходит времени, когда он решается подать голос. -Ты же понимаешь, что… — прерывается, судорожно переводя дыхание и выдавливая продолжение из себя — Я не буду тебя спасать? Выходит хрипло, достаточно сухо, зато прямо. И больно. Очень больно.       Вопрос не успевает повиснуть в воздухе, настолько тихим он выходит. Хотя громко и не нужно: здесь, где единственным препятствием становится решетка, все прекрасно слышно. Как будто тот, кто его задал, сам боялся произнести страшные, кощунственные слова вслух. Вместо этого он [вопрос] растворяется, тает, как снег, впервые встретившийся лицом к лицу с горячими лучами Солнца, ещё до того, как сможет получить никому не нужный на него ответ.       Внутри что-то, что ещё мгновение назад волнительно трепетало, невольно принуждая ускориться пульс и вскружить голову, теряя ориентир, теперь медленно отмирает, увядшими лепестками заполняя лёгкие и окончательно выбивая из них оседающий на дне спертый, душный воздух. Заламываю пальцы. Разглядываю трещины на ногтях, кровяные болячки, гноящиеся кое-где воспаления, корочки запекшейся крови на ранах и порезах. Затем подношу большой палец ко рту и остатками зубов с нетерпеливым рвением вгрызаюсь в кусочек повисшего мяса, который тут же отделяется от кожи. Пережёвываю его, гоняя по языку. Пряди сальных, слипшихся волос падают на лицо, неприятно щекочут кожу, всячески мешают, норовя попасть в рот, смешавшись со слюной. Достаточно наигравшись, проглатываю кусочек, а потом перехожу на губы, которые совсем недавно едва успели зажить, покрывшись тонкой пленочкой. —Я не могу жертвовать семьей… Это слишком рискованно… Я.. ты… Мы… Просто… — сдавленный, надтреснутый голос постоянно прерывается, иногда и вовсе замирая на время, чтобы позволить его владельцу сделать очередной судорожный вдох, заплетающийся язык плохо проговаривает слова, не позволяя ясно изъясниться и найти должного оправдания. —Знаю, — резко обрываю, не дожидаясь окончания фразы. — И все понимаю. На твоём месте я бы поступила точно так же. Он замолкает, не предпринимая попытки заговорить снова. Чувствую, как прислонённая ко мне сзади широкая спина на секунду дрогнула. Какое-то время слушаю шумное дыхание, пока вновь не повисает тишина.       Ни капли лжи в моих словах. Только правда. Совру, если скажу, что не ожидала этого. Так что все услышанное мной не было какой-то неожиданностью или открытием. Это простой вывод, к которому можно прийти путём нехитрых размышлений. Единственно верный ответ на невысказанную просьбу, который можно было ожидать. Ясная как день истина, ни больше ни меньше.       Глупо было бы предполагать, что для нас двоих есть какой-то иной исход. Я знала, на что шла, когда пробиралась сюда. Фатуи — слишком мощная по своей силе организация, распустившая корни всюду в землях нашего королевства и настолько глубоко, что стала затрагивать чересчур много человеческих жизней. Некоторые люди даже могут не догадываться о том, что, так или иначе, прямо или косвенно, вовлечены в ее деятельность, что строчка с их именем уже является очередным пунктом в их планах. Под их прицел могут попасть семьи, отдельные организации, даже целые деревни или города. Так, например, то, как долго будет биться сердце маленького Антона, сейчас напрямую зависит от действий Аякса. Любое его неловкое движение или некий сомнительный жест, растолкованный как-то «не так» со стороны начальства, тут же сомкнёт губительную руку, всегда ждущую начеку возле аорты младшего братишки, забывшегося сладким сном, после чего тот уже никогда больше не сможет проснуться.       Спуститься сюда было уже само по себе недопустимым сумасбродством, однако его высокое положение ещё позволяет ему подобное до тех пор, пока он не переходит черту. Хоть он и прогнал на время охрану, мы по-прежнему находимся в поле их зрения, потому что ушли они сравнительно недалеко. К тому же у него при себе нет никакого оружия, и ведём мы себя достаточно тихо и спокойно, находясь на виду, поэтому нет никаких причин подозревать его в чем-то, что может повлечь за собой серьёзные последствия. Мы в сравнительной, балансирующей на грани безопасности, если ее вообще можно таковой назвать. Прямо сейчас на одной чаше весов стук пятерых сердец, которые напрямую зависят от чужого слова или действия, лежащих на другой. И даже мое, шестое. Хотя ему осталось биться не так долго.       И, поверьте мне, то, что Аякс один из Предвестников, никак не облегчает его положения. Даже более. Я бы сказала, совсем наоборот. Это приговор. Причём смертный. Вступив единожды в ряды Фаути, он раз и навсегда повязал незримой нитью не только себя, но и всю свою семью с Царицей и всем тем, что ее касается. Подвёл черту, так сказать. А его так называемая должность только усугубляет положение. На таком уровне уже не прощают ошибок. Их только искупляют. Ценой жизни. И далеко не обязательно собственной. Поэтому он принял единственно верное в этой ситуации решение. Я бы и сама не позволила пожертвовать жизнью кого-то из членов семьи — неважно кого — взамен на спасение моей собственной. Будем честны, каждый из нас несомненно бы отдал другого, как бы прискорбно это ни было, чтобы оставить их в живых. Цена слишком высока. Если бы за решёткой сейчас сидел Аякс, я бы без раздумий пожертвовала им. И более того, он бы сам меня молил об этом, потому что они — самое главное, что есть в нашей с ним жизни, и это нас сближает. Я знаю, что поступаю сейчас правильно, отказываясь от мнимого спасения, которое никто не предлагал. Знаю, но почему-то от этого мне ничуть не легче.       Легонько кашляю, прерывая повисшую тишину. Громко. Даже слишком. Но меня это не останавливает. Силюсь прочистить горло: что-то из раза в раз не даёт собраться с мыслями. Выходит весьма скудно. Мучительно смотрю на потолок, в который раз пересчитывая камни и в который раз почти сразу же одёргивая себя, вновь сбиваясь со счета. Увожу взгляд в сторону. Борюсь сама с собой. Опускаю низко голову. Крепко сжимаю ладонь, заставляя убитые «обрубки» пальцев впиться в растрескавшуюся, впитавшую в себя грязь и смрад кожу и пытаясь вернуть себя тем самым к жизни. Качаю головой, принимая окончательное решение. Если так продолжу, то могу уже не успеть. Пора. Больше нельзя ждать. -Пожалуйста, — начинаю твёрдо, даже уверенно, делаю небольшую паузу, чтобы порывисто глотнуть крошечную порцию воздуха и затем, собравшись, продолжить, — передай Т-тевкру… На имени запинаюсь и неловко замолкаю, шумно дыша. Что-то встало поперёк горла. Слова с трудом, неохотно выходят из меня, как бы я не пыталась их выгнать. Стараюсь успокоиться и взять себя в руки. Никто по ту сторону не встревает в мой недоделанный, жалкий и то и дело прерывающийся монолог. Меня молча, терпеливо ждут, выказывая тем самым самое что ни на есть большое уважение, за что просто невозможно не быть благодарной. Делаю последний глубокий вдох и разлепляю сухие губы, вновь начиная говорить: -Передай ему, ч-что я… Комок, так неудачно застрявший в горле, никуда не девается. Он становится лишь больше, усиливая давления на глотку, и вызывает тошнотворные ощущения из-за не пойми откуда взявшегося, накатывающего волнения. Снова кашляю, но тотчас подавляю этот позыв, оставляя неприятное удушье покоиться внутри меня, пока оно из гортани не переходит в голову, выедая и там все без остатка. Изо всех сил кривлю плотно сомкнутые губы, не позволяя им раскрыться и принять очередной глоток воздуха, который вызовет новый приступ. Никуда не исчезнувший комок вновь подступает к горлу, в этот раз заставляя меня разомкнуть губы и начать быстро, поспешно говорить, вдогонку друг за другом проговаривая дрожащим голосом слова, которые каким-то образом складываются в членораздельную, понятную человеческую речь: -Что я далеко, о-очень далеко уехала, что я… Здесь моя прежде стойкая выдержка начинает неумолимо трещать по швам, рушиться, разбиваться, рассыпаясь на крошечные осколки, как звонко раскалывается лёд в особо морозную ночь под ногами спешащих побыстрее добраться домой путников. Перед глазами мелькает рассвет; хрустящий под ногами снег; недетский, серьёзный взгляд; клятва, скреплённая на мизинцах. Не выдерживаю. Зажимаю ладонью рот, впиваясь в неё зубами, чтобы сдержать беззвучные всхлипывания и молчаливые рыдания, рвущиеся наружу. В глазах неимоверно щиплет. Зажмуриваю их, чтобы избавиться от противного ощущения, но за счёт этого оно только усиливается. -Что, что я была вынуждена это сделать, — отрываю не перестающие мелко дрожать пальцы ото рта и начинаю быстро-быстро, скороговоркой, в болезненном исступлении шептать, выдавая без малейшего перерыва одно за другим слова, — что я его люблю, очень-очень сильно люблю. Замолкаю, подавляя в себе так некстати вылезшие наружу