Иллюзия победы Ч.3
2 февраля 2021 г., 08:43
Мир, замерший на мгновение, раскручивается в вихре. Головокружение ударяет по темечку тяжелым обухом.
— Гейб? — повторяет ласковый голос.
Легкие пылинки повисают в воздухе, мерцают в льющемся из окна свете: слабом, жемчужно серебряном. Тонкие перегородки витража нарезают его невесомыми лентами.
Порхающие мотыльки осторожно касаются крыльями тонких листьев лилейника, задевают лепестки цветов. Гибкие тычинки дрожат от прикосновений, роняя пыльцу, наполняют зал сладким ароматом лилий; осыпаются желтой пылью на стекло открытой крышки саркофага.
Просторный зал будто сужается, становясь неважным. Холодные стены нависают, теряясь во мраке тяжелого потолка. Сгустившийся воздух мешает дышать.
Сердце, пропустив удар, заходится в бешеном ритме, разгоняя горячую кровь.
Не веря ушам, Габриэль медленно оборачивается.
Это могло быть плодом фантазии — иллюзией, вызванной отчаянием. Никто кроме Эмили не называл его так. Сейчас он откроет глаза и увидит секретаря. Все окажется злой шуткой судьбы, и он окончательно сойдет с ума.
Взгляд. Глаза в глаза. Светло-голубое растворяется в ярко-зеленом.
Это она: растерянная, чуть бледная от долгого сна, но невыразимо родная. Всё еще сомневаясь в происходящем, Габриэль заглядывает в лицо жены. Нежная кожа кажется прозрачным фарфором, в тусклом свете льющимся из окна. Влажные глаза рассматривают его со смесью заботы, беспокойства и капелькой удивления.
Аккуратно, чтобы не спугнуть видение, Габриэль протягивает руку к лицу любимой. Пальцы, затянутые в черную кожу, осторожно убирают прядь светлых волос за ухо. Легкий смешок прокатывается по убежищу: ей всегда было щекотно, когда трогали волосы.
— Это… ты?.. — шепчет Бражник. Ладонь нежно касается бледной щеки Эмили. Глаза жжет — за пеленой слёз её лицо кажется миражом. — Ты…
— Я, Гейб, — дрожащим голосом отвечает она, повторяя жест. На длинных ресницах блестит хрусталь влаги.
Он обхватывает ладонями её лицо. Прижимается лбом к её лбу — горячая кожа касается прохладной. Внутри что-то перегорает, рвется, словно кто-то сорвал стоп-кран. Горло сдавливает невидимая лапа: Бражник, ледяной, неприступный, с сердцем, похороненным под ледником… рыдает.
По щекам льются горячие слёзы. Все те, что он должен был выплакать, но не выплакал. За этот длинный, длинный день. Страшный сон. Непрерывный кошмар. Он жил надеждой, и теперь…
…кошмар закончился.
Она тут. Его Эмили.
До этого момента он не замечал, что в груди есть что-то живое. Под толстым слоем колючего инея мерно работал мотор, скупо качая кровь. Уставшее сердце по упрямой привычке продолжало сокращать израненную мышцу.
Теперь Габриэль может сказать: «Оно бьется».
Воздух, сладкий воздух наполняет легкие: он дышит.
Он живет.
В его объятиях любимая.
Слабая судорога прокатывается по позвоночнику, заставляя сильнее прижимать тонкое тело к груди. Дрожь в руках, невозможно унять усилием воли. Да и зачем? Он так долго ждал этого момента. Пальцы сминают гладкую ткань легкого жакета. Чувствуют под ним живое тепло и трепет любимой.
На губах жжет от её слез: сладких и соленых одновременно. Он готов ловить их каждый раз. От счастья ли они (и он будет рад усилить их поток), или от грусти (и он голыми руками уничтожит причину их появления).
Главное — она рядом. Дрожит в его руках, доверчиво прижимаясь к груди. Теплая и живая. Любимая.
Холодное убежище наполняется уютом. Жемчужный свет, льющийся из окна, обволакивает одеялом нежности.
Все становится неважным: порхающие мотыльки и качающие лепестками лилии, обезумевший в магической эйфории город и его герои.
Есть только он и она.
Тонкие пальцы проводят вдоль серебряной маски, закрывающей половину лица. Невесомое прикосновение обжигает кожу. Раскрытая ладонь притягивает губы.
Чувство единения заполняет душу, выливаясь наружу слезами счастья.
Он никогда её не отпустит, никому не даст в обиду. Будет рядом, как клялся: в горе и радости, до самой смерти.
Усилие и Габриель поднимается на ноги. Хватит! Довольно сидеть на полу убежища. Пора его покинуть и вынести Эмили. Она и так пробыла здесь слишком долго.
Поддерживая под спину жену, он дает ей перекинуть тонкие руки на шею. Подхватив под колени, Агрест несет её как драгоценность. За спиной остаются не только брошенные туфельки, но и одиночество с беспросветным отчаянием.
Мотыльки, потревоженные эхом гулких шагов, кружат над цветами. Они останутся здесь и скоро успокоятся; уснут, укрывшись белоснежными лепестками лилий.
Коридор тайного прохода окружает посетителей мраком. Он разливается по лестнице, норовит подставить подножку ступенью, но хозяин точно знает обо всех препятствиях. Темнота обволакивает, мажет кожу тягучей смолой. Проникает глубже: в самую душу, заставляя сердце биться чаще.
Прислушиваясь к эху затихающих шагов, Габриэль чувствует себя Орфеем покидающим Аид. Только в отличие от греческого героя, он держит Эвридику на руках. Нежно и трепетно вынося её из холода пережитого кошмара.
Тьма таит образы бескрайней пустоты. Ощущение потерянности накатывает волнами, кажется, что сейчас они наткнутся на невидимую преграду, как светлячки, пойманные в банку. По телу прокатывается судорога, вызывая легкую дрожь. Каждый шаг дается все труднее и труднее. Страх сжимает когти у сердца, обжигая грудь.
До ушей доносится судорожный всхлип. Шеи касается что-то горячее и мокрое. Эмили плачет, спрятавшись от темноты в воротник мужа.
Страх раскручивается с новой силой, и Бражник понимает: это не его эмоция.
Это Эмили боится темного коридора. Её дрожь передается по рукам, заставляя держать крепче.
— Мне… страшно, — тихо произносит она.
Её голос дрожит от прерывистого дыхания. Тонкие пальчики сминают лацканы на груди. Каждая секунда промедления грозит стать причиной новых слез.