чувства и трясясь всем телом то ли от холода, то ли от безысходности. Что бы я ни сказала, я предательница. Жалкая и гнусная. Та, которая не смогла сдержать данное обещание. Эта ничтожная, ничего не стоящая попытка оправдаться непременно вызовет только жгучий прилив ненависти, которого я, безусловно, достойна и который заслужила. Могу только представить пронзительные голубые глаза, с немым укором смотрящие мне в душу. Он решит, обязательно решит, что я его бросила, променяла на кого-то другого. Вижу, как наяву, эти рыжие лохматые волосёнки, рассыпавшиеся по щекам очаровательные веснушки, съехавшую набок шапку, слышу счастливый голос, который приветствует меня по возвращению домой… Но теперь в его лице нет радости и обожания, его взгляд полон презрения и брезгливости по отношению ко мне…       Откидываю назад голову, не отнимая руки ото рта и позволяя слезам свободно течь по щекам. Может, это даже хорошо, что наша история закончится вот так. Да, именно хорошо и никак иначе. Я слишком далеко зашла, вмешавшись в дела Фатуи и Царицы. Я стала достаточно неудобной для нашего королевства, овладев Глазом Бога и заимев связь с одним из Предвестников, настолько, чтобы попасть в их тот самый список «неугодных», который, готова поспорить всем, чем угодно — забавно, что спорить почти не на что, ведь кроме самой себя у меня практически ничего и не осталось, — где-то да существует вместе с моим именем, вписанным в одну из строчек… Меня бы убрали рано или поздно. Моя кончина — лишь вопрос времени. Так что, может быть, даже хорошо, что все закончится так. Тихо и мирно. Спокойно. Все ужасы и ночные крики от мучительной боли останутся в пределах холодных каменных стен, так никогда и не достигнув деревень и городов в округе. Я уйду незаметно для остальных. Правду будут знать только немногие посвящённые, кто был в ту ночь в замке. Пускай для Тевкра и окружающих я лучше останусь маленькой учительницей, которая какое-то время преподавала грамоту местным детишкам и творила удивительные чудеса со льдом, а потом куда-то пропала, уехав далеко и надолго, чем изменщицей государства, чьи руки уже не раз бывали в крови и чьё сердце было навеки закалено сталью и свистом стрел на поле боя.       Он ведь ещё совсем мал. Пока ещё не совсем поздно, он сможет забыть меня, может, даже возненавидеть, но, главное, отпустить. У него впереди вся жизнь. Он добьётся успехов, о, я уверена в этом. И он, и маленькая Тоня, и крошка Антон. Жаль, что я так никогда и не узнаю, какими чудесными они смогут вырасти, какое дело в своей жизни найдут, как изменятся… У них все непременно наладится. Теперь они смогут жить в достатке: на столе всегда будет самовар и сладкий чай, а не вода; в кладовой будут забиты продуктами все полки; освободится, наконец, постель в детской; а рядом всю жизнь будет готовый помочь в любую минуту старший брат, который похоронит с собой эту страшную тайну, не позволив никому стать ее частью. У них все будет хорошо, я надеюсь. Нет, знаю… Мечтательно закрываю глаза, представляя их счастливое будущее, в котором, увы, нет меня… Эх, как бы я хотела увидеть Тевкра хотя бы чуточку, мельком, хотя бы одним глазочком в самый последний раз…       Тяжело дышу, вздымая грудь. Руки безвольно опущены на вытянутые ноги. Глаза полуприкрыты. Головой опираюсь на решетку настолько долго, что теперь и не чувствую боли, если особо не шевелиться: тело затекло. Дорожки слез почти высохли, оставив после себя малозаметные следы и прохладу. Пряди волос разметались в стороны, кое-где неудобно прилипнув к лицу, но я их не убираю. Не могу. Вместе с этим коротким откровением меня покинули и последние силы.       Что ж, конец близок. Нет страха. Нет отчаяния. Ничего. Взамен всего этого пришли какая-то непонятная отрешенность и.. спокойствие? Да, наверное так. Пожалуй, именно спокойствие я сейчас ощущаю. Странно. Разве так умирают люди? Нет мучительной агонии, безумного осознания того, что сейчас идут твои последние часы, стремительного желания потратить последний миг на что-то, восполнить его чем-то, пока ещё не поздно… Так почему же я чувствую себя так безмятежно и утомлённо? Где же все это? Стало быть, в книгах все врали?.. А ведь там все так и происходит, поверьте мне, я прочла их огромное количество за свою жизнь, пускай и не особо продолжительную, но жизнь. Главный герой, находясь на смертном одре, вдруг осознает, сколько всего он не успел сделать за свою жалкую жизнь, и судорожно старается успеть осуществить все задуманное, но мы-то, такие читатели, как мы с вами, прекрасно понимаем, что ему не удастся этого сделать. И вот, он, измученный, погибает, так и не успев попрощаться со всеми любящими его людьми и исполнить заветную мечту. Эх… Какая же глупость узнать на последнем издыхании, что тебя всю жизнь обманывали… Усмехнулась бы, да боюсь, что вновь закашляюсь. Хотя, быть может, дело просто во мне? Покачала бы сейчас головой, если бы были на то силы. Теперь мне уже нечего терять. Я успела сделать все, что хотела. Не о чем жалеть и страдать. Да, все верно. Так оно и есть…       Молчим. И чего-то ждём. Хотя, чего тут вообще можно ждать? Не знаю, как долго тянутся эти безмолвные мгновения, пока я хотя бы напоследок стараюсь насладиться отдыхом, хоть и на полу тюремной камеры. Наконец, он встаёт. Понимаю это по тихому шуршанию позади себя, когда тёплая спина по ту сторону исчезает, позволяя коридорному сквозняку вновь задевать меня. Что ж, наше время подошло к концу. Встаю следом, отряхнув штаны от осевшей на них пыли, и сама дивлюсь тому, насколько легко это выходит.       Оборачиваюсь. Чувствую себя свободно, даже в какой-то мере непринуждённо. Спала та первоначальная напряженность, исчезли те вопросы, на которые заведомо были известны ответы, все стало как никогда легко и просто. Вернулось в прежнее русло, на круги своя. Кажется, пора прощаться. Аякс стоит чуть поодаль, держится несколько отстранённо, будто не он ещё минуту назад сидел здесь, на полу, спина к спине со мной. Теперь могу без особого труда, спокойно его видеть: выпрямился в полный рост, не сутулится; голова не опущена, а наоборот, смотрит как никогда прямо; чёлка не закрывает половину лица, скрывая эмоции, которые он испытывает. Сначала может показаться, что он, слегка отдалившись от меня и отступив на добрые шага два от решетки, выглядит отчужденно, сторонится меня, но выразительные глаза отчётливо говорят об обратном.       Его тяжёлый, пронзительный взгляд кристально-голубых глаз направлен строго на меня. Не увиливаю, (нет, ни в коем случае) смотрю так же пристально и внимательно, тщательно изучая его. В глазах нет никакого прежнего яростного бурана, лишь горько сияющая скорбь, погребенная под слоем многолетнего льда, закаленного самыми разными холодами. Лицо его вовсе не напоминает лицо жестокого прославленного разбойника, наоборот, теперь это милое, ласковое лицо юноши, нет, мальчика. Уже не прячется — какой в том теперь прок? — он полностью оголен и открыт передо мной, как в те редкие моменты сражений на поле боя, когда ты не задумываешься о том, кто борется по правую руку от тебя, по какую сторону баррикад он находится в привычной жизни. Там стираются все рамки. Есть только ты и верный товарищ, — неважно, кто он — чью спину ты должен, просто обязан прикрыть, чего бы тебе это ни стоило.       Все его чувства лежат на ладони передо мной, тёплым сгустком пульсируя мучительной преданностью и нежным самозабвением. Хватаюсь руками за прутья и наваливаюсь всем телом на решётку, стараясь приблизиться к нему настолько близко, насколько это возможно. -Аякс, послушай меня, — говорю приглушенно, но внятно, четко проговаривая буквы ровно так, чтобы он мог меня расслышать, — ты должен помочь мне. Глаза напротив чуть нахмуриваются, но продолжают неотрывно следить за мной, давай немое согласие на продолжение. -Отвлеки их буквально на минуту-две, увлеки разговором. Спроси их о чем угодно: замок, служба, патрули, я не знаю — это не имеет значение. Мне нужно время. Повисла давящая пауза. Стоит на месте. Не предпринимает попытки уйти. Колеблется. Не понимает истинной цели моей просьбы. Напряженный взгляд и сведенные к переносице брови выдают охватившее его сомнение. —У меня есть план. Прошу, — наклоняюсь особенно близко, насколько позволяет сделать это решетка, и, выразительно взглянув ему в глаза, продолжаю, срываясь в конце на шепот. — Доверься мне. Кажется, это его убеждает, потому что после небольшого мгновения он кивает, бросив напоследок короткое «У тебя есть минута», и удаляется в конец коридора. Не проходит и секунды, как я слышу озорное, протягивающееся эхом «Да-а, отменная вьюга бушует сегодня за стенами, не так ли?» и вслед за тем звук, очень похожий на похлопывания по плечу.

Раз. Время пошло

.       Тут же, сбрасывая с себя сонную пелену, резко отрываюсь от решетки и вызываю тем самым грохочущий металлический звон, совершенно не заботясь о том, как громко это выходит. Быстрее. Нужно действовать быстрее.       Мысленно начинаю отсчёт времени.

Три

Судорожно озираюсь по сторонам камеры. Под «А как жалование? Нет, ну вы видели, как урезали? И куда такое годится?» нагибаюсь, припадая одним коленом к холодному камню.

Пять

Облокачиваясь руками о деревянную поверхность скамьи, тяну ладони дальше, сталкиваюсь с твёрдой кладкой, пытаюсь подцепить пальцами. Черт. Ничего не выходит!

Семь

Ну же, давай! Поддавайся! Безрезультатно царапаю остатками сгнивших ногтей камень. Ладони от такого усердия потеют, соскальзывая с поверхности и оставляя за собой мокрые следы.

Одиннадцать

Вот же ж!… Так. Стоп. Мне нужно успокоиться. Иначе ничего не выйдет. Отбрасываю назад голову и глотаю воздух. Вдох. Выдох. Спокойно. Несколько секунд дышу, позволяя себе прийти в норму и сосредоточиться. Вот так. Тише. Все получится. Откидываю со лба взмокшую чёлку.

Восемнадцать

Я готова попробовать снова. Вытираю ладони о блузку и вновь тянусь к камню. Все тело затекло в такой неудобной позе, но я не обращаю внимания.

Двадцать

Кончиками пальцев захватываю кромку. На пробу тяну на себя. Не соскальзывает, есть! Остужаю свой пыл. Пока что рано радоваться, хотя определённые успехи уже имеются.

Двадцать три

Прикладываю все усилия, постепенно вытаскивая булыжник из кладки. Все идёт отлично! Осталось постараться совсем немножко, и он вот-вот выйдет!

Тридцать один

Я уже вижу нишу! Ещё капелька, и он будет у меня в руках!

Тридцать четыре

Остался кончик. Один из пальцев предательски соскальзывает в самом конце, но это уже неважно, потому что в эту же самую секунду камень вываливается из стены и с громким стуком падает на скамью, вздымая в воздух тучу пыли. Есть! Он у меня! Кашляю от поднявшейся пыли и счастья.

Тридцать восемь

Передо мной открылась ниша. Тут же тяну туда руки, сгребая все в кучу. Тц. Больно ойкаю, отдергивая пальцы. Колется. Не стоит торопиться. Я все успею. Осторожно складываю все в ладонь и поднимаюсь с колен.

Сорок один

Поначалу становится сложно разогнуться, с этими тюремными условиями я совсем ослабла. Превозмогая боль, непроизвольно сжимаю руку в кулак — укол тут же заставляет напомнить о содержимом и о том, какая я растяпа.

Сорок три

Встаю в полный рост. Времени должно хватить. Аккуратно выглядываю в коридор через решетку. Ничего толком не видно, кроме маячащей рыжей макушки, зато слышен заливистый смех, одиноко звучащий в воздухе и не нашедший поддержки со стороны товарищей. Надеюсь, у него все под контролем.

Сорок шесть

Разгибаю ладонь. Не обращаю внимания на новоиспеченные ранки. Шарюсь в содержимом, придирчиво выбирая. Останавливаюсь на самом тонком и изогнутом. Задумчиво верчу его в руках, направив на свет факела. Должно сработать.

Сорок девять

Закатываю рукава и помещаю во рту в несколько раз сложенный низ блузки, крепко сжимая между зубов ткань. Смотрю на мерцающий в коридоре огонь и предмет, зажатый в руке. Слышу издалека мягкий, задорный голос, улавливаю в нем упрашивающие, беспокойные интонации. Либо сейчас, либо никогда. Делаю глубокий вдох. Пора.

Пятьдесят три

Зажмуриваю глаза. Напрягаю руку. Отрывистые движения удаются легко и даже почти плавно. Дергаю уголком губ. Отвратно. Но терпимо. Смаргиваю слезу, чтобы не закрывала обзор. Продолжаю дальше.

Пятьдесят шесть

Меняю руки. Своеобразный кляп уже весь пропитался слюной. Ладонь подрагивает, но я силой воли сжимаю ее. Шумно и тяжело дышу. Осталось совсем немного. Нужно просто собраться и потерпеть.

Пятьдесят девять

Осколок линзы выскальзывает у меня из рук и со звоном падает на пол. Выпускаю изо рта измятую, промокшую насквозь блузу. Критически оглядываю результат своей работы. И что люди в этом находят? Вышло несуразно, небрежно и слишком грязно. Пара капель попадает на рукав. В любом случае, ее уже было не спасти. Ладно, основной эффект достигнут. И это главное. На негнущихся ногах встаю и плетусь к решётке.