Шаги ускоряются. Еще не много. Он находит губами прохладный лоб, волосы щекочут кожу. Легкий поцелуй запечатывает обещание: «Всё будет хорошо».
Габриэль старается идти быстрее. Прощупывает ступени и благодарит Нууру за данную силу. Без костюма он бы не смог нести жену так долго: его руки уже длительное время не держали ничего тяжелее планшета с эскизами. Эмили никогда не была пышкой, но и пятьдесят килограмм стройности имеют вес для неподготовленного человека.
И вот в момент когда физическая сила понадобилась… в общем он рад силе магической, помогающей ему.
На последнюю ступень он почти взлетает, спиной распахивая потайную дверь в кабинет.
Мрак и здесь оставил отпечаток. Растекся бесформенной тенью по стенам, поглотил пол и, готовый перейти в наступление, подобрался к границам окон.
Привычное помещение кажется Габриэлю недостойным для жены, но нести её через весь дом не представляется возможным. Пока не представляется.
Короткая команда и чуткая электроника дома разжигает точечные светильники на стенах. Они горят не ярко, едва разгоняя темноту кабинета, но несут с собой толику уюта. Прогоняют страх любимой.
Отодвинув ногой кофейный столик, он осторожно усаживает на диван свою драгоценную ношу. Помогает ей устроиться на мягком сидении. Сев здесь же, на полу, он трепетно обнимает её колени, гладит по скользящей ткани брюк и понимает: это его место.
В ногах любимой.
— Дай… — слабым голосом говорит Эмили, — дай я посмотрю на тебя.
Костюм рассыпается лиловыми искрами, освобождая истощенного ква-ми и встревоженного Габриэля.
Он изменился за годы, проведенные в бессмысленных схватках с героями Парижа. Узнает ли она его? Примет ли? Настолько обезумевшего, что он готов на все ради неё.
Опустив глаза, Агрест ждет вердикта. В памяти проносятся картинки битв. Ни в чем не повинные парижане с одолженной силой и как они сеяли хаос и разрушения в городе. Малолетние герои, смело выступающие против него. Им не ведом страх, либо (что вероятнее) чувство самосохранения. Скорее всего, снять талисманы с Ледибаг и Кота Нуара получилось бы только с их тел, холодных и переломанных как куклы. Разбитые стекла, покореженные машины и кровь. Такую цену он был готов заплатить за возвращение жены. И даже больше. В какой-то период времени он был готов пожертвовать Адрианом. Их сыном.
Поймет ли она его?
Прикосновение прохладных пальцев к виску пробуждает миллионы мурашек. Они топчутся по коже, проносясь по телу дикой охотой. Сковывают движения.
Мягко проведя ладонью по щеке, Эмили приподнимает лицо мужа за подбородок, заставляя смотреть на неё.
Голубое к зеленому.
Под её теплым и ласковым взглядом в груди просыпается надежда. Она возвращает силы жить и бороться. За будущее. За семью. За них.
— Тебе больше не нужно становиться Бражником, — тихо, но твердо произносит она.
— Но… — оторопело бормочет Габриэль, — как ты узнала?..
— Я очнулась в стеклянном гробу, Гейб, — отвечает мадам Агрест, откидываясь на мягкую спинку. Взгляд проскальзывает куда-то выше его плеча, — и единственной мыслью было: что происходит? И… представляешь, я внезапно поняла. Всё-всё поняла. Это было как вспышка, — она взмахивает ладонями, изображая взрыв, и заглянув в глаза, продолжает, — пуф! Как откровение. Вот мой муж. Он Бражник. Он борется ради мечты с подростками. Не нужно больше бороться, Гейб, я тут.
Мужчины не плачут?
Еще как плачут. Когда к ним приходит осознание. Когда любимая прощает грехи, когда она рядом. Когда понимают, что война окончена.
***
Нууру успел проглотить леденец и теперь трепещет тоненькими крылышками, готовый выполнить любое поручение. Он видел Агреста разным: сосредоточенным творцом за работой, суровым начальником с подчиненными, жестоким отцом в вопросах воспитания сына, злым, хм… пораженным злодеем. Ква-ми видел отчаявшегося мужа, потерявшего жену, но… Он никогда не видел Агреста заботливым. Вечная складка между бровей хозяина разгладилась, в глаза вернулся блеск. Губы растянулись в непривычной эмоции. Его хозяин умеет улыбаться, не злым оскалом, в предвкушении добычи. Нет. Мадам Агрест получает улыбку, полную искренней нежности. С восторгом ква-ми наблюдает за тем, как его хозяин укрывает ноги любимой своим пиджаком. С каким трепетом он оборачивает рукава дорогой ткани вокруг лодыжек жены. Любовь и нежность наполняют воздух сладкой патокой. Мотылек физически ощущает изменение в атмосфере особняка. В душе зарождается надежда: теперь всё будет иначе. Тьма покинет этот дом, освободит место для чего-то свежего. Убедившись, что нигде не осталось лазеек для прохладного воздуха, льющегося из распахнутых окон, Габриэль целует жену. Пальцами приглаживает струящиеся локоны под одобрительное хихиканье жены. — И если что-то понадобится, — наставляет Габриэль повисшего в воздухе Нууру, — сразу ко мне. — Да, хозяин, — отвечает тоненьким голоском, ква-ми. Осторожно, будто нехотя, Агрест идет к двери. Постоянно оборачиваясь, проверяет реальность происходящего. Она тут. В его кабинете. Где он никогда не хранил ничего съестного. А вино нужно чем-то закусывать. Холодная ручка бесшумно поворачивается, открывая проход в пустую приемную. Секретарь, отправленная по рабочим вопросам, не вернулась, а судя по времени, ждать её уже не стоит. Легкий сквозняк от распахнутой двери несет глоток свежего воздуха, колышет невесомую занавеску. Воодушевление, накрывшее Габриэля при напоминании о голоде жены, слабнет. Чем её угостить? Ноги сами выносят его в столовую, но быстро меняют направление. Прежде чем еда попадет на стол, она должна побывать на кухне. Куда Агрест наведывался не часто. Вспомнив примерную планировку особняка, он уже собрался нырнуть в неприметный коридор, но обострившиеся чувства бьют тревогу. В доме что-то не так. Чего-то не хватает. Телохранитель Адриана, возможно, ушел в свой кабинет зорко следить за камерами наружного наблюдения. Натали нет и это не новость. Остальные работники не остается с ночевкой. Осознание приходит само, вместе с тиканьем напольных часов в холле. Тишина. Каблуки