Шестьдесят

      Успеваю как раз вовремя: наскоро проговаривая что-то участливое и заискивающее, Аякс нехотя возвращается к камере, подгоняемый двумя охранниками, которые уже не слушают его треп, а спешат вернуться на пост. Он подходит первым, и тут же могу наблюдать, как его смущённое выражение лица с кривой улыбкой моментально сменяется гримасой ужаса и страха. Губы приоткрываются, испуская беззвучный вопль. Глаза вытаращены в немом вопросе. Он, неосознанно оттолкнув охранников, тут же припадает к решётке, навалившись на неё всей грудью и схватившись так крепко, что на секунду слышится скрежет. —Ч-что… Что ты наделала?! Р-Рин! Т-ты слышишь меня? З-зачем? Почему?! Ответь мне! Не двигаюсь, продолжая стоять на месте, и просто позволяю крови течь по рукам. Она оказывается довольно жидкой: уже через пару секунд начинает стекать, как приток быстрой речки, с обоих предплечий, огибая запястья, и звонко капать на пол так, что уже скоро образовывается небольшая лужица, заполняющая прожилки между стыками камней. Но, самое главное, она оказывается тёплой. После стольких дней в этой промозглой камере оказывается очень кстати вот так внезапно согреться, пускай и совсем ненадолго.       Только когда поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Аяксом, понимаю, что все этом время неотрывно смотрела на руки. Он продолжает что-то торопливо говорить или, может, даже кричать, но я его почти не слышу. Все звуки сливаются в одно непонятное нечто, то неимоверно пульсирующее, то внезапно стихающее в моей голове. Не отдавая себе в том отчета, протягиваю обе руки ладонями кверху вперёд, через прутья, где на той стороне Аякс их тут же хватает, крепко сжимая. Он лихорадочно осматривает рваные порезы, сделанные осколками линзы. Закатывает полностью пропитавшиеся багровым и оттого прилипшие к коже рукава, щупает мои предплечья, пачкая лайковые перчатки в крови. Пара капель попадает и на пиджак, окончательно портя столь изысканный, сшитый на заказ костюм. Он наклоняется ко мне, говоря, судя по интонации, что-то ободряющее, в то время как у самого взгляд мечется в панике, а голубая поволока вокруг зрачков клокочет тревогой, как бушующее море.       Просто молчу, уставившись на него, не в силах что-либо сказать. Ослабевший организм плохо перенёс внезапную кровопотерю, на время введя меня в какое-то тупое оцепенение, из которого оказалось не так легко выбраться. Кажется, мое побледневшее и растерянное выражение лица производит на него определённое впечатление. Аякс отворачивается, что-то крича охранникам, и ослабляет хватку на моих запястьях. Начинаю понемногу приходить в себя и слышать окружающие звуки. Различаю сразу несколько слов, что в данной ситуации несравненный успех — «Дотторе», «быстрее» и «наверх». Один из охранников удаляется, исчезнув из моего поля зрения. После этого момента все погружается в хаос: Аякс начинает о чем-то спорить со вторым охранником — отдаленно слышу про ключ и камеру, но сейчас не придаю этому особого значения — и окончательно переключает своё внимание с меня на него.       Пользуясь моментом, пытаюсь подвигать руками. Выходит не сразу, но уже через мгновение могу согнуть пальцы. Сейчас это кажется чем-то удивительным, возможно, потому что я чуть не упала в обморок или того хуже. Но не об этом. Под мерный, тонущий гул голосов пробую провернуть запястья вправо-влево. Выходит. Коротко смотрю исподлобья на Аякса: тот ничего не видит, занятый совсем другим. Оставляю ладони в его уже слабой хватке и немного продвигаю их вперёд так далеко, как мне позволяет кольцо его рук. От моих движений край пиджака немного шевелится, но не настолько, чтобы это это крохотное действие осталось замеченным. Пододвигаюсь поближе к решётке и прижимаюсь к ней всем телом. Ловко отнимаю руку и, не покидая кольцо крепко сжатых ладоней, успеваю пальцами скользнуть в карман своих штанов и вернуть все в исходное положение как раз тогда, когда Аякс, не выдержав, отталкивает охранника и отпускает меня, приближаясь к двери камеры.       Раздаётся тяжёлый грохот — засов со скрежетом поднимается, заставляя дверь открыться. Аякс забегает внутрь, цепко хватает меня за плечи, бегло пробегается по мне взглядом, а потом вместе со мной покидает пределы камеры. Уже через секунду мы идём по лестнице. Охранник никуда не делся, он следует за нами, пока Аякс ведёт нас наверх. У меня нет сил запоминать дорогу, да и не думаю, что в этом есть особый смысл. Чувствую, как с каждой пройденной ступенькой дышать становится легче, а большего мне и не надо. Вскоре мы выбираемся из подземелья и выходим на первый этаж. Понимаю это по тому, что пространство резко становится шире, потолки — выше, а интерьер — богаче. Но здесь мы задерживаемся ненадолго, потому что тут же сворачиваем в какой-то узкий коридорчик с однообразными, повторяющимися на стенах канделябрами. Непривычно яркий свет пламени режет глаза и оттого заставляет меня щуриться, однако после моего длительного заточения даже подобное в радость.       Когда коридор заканчивается и мы попадаем в более объемное по масштабу помещение, краем глаза успеваю заметить крошечное окно, ведущее во внутренний двор, куда дотягиваются лучи ещё не успевшего зайти солнца, правда, это длится всего секунду: уже в следующее мгновение мы вновь куда-то сворачиваем, и окошко теряется в бесконечных проходах. Догадываюсь, что мы перешли в другой корпус. Миновав ещё множество похожих друг на друга как две капли воды лестниц, мы, наконец, оказываемся на нужном этаже и подходим к уже знакомой комнате с распахнутыми настежь дверьми. Аякс заходит первым, делая знак охраннику, чтобы тот остался снаружи в коридоре, и заводит меня внутрь, вслед за собой.       Первое, что замечаю — плотно занавешенные от солнечного света окна. Это не может не расстроить, поэтому на секунду даже поджимаю губы от охватившего меня разочарования. В остальном мастерская никак не изменилась. Меня встречает привычное потрескивание печки и выдвинутый на середину комнаты свободный табурет. Видимо, приготовили специально для меня. Свободно присаживаюсь на него, пока Аякс отходит к стене, за мою спину. Бросаю взгляд через плечо — он, задумчиво скрестив руки на груди, стоит возле печи. Весь контур его фигуры пронизан светом ослепляющего огня, упрямо выделяющего его во мраке комнаты. Лица не видно. Не двигается. Вскоре смотреть на пламя становится невыразимо больно — отворачиваюсь, оставляя его наедине со своими мыслями.       Вместо этого нахожу глазами мужчину, чьё лицо скрыто белой маской. Это оказывается вовсе не трудно, поскольку он сидит тут же, за длинным деревянным столом, заваленным всякого рода деталями и инструментами, которые со стороны выглядят не более, чем обычным хламом для простого человека, но несомненно имеют определённый, сокровенный смысл для их обладателя. В этот раз уже все готово. Небольшой участок стола прямо передо мной расчищен, а на его поверхности водружены несколько внушительных по своему размеру стеклянных пузырьков, заполненных доверху, вероятно, специальным обрабатывающим раствором (никаких этикеток, указывающих на назначение их содержимого, не имеется, поэтому это — лишь моя собственная догадка) вата и потрёпанный моток бинта.       Дотторе, даже не взглянув на меня, протягивает вперёд ладонь в перчатках в не терпящем возражений жесте. Уже наученная ошибками прошлого, без лишних слов вкладываю свою руку в его, внимательно смотря на него исподлобья. Он тотчас берётся за дело: сначала пытается рассмотреть мои предплечья, но из-за обилия крови ничего не выходит, и ему приходится взять тряпку и начать стирать по-прежнему бегущую струйками багровую жидкость, чтобы хотя бы добраться до кожи. Все это время наблюдаю за ним, но, кажется, ему нет до этого никакого дела. Маска не позволяет рассмотреть выражение его лица. С угрюмым молчанием он просто выполняет внезапно свалившуюся на него работу, которая только отвлекает его от собственных занятий и от которой он мечтает побыстрее избавиться, чтобы вновь вернуться к своим исследованиям.       Наконец, когда тряпка окончательно впитывает в себя всю кровь, становится видно предплечье, покрытое неровными, идущими вверх, вплоть до самого локтя горизонтальными полосами, криво пересекающими вены. Он, ни на секунду не засомневавшись, под моим пристальным взглядом безмолвно достаёт откуда-то ножницы, на секунду нагнувшись, а затем обрезает лоскуты висящей кожи вокруг ран. Откладывает в сторону ножницы, отрывает кусочек ваты, потом с щелчком откупоривает крышку одного из бутыльков с раствором, ловким движением переворачивая его и прислоняя вату к горлышку. Легкими касаниями обрабатывает каждый из порезов до тех пор, пока не исчезнет всякий кровавый развод. После его манипуляций на коже остаются только саднящие припухлости от недавних вскрытий, которые он тут же плотно перебинтовывает. Со второй рукой все идёт гораздо легче и уже по протоптанной дороге: тряпка, ножницы, вата, бинты.       Вот и все. Он завязывает небольшой узел, закрепляя повязку. Осмотр окончен. Демонстративно отворачивается, убирая в ящик теперь уже не нужные предметы и возвращается к своим делам. Опасливо оглядываюсь назад — Аякс, словно почувствовав, разворачивается в этот же момент, бросая короткий взгляд в нашу сторону. Поняв, что мы закончили, он с отсутствующим видом кивает, как бы давая немое согласие, после чего я поднимаюсь с табурета и следую за ним. За дверьми мастерской нас уже поджидают два охранника, которые тут же обступают меня с двух сторон, напористо тесня и направляя на выход к лестнице. Я успеваю лишь на секунду обернуться через плечо и увидеть, как он медленно уходит в противоположную сторону коридора, даже не оглянувшись напоследок.       Возвращаемся довольно быстро. В этот раз из-за сопровождения не успеваю заметить окно, выходящее во внутренний двор, которое заприметила на пути сюда. Спокойно преодолеваем длинные коридоры. Не проходит и десяти минут, как мы уже спускаемся в темницу глубоко под замком и за мной с грохотом задвигается засов, когда я покорно захожу в камеру. Стражники становятся на своё привычное место. Все погружается в тишину. Будто ничего и не было. И теперь только бинты на обеих руках напоминают мне о недавно произошедшем событии.       Прохожу в глубь камеры, кутаясь во мраке. Мельком осматриваюсь. Видно, прибрались, пока меня не было: камень, который я вытащила и оставила на скамье, теперь надежно стоит на своём месте в стенной кладке; оставшихся от линзы более мелких осколков, которые я не решилась использовать, нигде нет; а на полу не видно следов крови. А, быть может, меня просто завели в другую, точно такую же камеру, коих тут тысячи, а может и больше. Провести меня подобным способом ничего не стоило: я все равно не помню дороги. В любом случае, мне нет до этого дела.       Прячусь в углу, куда не доходит свет. Выжидаю какое-то время, прислушиваясь, но кроме тихого потрескивания факела из коридора ничего не доносится. Выглядываю — охранники стоят на посту, повернувшись ко мне спиной. Не думаю, что они сейчас будут особо пристально следить за мной: время почти на исходе.       Лезу в карман брюк — из-за ран тяжело сгибать руки, но я не обращаю на это внимание — подцепляю пальцами холодный металл и осторожно извлекаю его наружу. В ладони у меня оказывается небольшая светло-голубая сфера из стекла с состоящим из закруглённых линий рисунком. Впервые держу в руках чужой Глаз Бога. Благоговейно поглаживаю его поверхность пальцами, а затем переворачиваю. На задней стороне виднеется выгравированный на металлической поверхности значок, напоминающий собой цветок с четырьмя лепестками. Фатуи. Кривлю уголком губ. Всегда было интересно, как работают Глаза Порчи. Пока не вижу никакой разницы между своей и их сферами, кроме, разве что, обозначения их организации. Переворачиваю Глаз Бога обратно, задумчиво поглядывая на узор Гидро стихии, так ярко обозначенный на поверхности.       Заполучить его оказалось ещё той задачкой. Весь мой замысел держался на одной хрупкой, ни на чем не основанной, святой убеждённости в том, что он сюда непременно спустится, чтобы увидеть меня в последний раз. Этому нет никаких логических объяснений или обоснований. Просто я, как никто другой, знаю его. И я знала, что он сделает это. Он не смог простить себе побег Тевкра, который чуть не обернулся трагедией. Чувство вины за своё легкомыслие изглодало его настолько, что заставило покинуть дом. Он осознал всю опасность своего занятия и попытался отстраниться, чтобы не создавать новых угроз для тех, кого он не может защитить от самого же себя. И все бы ничего, это могло бы сработать, чувства, поселившиеся в его душе, со временем бы притупились, но тут внезапно появляюсь я, которую в сопровождении Предвестницы ведут в тронный зал, где на моих глазах разбивают Глаз Бога, а затем сажают в темницу. И ничего этого бы не произошло, если бы когда-то он сам не провёл меня к замку, показав дорогу. А здесь самое страшное и ужасающее: он ничем не может мне помочь. Несмотря на всю свою силу и власть, он просто не может ничего предпринять, потому что на одной чаше весов оказывается семья, а на другой — я.       Теперь не получится просто убежать. Ему приходится стать немым соучастником гибели той, кто когда-то прикрывал его спину на поле боя. Для воина нет ничего позорнее, чем предательство товарища. Но у него просто нет другого выбора. Позор и стыд захлёстывают его с новой силой. Несколько бессонных дней и ночей проходят в чудовищном осознании собственной беспомощности и смирении с тем, что он чуть ли собственноручно поведёт меня на плаху, что придётся умертвить одну ради других. И единственное, что он может — это спуститься и сообщить лично об этом мне, той, которая спасла ему жизнь. Желчь подступает к горлу только от мысли об этом.       Он готов умереть сам, лишь бы не допустить подобного исхода. Вот только не получится. Если умрет сам, то просто бездарно истратит свой заработанный потом и кровью шанс на хоть какую-то, далеко не самую ужасную жизнь в этих отвратительных условиях, какого у других нет. Он — гарант лучшей жизни для своей семьи. Наложит руки на себя — погубит и их. Никого этой дуростью не спасёшь. Всем будет только хуже. Так просто погибнут все: я — от повешения, а они — от нищеты. А это недопустимо.       Что тогда? Запереться в комнате и не выходить из неё, наплевав на все? Здесь есть все условия для комфортного существования, просто нужно переждать чертовых 3 дня, пока ее не станет. Вот и все. Делов-то. «Я же воин, который повидал немало жестокостей и убийств на своём пути. Неужели я не смогу продержаться каких-то 3 дня?» — наверняка думает он. Не сможет. Как можно спать на роскошной перине под кроваво-алым балдахином, не зная голода и холода, когда маленькая истерзанная и испуганная девочка сейчас корчится от муки и жажды на каменном полу в камере где-то глубоко в чревах замка, быть может, прямо под ним? Сбежать наружу? Вырваться из плена этого проклятого замка? Можно, но как дышать этим воздухом и наслаждаться видом голубого неба, когда она заперта в четырёх стенах, не видя столько белого света и захлёбываясь от духоты? Тогда пойти глубокой ночью и пуститься в самые рискованные бои против полчища чудищ, чтобы забыться? Вполне, но как смотреть на внутренности поверженных врагов, думаю о том, что это могут быть ее конечности и ее кровь? Что же тогда? Что делать?! А ничего не остаётся, кроме как в этой безысходности сгрести со дна души остатки чести и на негнущихся ногах спуститься вниз, минуя множество этажей. И вот он уже тут. Не может простить себе собственного бездействия. Гниет от унижения. Стоит, не зная, что сказать и как взглянуть в глаза.       Поэтому я знала, что он придёт. Рано или поздно. Да, это было слишком рискованно с учетом того, что ставка была сделана на самый последний, третий день моего пребывания в камере. И если бы я оказалась не права, то тогда у меня бы уже не осталось шанса исправить положение. Но я решила рискнуть, и в конечном счёте не прогадала.       Замысел родился не сразу. Первое, что я увидела после того, как проснулась — это пара голых каменных стен (хочу отметить, далеко не самой лучшей, грубой и выполненной наспех кладки), покрытых многолетним слоем пыли. «Думаю, я тут первая посетительница за довольно долгое время, если вообще не единственная» — промелькнуло у меня в голове. И это, к слову, касается не только моей камеры. За все пребывание здесь я ни разу не видела и не слышала других людей, не считая стражников. Бывает, что порой я могла слышать отдаленный стук шагов на лестнице или завывания ветра, но не более. Никакого намёка на других заключённых. У меня создалось полное впечатление, что я здесь единственная пленница.       Сначала эта мысль показалась мне абсурдной, но потом я пришла к выводу, что такое вполне имеет место быть, если вспомнить, какие методы для наказания использует верхушка. Сомневаюсь, что кто-то вообще доживал до заключения в темницу. Обычно подобные дела решаются быстро и на месте. Конечно, нельзя исключать и того варианта, что все это — не единственная темница, а всего лишь один из ее отсеков, хотя я отчётливо помню, что лестницы ниже не было. Однако не стоит забывать, это - только главный корпус. Место, в котором я нахожусь, представляет собой длинный коридор с десятком камер, в одной из которых, ближе к центру, нахожусь я. Вполне возможно, что темница имеет своё продолжение под двумя остальными, дополнительными корпусами замка, либо прямо здесь же, за моей спиной, просто они [отсеки] отделены друг от друга стенами и сложной системой коридоров, чтобы у пленников не было возможности сбежать. Вряд ли бы такая грандиозная постройка ограничилась бы столь малым количеством камер, это было бы по меньшей мере странно. Так что, стало быть, моя теория верна.       