туфель отсчитывают ступени широкой лестницы. Через одну. Едва слышно — ковёр приглушает шаги. С каждым метром, проносящимся под ногами, Габриэль пытается прийти в себя. Нет причин волноваться. Сын лег спать. Завтра у него съемка и нужно быть бодрым. Поэтому тихо. Но с его настроением, выраженном в музыке, он не мог уснуть так быстро. Он наверняка мучается бессонницей, и новость о вернувшейся матери поднимет ему настроение. Дверная ручка поворачивается, проглатывает скрытый язычок замка. Смазанные петли не издают ни звука. Ночники включены, стены залиты мягким светом — в комнате уютный полумрак. Из распахнутого окна струится свежий воздух. Прокатываясь по полу, он несет с собой прохладу и легкий флер гормонов. Страх за сына (переживает, мучается бессонницей, сбежал) сменяется удивлением. Не то что бы Габриэль не ожидал увидеть такую картину, просто он надеялся увидеть её несколько позднее. Давно забытый стыд разгорается на щеках. Родительское чутье требует вмешаться, но какая-то мужская солидарность умаляет повременить. Посреди комнаты, в самом сердце особняка, его сын трепетно прижимает к груди девушку. Осторожными движениями поглаживает спину, разминает мышцы. Нежно целует. И не алчущую славы фамилии вертихвостку (иначе она бы уже давно сюда заявилась). Нет. Этой мадмуазель признание дает её алый костюм, выглядящий в тусклом свете боди-артом. В руках Адриана героиня Парижа: Ледибаг. Мысленно связавшись с одержимой, Габриэль убеждается: ненастоящая. Это мечта сына пришла скрасить его одиночество, а значит бояться нечего. Не будет позорных исков и громких заголовков в прессе. И внуков пока тоже. Вторжение остается незамеченным. Неслышно прикрыв за собой дверь, старший Агрест решает оставить сына наедине с его мечтой. О пестиках-тычинках он поговорит с ним утром. «Вот он и вырос, — размышляет он, направляясь на кухню, — черт… так быстро». Казалось, будто еще вчера, ну максимум неделю назад, Адриан доверчиво смотрел на него детским наивным взглядом. Робко ковырял носком кеды пол и просил отпустить погулять с друзьями. И вот теперь, он мечтает о недоступной девчонке, раз за разом одерживающей над ним, Бражником, победу. «Полюбить так королеву…» — всплывает в памяти замечание коллеги на каком-то показе. Много лет назад, когда Адри еще не было, мэрия устроила благотворительный показ, на который собрала модельеров разных стран. И вот один из приглашенных проронил эти слова, намекая на Эмили. Там было продолжение, но Габриэль его никак не смог запомнить. Не было нужды. А сейчас слова щекочут кончик языка, и никак не хотят завершить фразу. Плюнув на тщетные попытки вспомнить броскую реплику, мужчина рывком распахивает дверь кухни. Пальцы бестолково шарят по стене, пока не натыкаются на пластиковую кнопку выключателя. Щелчок. Помещение заливает яркий свет, обжигающий не привыкшие глаза. Сквозь пелену прищура удается рассмотреть заставленный чистой посудой разделочный стол. Тарелки, как бойцы невидимого фронта, выстроились по росту в ряд на тонкой сушилке. Стаканы, перевернутые кверху дном, ожидают своего часа. В ящиках наверняка хранится столовое серебро и тяжелая артиллерия кастрюль и сковородок. За стеклом подвесных шкафов прячутся специи. Начищенные раковины блестят хромом. Холодильник… где здесь холодильник? За узкой дверцей оказывается кладовка. «Сыр… к вину нужен сыр, — вспоминает Габриэль, он точно знает, что продукт заказывается в больших объемах, но на стол его подают не часто, что странно, — кто его съедает в таких количествах? Нужно спросить экономку. Ага!». Небольшой кусок камамбера, завернутый в шелестящую бумагу устраивается на сгибе локтя. Расходящийся запах, впитывается в одежду, напоминает нестираные носки, но вкус… особенно с вином и под слоем меда… м-м-м. Эмили должно понравиться. Под придирчивым взглядом, с полок изымаются баночка сладкого янтаря и кулек с орехами. Наверное, орехами (на ощупь похоже). Со свежим хлебом вышла проблема. Он будет с утра, а угощать любимую вчерашним багетом Габриэль не хочет. Фрукты… виноград подойдет. Еще бананы. Она любит бананы. Нагруженный снедью Агрест, пятясь, выбирается из кладовой. Чувствуя себя добытчиком, переносит продукты на разделочный стол. Под шуршание закипающего чайника, мужчина нарезает сыр и выкладывает его на тонкое блюдечко. И пусть нож больше похож на мясницкий тесак, а посудина явно предназначена десерту, Габриэль счастлив. Напевая веселый мотивчик, он укладывает угощения на поднос, стараясь выложить тайное послание. Настолько тайное, насколько может скрыть форма червовой масти. В углу кухни обнаруживается каталка, на которой обычно привозят еду в столовую. Поднос плавно переносится на накрахмаленную скатерть. К нему присоединяются заварочный чайник и две тонкостенных чашечки. Не хватает только цветов, но с ними та же беда, что и с хлебом. Привычным жестом Агрест вынимает из брюк телефон, не глядя, жмет на последний контакт. Гудок, затем второй. «Странно, она всегда берет трубку, — отрешенно думает он, наводя красоту на подносе, — случилось что?». — Месье Агрест? — раздается из динамика взволнованный голос секретаря, — я… — Натали, отмени на завтра все дела, — перебивает её Габриэль сухим тоном, выработанным специально для подчиненных, — и было бы неплохо освободить этот месяц. — Хорошо, месье, но… — неуверенно говорит Натали. — Но? — Боюсь я сейчас не в Париже, — робко отвечает Натали из динамика, — и возможно, не во Франции. — А где ты? — он хотел спросить это грозным тоном, но получилось как-то заботливо, видимо навалившееся счастье сделало свое дело. — На пляже, — приглушенно отвечает Натали, — и я подозреваю, что это Мальдивы. Такой дрожи в голосе секретаря Агрест никогда не слышал. Мадам Сенкер! Железная Натали едва не плачет, оказавшись в долгожданном отпуске. Мечты могут стать реальными да? — Что ж… — задумчиво произносит суровый начальник, — найди себе замену и отдыхай, ты заслужила. Прежде чем сбросить вызов, Агрест успевает услышать собранный ответ. Как всегда при постановке заданий «сделаю, что смогу». А она сможет. Или она не Железная Натали.***
Ночь — дама с тысячью лицами. Она многогранна. В ней смешались в диком коктейле страсть зажигательной музыки клуба и умиротворение колыбельной. Броский макияж неоновых вывесок и черный бархат, усыпанный бриллиантами звезд. Любовь и коварство. Устроив променад по улицам города, она загнала жаворонков по домам и увлекла сов на прогулку. Убаюкала детей и пробудила тусовщиков. И если на улице она разгуливает в широкой цыганской юбке, щедро украшенной огнями Парижа, то в гости она наряжается скромнее: элегантное вечернее платье с дымкой из грез. Кто-то принимал её, молча распахивая окно и гася свет, чтобы в темноте насладиться снами или предаться всепоглощающей страсти. Где-то Ночь встречают запахи кофе и сигарет: проект должен быть готов к утру, а дел еще очень-очень много. В холодном особняке Агрестов её встречало равнодушие. Отец и сын не следили за временем и регулярно пропускали её приход. Так было и сегодня. В дом она зашла через парадный вход и расположилась в кабинете хозяина как в личном будуаре. Отголоски приятной музыки приласкали слух, подготовили к привычному разговору, но… её опередили. Хозяин оказался занят беседой с другой: яркой и солнечной противоположностью ночи. Их разговор тек бесконечным потоком. Он, как горный ручей, рокотал на водопадах и шелестел меж округлых камушков, обжигал напором и залечивал саднящие раны. Беседа едва не переросла в ссору: Габриэль не хотел давать жене украшение павлина, а Эмили рассердилась на мужа за брошенного сына. И если с талисманом спор разрешился благодаря ква-ми: «Дуусу вернет хозяйке отнятое, ведь вы починили брошь, хозяин», то вопрос с Адрианом остался открытым. Часы отсчитывали минуты медленно и лениво. Стрелка проползла мимо пятерки, устало опустилась, указывая на шесть. Поднос опустел. Кусочки сыра застыли в меду, как мушки в янтаре. Вино наполнило кабинет запахами фруктов, разморило пару. Эмили, облаченная в магический костюм павлина, расположилась на коленях мужа. Как только зеленое платье обтянуло её грудь переливающимися перьями, ей стало лучше. В глаза вернулся задорный огонёк (возможно, в этом виновато «Бланшо»), а в речь просочилось упрямство. Оглаживая ладонью бедро любимой, Габриэль не вникал в восторженный щебет жены. Намного интереснее обводить пальцами тонкую вышивку. С его губ срывались односложные ответы: «Да, он вырос», «ты права», «я тебя тоже». Спроси его кто-нибудь, о чем они говорили — он не сможет ответить. Главное: она его простила. Не сразу конечно, но Боги, как она прекрасна, когда так ругается. Как очаровательны её глаза — изумруды под яркими вспышками молний. Голос подобен раскату далекого грома: не оглушающий визг, нет, он перекатывается где-то в груди, пробуждает и волнует давно позабытые чувства, но их время еще не пришло. Они не подростки предаваться страсти на неудобном диване кабинета. Агрест долгие годы держался без тепла любимой женщины, продержится и еще день. Приятное расслабление растеклось по телу. Прикосновения обещали, успокаивали, дарили надежду. Скрытые под легкой вуалью глаза заставили влюбиться сильнее, хотя куда уж? Они со всем справятся: починят сломанное, построят новое, освежат забытое. Качаясь на волнах неги и винного хмеля, они почти заснули, обнявшись, как замерзшие воробушки. Бокал чуть не выпал из руки Эмили, едва не расплескав остатки вина. — Ты должен вернуть талисманы, — внезапно говорит она, решительно допивая«Бланшо». Бледное золото в бокале искажает узор кружевной перчатки. Оставив след темной помады на стекле, Эмили продолжает: — это не обсуждается. Мы должны избавиться от них. — У-у-у… мадам, — с улыбкой отвечает Габриэль, забирая пустую посуду и отставляя её на столик, — да вы пьяны. — Нет-нет! — возражает мадам, осоловело озираясь, — это нужно было сделать давно, еще до… до того как это все случилось. Они опасны, разве ты этого не чувствуешь? Чувства? Он чувствует эмоции чужих людей, чувствует беспокойство жены, одиночество сына, отчаяние секретаря, много, много чего он чувствует и это воодушевляет. И если и пугает, то не настолько чтобы отречься от этого. Но если подумать… Увидев однажды, ЧТО может сделать с носителем поврежденный камень, Габриэль не в силах отрицать: они опасны. Однако именно талисман помог вернуть любимую обратно. Отказаться от силы? Без броши он будет чувствовать себя беззащитным. Трепетные объятия вселяют надежду, что ему больше не понадобится эта сила. У них есть они сами. Семья, любовь и доверие. Как бы ни хотелось Габриэлю возразить, он понимает, что жена права. Нууру — маленький помощник, хотя, по сути, слуга, достаточно натерпелся от жестокого, что скрывать, хозяина. Жаль терять магического собеседника, но его роль в их семье выполнена. Роль, которую ему навязал Бражник. Теперь он должен уйти, раствориться в многочисленных улицах Парижа и навсегда исчезнуть. Ква-ми, не догадывающийся, что с ним мысленно прощаются, дремлет в пустой конфетнице. Ворох шуршащих фантиков служит ему периной и одеялом. Возможно, приятные сны захватывают мотылька, что он трепещет крылышками и причмокивает крошечными губками. Камердинер рассвета проникает в кабинет туманными сумерками, безмолвно просит ночь покинуть помещение. Обидевшись на негостеприимный прием, она выходит, обещая вернуться, как только закончится день. Снова и снова, она будет посещать этот дом. Возможно, когда-нибудь ей окажут достойный прием и смогут по достоинству оценить её прелести. В парке за окном разливается соловей, смеётся в спину уходящей ночи. Сонная атмосфера накрывает обитателей кабинета. Вино и усталость берут своё, и Эмили проигрывает дреме. Расслабленная, она устраивается на груди мужа. Обвивающие шею руки, покрываются слабым сиянием. Ажур гипюрных перчаток рассыпается изумрудными исками, открывает тонкие запястья. Привычная одежда проступает из-под перьев: вырастает на коже брючным костюмом цвета пудры. Вуаль открывает дорожки размытой туши