Окон здесь нет ни в самой камере, ни в коридоре, поэтому определить время суток было и остаётся до сих пор попросту невозможным. Хотя, было бы наивно вообще полагать, что они здесь будут. Все освещение идёт исключительно из коридора, где горят закреплённые на стенах факелы. Приходится рассчитывать только на собственное чутьё и внутренние часы. Я привыкла просыпаться на рассвете, но не могла быть точно уверена, сколько времени провела в забытьи после того, как меня привели сюда. Вполне возможно, что мой режим сбился, а я даже этого и не заметила. Никаких других ориентиров особо нет. Как я поняла, мы находимся глубоко под землей настолько, что никаких голосов сюда просто не доносится. Я полностью отрезана от остального мира и даже самого замка. Этажи, находящиеся над нами, скорее всего пустуют и полностью необитаемы. Первое время у меня была надежда на то, что, возможно, в темницу будут спускаться слуги или другие служащие замка. Увы, она оказалась ложной. Все дни, что я нахожусь здесь, коридор пустует, и я не заприметила ни одного проходящего мимо человека.       Помимо меня снаружи, возле камеры, всегда, независимо ни от чего, находятся двое стражников. Они ни на секунду не покидают свой пост, лишая меня всякой возможности побега. Также в руках у каждого есть ружьё, так что сомневаться в том, как быстро меня устранят в случае чего, не приходится. Стоят на небольшом расстоянии от решетки спиной ко мне и ни коим образом не реагируют на звуки или происходящее в камере. По-видимому, им был отдан приказ просто следить за тем, чтобы я не сбежала, что, в принципе, даёт мне хорошие возможности и развязывает руки. Заходят в камеру лишь изредка, трижды в день, когда приносят еду, но даже в такие моменты меня не оставляют одну. Кто-то, находящийся за полем моего зрения, спускается в темницу и передаёт приготовленную пищу стражам. Один из них отпирает камеру и заносит еду внутрь, пока второй караулит снаружи. Затем меня вновь запирают и позволяют насладиться процессом столько, сколько мне нужно, после чего все снова повторяется. Пустые миски с ложками забирают и возвращают туда, откуда они ко мне попали. Таким образом, создаётся полное впечатление, что я постоянно нахожусь под присмотром, но, как оказалось, это не совсем так.       Однажды ночью, посреди особенно тревожного сна, я проснулась. Я не стала открывать глаза или как-то подавать признаков того, что бодрствую, и тут же постаралась обратно уснуть, как произошло нечто, заставившее меня не делать этого. Уже будучи на грани своего угасавшего сознания, краем уха я услышала шаги, что, в общем-то, в обычной ситуации не является ничем особенным, но в моем положении посреди пустующей темницы это стало необыкновенным явлением, тотчас взволновавшим меня. Ни о каком сне уже и не могло быть и речи. Взбудораженная, я начала прислушиваться и даже дышать чуть чаще обычного, но тут же сбавила темп, чтобы не дать ни намека на то, что не сплю. Шаги все приближались и приближались к камере, как вдруг, прозвучав особенно громко, затихли. Я затаила дыхание и замерла. Мгновенный испуг сковал мое тело. Сердце забилось чаще. Я сразу поняла — что-то происходит. Заговор? Меня хотят попытаться убить прямо в камере? Чем можно отбиться? Попытаться сломать ножку стола? Да какое это к черту оружие? Хотя тут больше нет ничего подходящего… Попытаться выскочить и схватить факел, угрожая их поджечь? Неплохо. Но сложно осуществимо… Так, стоп. А сколько их? Есть ли у них оружие? И кому это вообще надо? Кто бы осмелился нарушить приказ королевы? А если это послала она? Но какой во всем этом смысл? И почему бездействует стража? Они тоже замешаны во всем этом? Или их нет на месте? Нет, это все бред какой-то, не имеющий под собой никакой основы… Но что тогда? Кто-то пришёл меня спасать? Нет. Немыслимо. Глупо. Невозможно. Здесь просто некому этого сделать.       Сотни мыслей успели промелькнуть у меня в голове за то короткое мгновение. Я уже приготовилась было к смерти, но, к удивлению, вместо ожидаемого скрипа открываемой решетки, тишина продолжила резать мой слух. Не понимая, в чем, собственно, дело, я решилась рискнуть и приоткрыть глаза. На фоне горевшего пламени в коридоре отчётливо вырисовывались четыре грузные фигуры. Привыкнув к свету, я сумела различить их черты, и догадка тут же поразила меня. Я немедленно зажмурила глаза, обдумывая то, что мне только что пришло в голову. Не веря самой же себе, я снова приоткрыла один из глаз, чтобы убедиться в собственной правоте. Так и есть. Кто бы мог подумать. Надеясь, что меня не заметят, я продолжила наблюдать за сценой, разворачивающейся прямо передо мной. Раскланявшись, двое стражников отдали честь и уступили место двум точно таким же стражникам, которые, повторив процедуру, встали спиной к камере, пока двое других направились к лестнице. Довольная сделанным открытием, я прикрыла глаза и, устроившись поудобнее, начала засыпать, отбросив прежние сомнения и страхи. Так я впервые застала смену караула.       На следующее утро (не могу ручаться, по крайней мере, для меня оно таковым было), увиденное показалось мне лишь отголоском снов моего воспалённого, изнурённого сознания, которое выдало желаемое за действительное. В поисках подтверждения того, что все это мне не привиделось, я начала тщательно осматривать, цепляясь взглядом за каждую мелочь, стоящих за решеткой стражей, которые отнюдь ничем не отличались своим обликом от обыкновенных. Не обнаружив ровным счетом никаких отличий, я, с чувством легкой досады, решительно не желая признавать своего промаха, пришла к выводу, что стоит пока что отложить этот вопрос до лучших времён и немного подождать. И я не ошиблась.       По прошествии часа или около того дверь в мою камеру со скрежетом распахнулась, пропуская одного из стражей внутрь, пока второй оставался по ту сторону решетки. Он прошёл к столу, за которым уже смиренно сидела я, заранее вычислив примерное время приёма пищи, в ожидании трапезы, и, наклонившись, подал миску кушанья с прибором в виде одной единственной ложки. С невозмутимым видом сидя прямо на расшатанном табурете и не сводя глаз с деревянной поверхности стола, я с трудом сдерживала себя, чтобы открыто не пялиться на стоящего рядом стражника, что так любезно близко наклонился ко мне и тем самым позволил самым что ни на есть наипрекраснейшим образом разглядеть детали своего костюма, на что я, в общем-то, и рассчитывала, когда садилась за стол. Боковым зрением, стараясь запечатлеть в мельчайших подробностях, ненароком зацепилась за все, что могла: маска, капюшон, перчатки, воротник, мех.. Стоп. Мех! Перед глазами застыла появившаяся на мгновение смазанная картинка небольшого кусочка слипшегося на капюшоне меха, выглядевшего чуть темнее, чем весь остальной. Неужто правда?..       Ни коим образом не выказывая своего удивления, с каменной на лице маской, чинно сидя все на том же месте, дождалась того, когда стражник уйдёт, а решетка в мою камеру захлопнется и я останусь одна. Приступила к полученной еде, будто совсем ничего только что и не произошло. Проталкивая одну за другой в рот ложку вязкой и тягучей, уже успевшей остыть каши, я взбудораженно думала об увиденном. Мне не могло показаться! Мех был мокрым. Стражнику негде было промокнуть в замке, если мы берём за внимание тот факт, что они беспрерывно, никуда не отлучаясь, стоят возле моей камеры. А значит, подобное возможно лишь в том случае, если это другие стражники, кто-то из которых побывал до этого снаружи. Кусочек мокрого меха - это не что иное, как растаявший снег, попавший на капюшон во время бушующей за стенами метели, и всего-то! Это доказывает, что смена караула была и не приснилась мне! В чем я смогла в очередной раз убедиться уже на следующую ночь, большую часть которой провела, притворяясь спящей до того момента, как не услышала ставшие знакомыми, чеканящие по камню шаги. А увидев на стене отбрасываемые появившимися фигурами 4 дрожащие тени, я закрыла веки, предаваясь в этот раз уже настоящему сну.       