на щеках, а вернувшийся румянец не может не радовать. Стирая потекший макияж с лица любимой, Габриэль радуется, что это не сон. Не иллюзия сумасшествия. Эмили тут: на губах отчетливо ощущается слабый привкус исчезающей помады. Ослабевший Дуусу, опускается в подставленную ладонь, одаривая Агреста благодарным взглядом. Это была длинная ночь. Она выпила из маленького павлина много сил, но на безмолвный вопрос ква-ми лишь мотает клювом. — Не так быстро, — пищит компаньон Эмили, — слишком много было отнято, нужно будет ещё. Что «ещё» Габриэль понимает без уточнений: не получится за ночь исцелить рану многих лет, а значит, Эмили придется призывать силу павлина, пока не поправится. С возвращением её талисмана нужно повременить. Боясь разбудить жену, Агрест проявляет не свойственную ему ловкость: тут подхватить, тут переместить и аккуратно выбраться из ослабевших рук. Эмили не проснулась. Расположившись на небольшом диванчике, она подтягивает колени к груди и укладывает сложенные лодочкой ладони под щеку. Размеренное дыхание звучит прекрасной музыкой, ласкает слух. Осталось навести видимость порядка: собрать посуду на тележку, фантики (прости Нууру) в корзину для мусора к банановой кожуре, кусочек сыра можно съесть. В голову лезут разнообразные планы на будущее. Это в мечтах всё прекрасно, но как объявить общественности о возвращении жены? Как сказать об этом сыну? А о Бражнике ему нужно знать? Вопросы, вопросы… они закручиваются… »…улиточкой» — произносит на периферии внимания одержимая девочка. Со всем происходящим в кабинете, Габриэль как-то совсем забыл об акуме, отправленной в город. Ей было указано не сеять разрушений, не калечить, и тем более не убивать людей. А как только появятся настоящие герои, об этом сообщить. И теперь эта вот «улиточка». Как её понимать? Нууру просыпается быстро. Он освобождает стеклянную «кровать» для перемазанного в меде павлина и сливается с брошью хозяина. Сознание тянется с Алише. Чувства девочки вплавляются в Габриэля. Спину приятно греет плюш игрушки, а прохладный воздух остужает кипящие мысли. Легкий ветерок играет с рубиновой прядкой, щекочет кончик носа. — Улиточкой, — снова говорит девочка, сосредоточенно глядя на руку. Указательный пальчик складывается, ненадолго прижимается к большому. Алиша старательно расправляет получившуюся фигуру, любуется переливающейся мембраной и восторженно продолжает: — колечком! Бражник вместе с девочкой любуется на мыльные пузыри. Быстро сменяющие друг друга цвета, завораживают ребенка, но их скучная форма… Намного интереснее было бы, будь они не только шарами. Габриэля всегда поражала детская непосредственность. Не нравится форма мыльных пузырей? А почему бы не сделать их как воздушные шарики? Есть же шарики как зверюшки? Есть! Значит и мыльные пузыри могут такими быть. О детство! Счастливое неведение физики и законов природы. — Скучаешь? — спрашивает Бражник, наблюдая за зайчиком, прыгающим в небо. — Не-е… — отвечает акума, сосредоточенно повторяя ритуал с улиточкой и колечком, — кстати, герои уже пришли. Но ты не говорил, что с ними делать… ты сказал только что с ними НЕ делать и вот… они засели на крыше посольства Азер… Азербайджана, лететь к ним? Кстати, Азер…бай… это что? Усталость вдавливает тело в мягкую игрушку, заставляет растечься амебой и никуда не двигаться, но Габриэль отрезает её. Магия наполняет акуму свежими силами. Последний рывок и сделку можно считать закрытой. Да, девочка в обмен на способности согласилась принести талисманы героев, но кто сказал, что нельзя менять условия? — Да, — разрешает Агрест, — лети. А потом слово возьму я.***
Наверное, следовало бы начать диалог иначе. Герои, занятые важным (ох уж эти юношеские драмы!) разговором, встрепенулись и приготовились к драке. Смятение и стыд, растекающиеся от подростков, оказались настолько густыми, что, кажется, их можно резать ножом. В глазах их огонь, в руках оружие, ни дать ни взять — рыцари перед битвой. Свист натянутой лески вращающегося йо-йо спугивает горлиц. Шест блестит полированной поверхностью в рассветных лучах. Устойчивые стойки, как бы говорят: «ты не застал нас врасплох! Мы готовы к драке, а ты?» Ветер шумит в кронах деревьев, перешептывается с воплями чаек, доносящихся от Сены. Запахи свежей воды наполняют легкие, и пусть он сейчас ростом с маленькую девочку, Габриэлю хочется смеяться в голос. Четыре года! Четыре года, один месяц и три дня они играли в чехарду за талисманы, а эти дети не поняли, что «все кончено» для него. Да, нужно было начинать разговор по-другому. — Спокойно, Ледибаг, — произносит Бражник. Он понимает, что герои слышат его слова из уст маленькой девочки, но ничего с этим поделать не может, точнее он мог бы прийти лично, но страх за жену не отпускает, ему остается только управлять интонацией, — Кот Нуар, сложите оружие и поговорим. — Ага, — угрюмо говорит девушка, — может тебе еще шкатулку с талисманами отдать? Треск маленьких крыльев наполняет открытую веранду кафе. Поток воздуха подхватывает тело девочки, переносит его на задранную к небу ножку стула. Плюшевый лягушонок деловито рассматривает стол: достаточно ли надежная конструкция, чтобы на ней так стоять? Вдали слышится автомобильный клаксон: город просыпается, заражает бодростью. Порывы ветра холодят кожу, заставляя мышцы мелко подрагивать. И если Алиша дрожит от утренней прохлады, то Бражника потряхивает от волнения и адреналина. Ему предстоит совершить безумную для себя авантюру: договориться с враждебно настроенными детьми. — Если бы мне нужны были талисманы, — говорит он загадочным голосом. Усилием воли и капелькой фантазии, Габриэль призывает в ладонь маленький шарик молнии. Простая демонстрация силы. Подростки заметно напрягаются, но нападать не спешат, поэтому, он может продолжить: — то ты, Ледибаг, уже в очередной раз оплакивала бы своего напарника. Думаешь, Кот смог бы сам увернуться от такой штуки? Растерянность и страх охватывают героиню. Леска, потеряв уверенность в руке, затихает. Повинуясь