Таким образом у меня появился неплохой ориентир во времени, показывающий мне, когда прошли ровно сутки. Однако, он не был единственным. В скором я заметила подобную закономерность и в приемах пищи. По тому, какое блюдо подавалось мне, можно было определить, какая сейчас часть дня. На завтрак обычно подавались каши, причём, хочу заметить, сваренные из разных круп. Они даже оставались едва тёплыми к тому времени, когда преодолевали огромный путь из дворцовой кухни ко мне на стол (ну, по поводу кухни это всего лишь мое предположение, но а где им ещё готовиться? В том, что приготовлено это вручную, никаких сомнений нет) К обеду подавали похлебку — наваристый пахучий бульон с редкими плавающими в нем кусочками рыхлой картошки. На ужин было пюре, как правило, с гарниром из разных овощей. Мяса не было. Кормили, как положено пленнице: качество еды и размер порций оставляли желать лучшего. Не думаю, что в замке питаются подобным, но у простых людей, обременённых на голод, за стенами нет и этого, так что не мне жаловаться. Блюда подбирали исключительно такие, чтобы можно было обойтись без лишних столовых приборов, таких как вилки, ножи и прочее. Посуда была строго деревянная, к тому же сразу после приёма пищи ее забирали, так что воспользоваться ею в своих целях было невозможно. Также присутствовали определенные интервалы между подачей кушаний — я почти сразу подстроилась под временные промежутки и уже через какое-то время сама могла определить, когда будут подавать обед, завтрак или ужин.       Думала ли я о побеге? Безусловно. В первый же день моего пребывания в камере я рассмотрела самые разные варианты, какие только могла. Для начала пришлось изучить решетку. Ржавая, довольно старая, но тем не менее прочная — изогнуть или сломать подручными предметами не выйдет, пролезть между прутьями — тем более: они слишком близко расположены друг к другу. Засов громоздкий, наделает много шуму, если воспользоваться, отпирается только с внешней стороны, где всегда находятся двое вооружённых стражников. Любой звук, и я застрелена на месте. С этим ясно, идём дальше. В камере ничего путного нет, воспользоваться особо нечем. Даже деревянную ложку выкрасть заметно не выйдет, потому что спрятать попусту негде. Да и толку-то. Единственное, что может пригодиться - факел на стене снаружи. Выхватить его и, угрожая спалить все к черту, сбежать? Скорее всего тоже пристрелят на месте, а даже если и нет, то впереди неизвестно сколько этажей, полных прислуги, подчинённых и снова стражей, где меня в любом случае схватят и прикончат. Глупо и самонадеянно, хоть звучит и неплохо. Однако даже для этого нужно вырваться из камеры. В конечном счёте все всегда сводилось к одному — стражники. Они - самая главная моя проблема и головная боль. Сбежать шумно не получится. Замок напичкан обитателями, которые схватят меня на каждом углу. Здесь следует воспользоваться другими методами. Нужно как-то отвлечь внимание, выкроить хотя бы минутку, сделать все по-тихому, а иначе ничего не выйдет.       В первый же день своего пребывания в камере я обнаружила нечто странное, то, что выбивалось из общей обстановки и раз за разом приковывало мой взгляд к себе, а именно — камень. Как-то раз, пытаясь уснуть после стольких пережитых потрясений за день (посещение замка, разбитый Глаз Бога, Царица), я долго устраивалась на твёрдой деревянной семье, ища такое положение, в котором было бы не столь холодно, как обычно, и полученные травмы ныли бы не так сильно. В итоге я не нашла ничего лучше, кроме как сжаться клубочком и прижаться спиной поближе к стене. Вот только, что-то постоянно мешало мне, пребольно упираясь в спину, каким бы образом я не пыталась лечь.       Не выдержав и наплевав на всю боль в теле, я разом перевернулась на другой бок лицом к стене и, томимая гневным любопытством, принялась искать объект своего дискомфорта. Единственным источником света был одинокий факел на стене коридора, свет которого не дотягивался до камеры настолько, чтобы позволить мне что-то разглядеть. Тогда, сонная, грязная и уставшая, я в полумраке стала водить ладонью по стене, ища что-то, так долго мешавшее мне. Мои пальцы с запекшейся под обломанными ногтями кровью осторожно обводили контур каменной кладки, жгучим холодом отдававшейся в жилах. Плавно скользя снизу вверх и слева направо, мне удалось нащупать что-то, выступавшее за общий предел стены. Я зацепилась за краешек этого «нечто» и потащила на себя, однако мои пальцы тут же соскользнули, отдавая в виски тупой ноющей болью. Пропустив сквозь зубы вздох и подавив стон, приложила пальцы к губам, остановилась на некоторое время, пока мука не прекратилась.       Разобраться со стеной, учитывая то, на какие жертвы мне пришлось пойти, было уже делом принципа. «К тому же, что я, собственно говоря, теряю? Мне осталось жить 3 дня, будь, что будет», — именно с такими мыслями, чуть погодя, я снова полезла к кладке, в этот раз намереваясь разобраться с ней до конца. Приложив нечеловеческие усилия, кончиками пальцев я обхватила выступ и потянула изо всех сил на себя, после чего он, внезапно надо мной смилостивившись, поддался. Что-то грузное тотчас осело у меня в ладонях, придавив своим весом их к лавке. Сию секунду я постаралась их вытащить оттуда, пока боль оставалась ещё терпимой. Пальцы выскользнули из этого тесного плена, отпуская объект, который, потеряв опору, улёгся на лавку с глухим «тук». Я замерла, бросив короткий взгляд через плечо в сторону решетки. К счастью, звук оказался не настолько громким, как я ожидала, и не привлёк ровным счетом никакого внимания со стороны охранников, которые продолжили стоять на месте, даже не обернувшись в мою сторону.       На всякий случай выждав немного и приняв более удобную позу, полностью закрывавшую обзор на стену, я рассмотрела то, что лежало на скамье возле меня. Привыкнув к окружающей темноте, мои глаза смогли различить нечёткие очертания объекта, которым оказался камень. Да, камень. Передо мной лежал довольно крупный камень прямоугольной формы, пыльный и потертый, но при этом целый. Не веря своим глазам, я нагнула голову и заглянула в стену. Передо мной открылась небольшая ниша в кладке, достаточно просторная для того, чтобы поместить в неё камень целиком и при этом оставить ещё место. Сложив два и два, я вновь бросила короткий взгляд через плечо и, убедившись, что никто ничего не заметил, осторожно приподняла камень и протолкнула его в образовавшуюся нишу, плотно придавив ладонью сверху. Я закрыла глаза и, прижавшись поближе к стене, постаралась успокоиться и сразу же уснуть, несмотря на охватившее меня возбуждение. «Нужно копить силы и не растрачивать их попусту. Спи», — сказала я себе. В ту ночь у меня и сложился план. Именно тогда я поняла, что смогу выбраться из этого места и сделать это будучи живой.       Глаза Бога теперь нет. Я лишилась практически всего. Единственное, что у меня осталось — мои старые добрые очки, с которыми я ни на секунду не расставалась. Местами потёртые, с расколотыми линзами после падения о камень тогда, в тронном зале, с разболтавшимися дужками от частого использования, но свои. Родные. Последнее напоминание о моем доме. И именно им предстояло стать моим ключом к долгожданной свободе. Ключом, который нужно разрушить прежде, чем получить желаемое.       Как я уже и сказала, с очками я никогда не расставалась, даже во сне. Трюк заключался в следующем: второй ночью, во время очередной смены караула, — в существовании которого я теперь была твёрдо уверена — устроившись поближе к стенке и повернувшись к ней лицом, я осторожно сняла очки. Мне повезло. Одна линза сохранилась куда лучшей другой: она была более или менее целостной, в отличие от оставшейся, которая была раздроблена чуть ли не вдребезги и почти крошилась на глазах. Аккуратными движениями я принялась выдавливать ту линзу, что была не в таком ужасающем состоянии, сгибая при этом оправу. Работа была донельзя кропотливая. В тот момент я больше всего на свете боялась, что линза внезапно лопнет под давлением моих пальцев. Благо, все обошлось. Не без потерь, конечно, потому что в конечном счёте целой мне ее извлечь не удалось. Однако основная цель была достигнута: меня не заметили, оправа, хоть и слегка треснула, но в общем осталась в порядке, а линза была у меня.       Далее я извлекла уже знакомый мне камень из ниши и вложила в образовавшееся отверстие линзу и все, что от неё осталось. Вернула камень на место, зажала крепко-накрепко в руках ту часть очков, где раньше была линза, а ныне пустота. Затем убедилась, что осталось незамеченной, и уснула. Наутро, после того, как стражи принесли мне завтрак, разыграла небольшой спектакль с трагическим разбиванием очков. Все должно было выглядеть так, будто произошло на эмоциях и в отчаянии. Последний день моего заточения как-никак, а я по-прежнему не нашла способа, как вернуть недостающую часть часов. Ведь это верная погибель! На деле же мне пришлось устроить это представление, чтобы никто не смог заподозрить того, что в очках не хватает одной линзы. Я не была уверена, вернулась ли после смены караула на третий день прежняя стража, что приводила меня сюда из тронного зала и запомнила, как выглядели мои очки, или это была совершенно новая пара, — в конце концов, они все выглядят одинаково — поэтому должна была обезопасить себя. Расчёт был сделан специально на то, что они увидят. Я должна была привлечь их внимание, чтобы они самолично убедились в окончательном уничтожении очков. Все это время прогал с исчезнувшей линзой я прятала за ладонью, а потом просто разбила очки, растоптав их ногой. Ох, как же больно это было, разбивать такую дорогую для сердца вещь… Но, увы, ничего не попишешь: это было необходимостью. Остатки оправы и осколки, которые, благодаря моему усердию, стёрлись аж до крошки, смешались между собой, и теперь было невозможно наверняка определить, сколько линз было в очках прежде.       