банальной физике, коробочка йо-йо с каждым оборотом уменьшает щит, падает. Ледибаг встрепенувшись, подтягивает игрушку в ладонь резким взмахом, ловит блестящий алым глянцем бок. Бросает короткий взгляд на напарника. Он не сменил позы, стоит, направляя оружие в сторону противницы. От короткого кивка, растрепанные волосы встряхиваются, прячут в их густоте прижатые ушки. А вот у парня страха нет. Злость, обида и лютое упрямство светятся в его глазах. Они пытаются прожечь дыру в девочке, но Габриэль видал взгляды страшнее. — Я пришел поговорить, — успокаивающе объясняет напряженным подросткам Бражник, перекатывая в ладони светящийся шарик молнии, — и мы… — Нам не о чем с тобой разговаривать! –кричит Ледибаг. Ярость девушки пропитывает каждое брошенное слово, она сочится во взгляде в осторожных движениях, — как ты мог использовать мечты людей?.. Как ты… — Как бы то ни было, — перебивает гневную тираду, спокойный голос, — мы уже говорим. Как я мог? Как мог, так и смог. Я, Ледибаг, в первую очередь человек, и, как и всем людям, мне тоже свойственно мечтать. Что плохого случится, если мечта осуществится? Не перебивай. В городе станет на одного счастливого человека больше, ты так не думаешь? — Это неправильно! — в шоке произносит девушка. Её взгляд мечется от напарника к одержимой, ищет поддержки, — мечты не должны исполняться по щелчку пальцев! Как же инфляция? Кто ответит за преступления двойников? Так не должно быть! — Сможешь повторить свое «неправильно» матери, радующейся здоровью ребенка в хосписе? — спрашивает Бражник у растерянной героини, — сможешь сказать «так не должно быть» ребенку, обнимающему родителей погибших в катастрофе? Хватит ли тебе смелости сказать во всеуслышание «мечты не должны исполняться»? Дай угадаю, ты хочешь восстановить город, каким он был, отнять исполненные мечты. Как думаешь, что будет дальше? — Порядок, — отвечает девушка, — счастье единиц не должно влиять на жизнь миллионов. И ведь она искренне в это верит: её уверенность расходится волнами, щекочет то тонкое чутьё, которое дает камень бабочки. — Взгляни на это, — указав маленьким пальчиком в небо, произносит Бражник, — видишь радугу? Она исполнила мечту этих миллионов. Инфляция, говоришь? О деньгах мечтают многие, верно, но никто не хочет спать на горе бумажек буквально. Деньги дают свободу путешествовать, крышу над головой, еду и прочие блага. То чего ты боишься, не случится. Двойники рассеются, как только их прекратит подпитывать моя магия и желание владельцев. — Но это их расстроит, — подает голос Кот. Он напряжен, не доверяет, прощупывает изъяны в речи Бражника, — и тогда ты сможешь выбрать новую жертву. Я прав? Его слова скрипят на зубах как песок нанесенный ветром на пол веранды. Они шершавые и колючие, но такие правдивые: он ведь действительно хотел так сделать. — Заключим сделку, — вместо ответа говорит Габриэль. Он чувствует бурю эмоций в подростках, она мечется по душам, сливается прохладным ветром, — вы не восстанавливаете город, а я… исчезаю из вашей жизни. Идет? Представьте: вы сможете спокойно ходить на уроки… вы коллеж уже закончили? Хотя не важно. Сможете кушать мороженое на набережной или чем сейчас занимаются дети, не опасаясь нападения акум, заманчиво не правда? — Так и знала, — сквозь зубы сцедит Ледибаг. Волосы хлещут её по раскрасневшимся щекам, в синеве глаз плещется решимость, — ультиматум! А если мы не согласимся? Отнимешь наши талисманы? — И надругаюсь, — с угрозой обещает Бражник. Шаровая молния ярко вспыхивает, трещит разрядами от бурлящей злости. Нет, он не даст подросткам отнять у него Эмили, только не сейчас, когда он уже ощутил вкус сбывшегося желания. С губ срываются слова пропитанные ядом: — не только над вами, но и над всем городом. Поверь, Ледибаг, ты не хочешь убивать мою мечту. Ох, зря. Зря он это сказал, но слово не воробей — назад не вернешь. Неосторожно брошенная угроза не лучшее средство в переговорах. Подростки импульсивные по своей натуре, уж ему ли этого не знать? Он же чувствовал, чувствовал их напряжение, их готовность броситься в драку. И вот. Кто его тянул за язык? Нуар меняет позу, стремительно перетекает из одной стойки в другую. Опасность для Ледибаг он воспринимает как личную обиду. Кот стоит живым щитом на пути акумы, оберегает напарницу. По ярости в его глазах можно прочитать многое: он, Бражник, сказал лишнее, понят и вообще испытывает терпение. Уши прижаты как у настоящего кота, а в груди клокочет урчание. Хвост-ремень живет своей жизнью. Он мечется из стороны в сторону, хлещет парня по бедрам. Сметает мелкий сор, нанесенный на веранду, и клацает пряжкой по деревянному настилу. Шест направлен в грудь одержимой как копьё, готовое в любой момент удлиниться и сбросить с крыши акуму. А Ледибаг… …за надежной защитой напарника призывает на помощь магические силы. Габриэль неоднократно видел чары удачи. Но если в первый год Ледибаг лихо раскручивала йо-йо, подкидывала его в небо с громким криком, то теперь все иначе. Герои выросли, привыкли к талисманам, и теперь нет нужды красоваться. Магия созидания растекается по холодной веранде сияющим ореолом. Искры нездешнего мира кружат вокруг девушки, перемешиваются с роем призванных божьих коровок. От них веет силой, а от Ледибаг уверенностью. Этим можно любоваться, жалко, что Агрест этого не замечал раньше. Его чаще волновал вопрос: как не попасть под магию разрушения. Мерцание гаснет. Закручивается спиралью, следуя за тонкими пальцами, спрессовывается в ладони. Что на этот раз? Бражник не может не отметить изобретательность героини. Полотенце, резиновая уточка, пюпитр, вилки, ложки, насос… да много чего выпадало в руки Ледибаг, и каждый раз… каждый божий раз, она находила им применение. Для этого нужен талант. Сейчас она сжимает пластиковый цилиндр. Как и все призванные магией созидания: красный в черный горох. Сантиметров двадцать в длину с ершиком тонких колючек. Грозное оружие против колтунов и спутанных волос — расческа! «Дева Мария, — про себя усмехается Габриэль, — как ты собралась её использовать?» Взгляд Ледибаг скачет по кафе, расплескивая неуверенность. Она еще не придумала, но обязательно придумает. А пока призванный предмет успокаивается на поясе героини. Любопытство заставляет Кота коротко обернуться. Мгновение и он снова следит за противником. Судя по злорадному веселью, смешанным с предвкушением, к Нуару пришла идея. Габриэлю не нужно уметь читать мысли, он может сам догадаться как, куда и с какой скоростью будет вставлена эта расческа. — Ладно, — примиряюще подняв ладони, говорит Бражник. Молния рассыпается голубоватыми искрами, растворяется под порывом ветерка. — Я погорячился, прошу меня извинить, но… — Ох, как я сейчас горяч, — рычит кот сквозь оскал, — так горяч, что мало не покажется. Предлагаю тебе не прятаться за маленькой девочкой и тащить свою задницу сюда и самолично насадиться на расческу. — Оставим её в покое, — продолжает Бражник, — и договорим. Можете считать это ультиматумом, я предпочитаю слово «сделка». Ты, Кот Нуар, успокаиваешься, не смотри на меня таким злым взглядом, я у тебя в долг не брал. Ты, Ледибаг, не восстанавливаешь город до захода солнца и мы, тихо-мирно расходимся. По рукам? — Сделка подразумевает обоюдное действие, ты мне — я тебе, — нерешительно начинает девушка. Мыслительный процесс отражается на всем лице: маска над бровями горбится, глаза сужаются, нижнюю губу безжалостно терзают зубы, — ты говорил, что исчезнешь из нашей жизни. Как ты собрался это провернуть? — Очень просто, — в отличие от слов, произнести это оказывается сложно, — обещай, что не исцелишь город, хотя бы до вечера, а я… Пол внезапно оказывается удивительно интересным. Какая текстура древесины! Наверное, это какая-то особая морилка или пропитка превратила простые доски в произведение искусства. А опоры навеса? Какой гений так изящно соединил трубы в восхитительную геометрию узора? Мебель: редчайший антиквариат, по ошибке оставленный на продуваемой всеми ветрами веранде. Что угодно может привлечь внимание Габриэля, но только не перетаптывающиеся герои. Они общаются взглядами, не решаясь нарушить тишину. Неуверенность растекается по крыше посольства. Сложно разобрать, чья она. «Я отдам свой талисман, — повторяет про себя старший Агрест, но вслух сказать не получается, — отдам, только не восстанавливай город». Он не привык кого-либо просить. Он привык раздавать указания, приказывать, но сейчас не та ситуация. Лягушонок трется о ботики, пытается привлечь внимание хозяйки. Глупый не понимает, почему на лице странной девочки мерцает непонятный контур. — Бражник, — нерешительно зовет Кот, — ты мысль закончишь? Мы не телепаты. Вопрос повисает в воздухе. Игрушка находит убежище в руках одержимой и Габриэль начинает лучше понимать детей. Пальцы мнут зеленый плюш, гася тревожность. Мягкость вселяет спокойствие и умиротворение. Хочется спрятать взгляд и расплакаться. Стоп. Он слишком долго удерживает акуму под своим контролем. Привычки ребенка просачиваются в него, пропитывают душу. Нужно срочно что-то решать. Ладонь сжимается на раскачивающейся подвеске, резко дергает и шнурок с коротким «памк» рвется. Брелок блестит сквозь пальцы в лучах солнца стеклянным шариком, греет кожу пульсацией взволнованной акумы. Он видит её глазами Алиши: маленькую, трепетную бабочку, запертую в оковах стекла и металла. Демоница измазала брелок черной пыльцой обиды закупоренной Бражником в девочке, вросла тонкими крыльями в прозрачную сферу и разукрасила гладкую поверхность пурпурными узорами, но её время прошло. Нужно смыть, простить, отпустить. — Обещай, что не исцелишь город, — тихо произносит Габриэль, бросая вместилище акумы Ледибаг. Удивленная девушка ловит подвеску. Недоверчиво рассматривает приобретение. Переводит взгляд на не менее удивленного напарника. Воспоминания о вернувшейся жене смешиваются со счастьем девочки. Их объединяет исполненная мечта и отделяет опыт. Спокойствие и расслабление посылаются к демону мира магии. Они вытесняют обиду, пропитавшую эфирные крылья мотылька, очищают, освобождают. Кабинет обрушивается на восприятие слишком резко. Никогда раньше Габриэль не очищал акум, находясь в сознании одержимого. По щелчку пальцев такое не провернуть, и теперь пришла расплата. Головокружение и тошнота: получите, распишитесь. Вот тут, ага. — Хозяин, — тихо пищит Нууру, — вам нехорошо? Глупее только вопрос «ты в порядке?» к простреленному в нескольких местах герою боевика. — Всё нормально, — врет Агрест, падая в кресло и сжимая пульсирующие виски, — уже нормально… да. Сердце заходится бешеным ритмом, кажется, сейчас оно выскочит из груди и упрыгает в рассвет. Яркие цвета бьют по глазам, заставляют жмуриться. Рамка вокруг зрения пытается захватить зрение чернотой, сбивает четкость. Говорят, глаза человека две широкоугольные камеры. Габриэль теперь может добавить: «Перед обмороком теряется фокусировка». Уперев локти в колени, он опускает голову как можно ниже, старается дышать глубже и вообще остаться в сознании. Простой фокус из медицинских справочников помогает: он не «выпал», но чтоб он еще раз отпускал так акуму… «Не будет других разов, — понимает Аргест, — это был последний». Окинув взглядом кабинет, Габриэль замечает в робком луче солнца парящие пылинки. Они умиротворенно танцуют в легком сквозняке, оседают на стеллаж с образцами тканей. Свет… …как давно портьеры открывали ему доступ в кабинет? Оказывается и рабочая зона может быть уютной. Или уют вернулся сюда вместе с любимой? Эмили спит на диване, подложив под голову ладонь. Она сладко улыбается и Габриэль понимает: «не зря». Он любуется трепетными движениями ресниц, мягко подсвеченных утренними лучами, здоровым румянцем на щеках. Фигура, скрытая под строгим костюмом, изогнута в интересной позе. «Нужно переложить её, — с улыбкой думает Агрест, — гибкость гибкостью, но ведь будет жаловаться на боль в спине». — Нууру, — зовет он ква-ми. Мотылек исполнительно подлетает к лицу, готовый получить приказ. — Я… тебя отпускаю. — Хозя… — начинает