Ну, а дальше вы и сами знаете. Дождалась прихода Аякса, попросила помочь мне, дать время. За эту недолгую минуту извлекла камень из ниши, вытащила осколки, выбрала самый крупный из них и вскрыла вены. Да, это была тоже часть моего замысла и далеко не самая приятная, поверьте мне на слово. Когда-то давно, ещё во времена болезни дедушки, я вычитала в одной из медицинских книг все про кровообращение. Дело в том, что наиболее серьезную опасность представляет вертикальное вскрытие вен, ведущее впоследствии к почти что моментальному летальному исходу. Однако, если вскрыть вены горизонтально и с несильным нажимом, то шансы на выживание более, чем велики. Особенно, при быстром оказании квалифицированной помощи. Собственно, так я и поступила. Бегущая по рукам кровь послужила отвлекающим маневром, который должен был вызвать шоковую реакцию, что у меня и вышло. Пока Аякс в панике думал, что делать, я незаметно выкрала его Глаз Бога.       Это было тоже не самая приятная часть плана. Терпеть не могу обман, но в данной ситуации подобная манипуляция была единственным выходом. Если бы я тогда просто попросила Аякса одолжить мне свой Глаз Бога, то скорее всего он бы решил, что у меня развилось помешательство на фоне приближающейся смерти, а также перенесённых пыток. Пришлось бы тщательно и во всех подробностях объяснять ему все, что, безусловно, заняло бы огромное количество времени, которого у нас нет. И даже если бы в конце он согласился с моей безумной идеей (в чем я глубоко сомневаюсь, скорее всего он бы не поверил мне и решил, что я окончательно сошла с ума) и передал бы Глаз Бога, то это вызвало бы слишком много вопросов со стороны охраны. Не думаю, что они позволили бы нам так спокойно перешёптываться и уж тем более передавать предметы через прутья решетки: в конце концов, они были неподалёку, присматривая за нами. Вполне вероятно, что нас вместе пристрелили бы как изменников, чего категорически нельзя допускать. Поэтому я выбрала наиболее удобный, хоть и слегка травматичный для себя способ. Так, я незаметно для остальных выкрала Глаз Бога, одурачила охрану, а заодно и Аякса, чтобы в случае чего, если все пойдёт не по плану, не подставлять его под обстрел. Конечно, мы могли бы вместе разыграть эту сценку с вскрытием. Но, опять-таки, во-первых — время, во-вторых — его же собственная безопасность. Ни при каких обстоятельствах я не могла рисковать его жизнью. Шанс того, что наша актёрская игра раскроется был слишком велик, а так он выдал свои настоящие эмоции и увёл от себя всякое подозрение в сговоре со мной.       Был только один единственный недочёт в моем плане, которого, увы, было избежать нельзя — Дотторе. После сцены с вскрытием вен, по моим предположениям, должна была начаться паника, которой я в конечном счёте и воспользовалась. Но что дальше? Вряд ли бы меня, истекающую кровью, оставили бы в камере на верную смерть. Как мы выяснили, Царица не любит играть не по правилам, поэтому не думаю, что мне бы позволили умереть так. А значит, остаётся последний возможный вариант — на время выпустить меня из камеры и сводить к лекарю, чтобы перевязать раны. Вот здесь-то и скрывается тот самый мой промах. Если одурачить стражу и Аякса своим ложным вскрытием было легко, то с человеком, который разбирается в медицине, это не сработает. Он бы сразу понял, что я сделала и для чего. Были серьёзные основания полагать, что он мгновенно сдаст меня, после чего я получу пулю в лоб на месте. Но и здесь есть свои нюансы.       Ещё в первую нашу встречу я заметила, что Дотторе не интересуется ничем иным, кроме своих исследований. Ему нет дела до того, что происходит вокруг, пока ему позволяют заниматься тем, что ему нужно. А если на него сваливается внезапная работа, то он старается как можно быстрее разобраться с ней, не задавая лишних вопросов. Так было в прошлый раз, так было и в этот. Я как на раскалённых углях сидела на этом табурете, сгорая от напряжения, пока он промывал мне раны. Представьте мое ликование, когда я спокойно и абсолютно безнаказанно покинула мастерскую. Единственный, кто мог разоблачить мой план, просто закрыл на все глаза, потому что ему все равно на посторонние дела! Дальше было уже гораздо проще. Тревога хоть и по большей части улеглась, но все еще не покидала меня. Конечно, это вам не шутки, прогуливаться по замку в сопровождении охраны, да еще и с находившимся в кармане Глазом Бога Предвестника, который норовил показаться оттуда при каждом новом шаге. В какой-то момент меня даже охватила паранойя — я боялась, что Глаз Бога вот-вот выпадет (чего стоило сохранять каменное выражение лица и не проверять ежесекундно карман брюк), а потом мне и вовсе пришла в голову мысль, что меня уже давным-давно раскрыли, и сейчас остановят и схватят. Каждая секунда длилась словно вечность. Однако в конечном итоге все прошло гладко, и теперь я здесь, в сравнительной безопасности.       Сжимаю Глаз Бога в руках, последний раз проводя пальцем по его гладкой поверхности, после чего поднимаюсь с пола, где укрывалась до тех пор, и подхожу к столу. На самом его краю, в отдалении, лежат золоченые часы, улавливающие даже самые крохотные частички света и оттого ярко переливающиеся на нем. Свободной рукой поддеваю цепочку, пропуская ее меж пальцев. Поднимаю их в воздух, подношу поближе к лицу, силюсь разглядеть хоть что-то. Скол, зияющая пустота, обрывающая роспись, сливается с окружающим мраком и кажется одним большим темным пятном. Зато тройка сверкающих звёзд на фоне ночного неба моргают мне, искрятся вместе с единственно уцелевшей минутной стрелкой. Неужто им уготовано обрести недостающую часть?…       Отхожу в сторону, поближе к дальней стене. Вытягиваю обе руки перед собой. На одной ладони, справа, — часы, на другой, слева, — Глаз Бога. В упор смотрю на них, наблюдая, как и там и там поблёскивает металл. Что ж, время пришло. Бросаю последний взгляд на одиноко горящий факел. Он истлевает под верхушкой танцующего пламени, которое когда-то, очевидно, все-таки поглотит его. Закрываю глаза. Выравниваю дыхание. Вдох. Выдох. Прислушиваюсь. Треск факела в коридоре. Тихий, задувающий из щелей сквозняк. Доносящийся откуда-то гул. Все это окружает, обволакивает меня. Отстраняюсь. Сосредотачиваюсь на собственных ощущениях. Дыхание. Стук сердца. Нет, не то. Иду дальше. Проникаю в самую суть себя. В ту часть, которая, как мне казалось, была отобрана и жалко растоптана. Но это не так. Оно все еще здесь, рядом. Всегда было и будет со мной, его невозможно вот так просто забрать. Дарованное единожды уже никогда не исчезнет. Оно не смотрит на твой статус и происхождение. Ему до этого нет никакого дела. Оно подвластно только твоему секундному ощущению. Оно и есть порыв. Душа.       Позволяю чему-то, как некогда я думала, уже давно отмершему глубоко в себе, внезапно возродиться, неторопливо пробудиться от длительной спячки, услышать, а потом охотно отозваться на мой зов, вновь начать медленно течь по венам, наполняя их собой и проникая в самое сердце. И оно тут же находит себе отклик. Чувствую, как кончики пальцев привычно немеют. Такое знакомое, уже ставшее родным ощущение. Кажется, что я не виделась с ним целую вечность.       Открываю глаза тогда, когда по моей руке уже ползёт вверх фиолетовая змейка молнии, обхватывая предплечье. Глаз Бога, по-прежнему лежащий на моей ладони, из которого и выходит электрический поток, сменил свой цвет на лиловый. Ах, так вот, как оно работает. Все происходит с поражающей скоростью — уже через долю секунды молния обхватывает полностью вторую мою руку, добираясь до покоящихся там часов. Охрана, слишком поздно заметившая происходящее, сначала пытается отодвинуть засов, торопясь попасть внутрь камеры. Как жаль, что это занимает так много времени. Громоздкий засов не поддаётся так просто. Правда, понимают они это слишком поздно. Вскинув ружья, охранники пытаются выстрелить в меня, прицеливаясь через прутья решетки. Увы, пули, с грохотом вылетевшие из дула ружей, оставляя за собой след из тонкой полоски дыма, достигают меня лишь тогда, когда я, полностью поглотимая молниями, окутывающими мое тело, окончательно поддаюсь влиянию Глаза Порчи, теряя над собой всякий контроль. Прости, Аякс. У меня действительно был план.