компаньон, но его затягивает в снятую брошь. Кабошон фиолетового жемчуга перекатывается между пальцев, цепляет за ногти серебряной оправой, колет кожу острой иглой. Тонкие лепестки крыльев, топорщатся листьями канзаши, указывая на четыре стороны. Камень чудес бабочки в истинном виде. Талисман без хозяина. За прошедшие годы он настолько привык слышать чужие эмоции, что уже сросся с этой силой, а теперь… там где всегда покоилась брошь — зияющая дыра. Ему остались только его переживания. Только его неуверенность. Только его страх: ведь если Ледибаг не поймет… если она восстановит Париж… «Санти-монстр павлина сравняет город с землей» — решает Агрест. Пока на небе мерцает радуга, есть шанс оставить все как есть. Ква-ми обещал. До захода солнца времени хватит исцелить Эмили. Не до конца, нет. Но этого будет достаточно закрепить её в мире людей, а дальше: отдых, положительные эмоции и вкусная еда завершат начатое и любимая останется с ним. Навсегда. — Дуусу? — тихо, почти ласково, окликает он крохотного павлина, — можно тебя попросить? Ква-ми жены неохотно поднимается в воздух. Он устал за ночь, и Агрест ему не хозяин, но просящий Габриэль… это что-то новенькое. — Сможешь отнести мою брошь героям? — просьба срывается с губ легче, чем ожидалось. Голос дает осечку, — п-пожалуйста? Брошь смотрится на крохотных крыльях нелепым щитом с жемчужным умбоном, но она не мешает ква-ми парить. Дуусу уносится в окно синей стрелой. «Все кончено, Ледибаг, — повторяет про себя Габриэль, — все кончено». Осталось только перенести жену в спальню и придумать, как жить дальше.***
— Ты совсем дурной? — шокировано спрашивает Ладибаг у зажатого в кулаке брелока. Белоснежный мотылек, просочившись между пальцев, встряхивает крыльями и, перебирая тонкими лапками, ползет по напряженным костяшкам. Под удивленным взглядом девушки он лениво ведет пушистыми усиками из стороны в сторону, осматривается. Маринетт неоднократно видела акум. Черно-пурпурные демоны, подселявшиеся к парижанам, уже четыре с лишним года лишают её нормальной жизни. Полсотни месяцев, она исправно с ними боролась, ловила магическим йо-йо, очищала и освобождала. «Пока-пока, маленькая бабочка» — говорила она в след улетающему мотыльку фразу, ставшую уже традицией, настолько же крепкой, как стукнуться с напарником кулачками и сказать: «Получилось!» И вот теперь, очищенная самим Бражником, бабочка нахально топчется на руке героини, трясет пружинкой хоботка и не спешит улетать. Ледибаг пытается её сдуть, но акума разворачивается. Поток воздуха треплет пушистый воротничок. Тряска заставляет мотылька сильнее вцепиться в ткань перчатки. Нуар, с интересом наблюдающий за борьбой героини, спешит на помощь. Он аккуратно просовывает под крохотное тельце кончики когтей и, боясь помять крылышки, тянет. Акума недовольно вспархивает, кружит перед лицами и, как назло, запутывается в волосах Ледибаг. — Эх… чтоб тебя, — заключает Маринетт, оставляя тщетные попытки избавиться от насекомого. Сейчас есть дела поважнее: растворившийся пурпур топа и зелень остального костюма освободили одержимую из-под влияния Бражника. Возможно, она напугана или еще расстроена. Нужно выяснить, что с ней случилось, и доставить её к родителям. А акума? Маринетт что-нибудь придумает. На крайний случай попросит Кота. Он сейчас занят неотложным делом: пытается оттереть с перчатки жемчужную пыльцу. — Хей, красавица, — обращается она к маленькой парижанке. Смуглое лицо, карие глаза и две растрепанные косички, обычная девочка лет семи-восьми. Розовая пижама-кигуруми и пушистые носочки. Акума захватила её, когда девочка спала? Нужно обо всем расспросить, успокоить. Обнять, защищая от ветра. Главное что бы у ребенка не осталось травмы на всю жизнь от пережитого. А пока: — как тебя зовут? — Алиша… — широко раскрыв глаза, отвечает девочка, — ух ты! Ледибаг и Черный Кот! Какие вы оказывается… — Крутые? — спрашивает Нуар, отвлекаясь от перчатки. Маринетт узнает своего напарника. Может он еще, и шутить сейчас начнет? Приглашать на свидание и вообще, вести себя как обычно. — Большие, — уточняет Алиша с восторгом глядя на героев, — и классные. Мне никто не поверит… Радостное личико грустнеет на секунду, а потом девочка замечает запутавшегося мотылька. Маленькие пальчики ловко копошатся на темечке героини. — Смотри, что я нашла, — радостным писком она показывает добычу. Трепетные крылышки жемчужно мерцают в её пальцах, мажут пыльцой кожу. Лапки щекочут ладонь, вызывая звонкий смешок, — кто это? — Это… акума, — осторожно объясняет Мари. Нет смысла скрывать. Да, это демон. Да, именно при их появлении объявляют эвакуацию и ждут героев, — она был в этом брелоке, узнаешь? Из зажатых пальцев выкатывается шарик, обрамленный в металлическую рамку, повисает на тонком шнурке. Он похож на глобус без материков и океанов, только неровная оправа украшена нечитаемыми символами. Гладкое стекло и обтертый хром. Все в его облике напоминает «мерч» — китайский ширпотреб для фанатов. — Сердце Кондракара! — весело вскрикивает Алиша. Выпуская мотылька из рук, она тянется к подвеске, — откуда он у… там была акума?.. Но тогда получается… Радость быстро сменяется испугом. Девочка озирается. Взгляд скачет от одного к другому: Эйфелева башня, кафе на крыше, небо, герои, плюшевый Кермит. Оживший (против всех законов природы и жизни) лягушонок доверчиво трется о ноги растерянной девочки. — Да, Алиша, тебя захватил Бражник, — успокаивающе говорит Маринетт девочке, вкладывая в протянутую ладонь брелок, — но уже все закончено, и тебя никто не будет ругать. Все хорошо. Стул перекочевывает со стола на пол, гремит тяжелыми ножками по деревянному настилу. Приглашающий жест и Алиша забирается на гладкое сиденье. Она еще мала, сидеть так высоко: ноги повисают в воздухе. Распутывая косы девочки, Маринетт остается только порадоваться практике бебиситтера. Ей уже много раз приходилось приводить детей в порядок. Расчесывать и (в случае девочек) заплетать. Мать должна видеть своего ребенка опрятным. Вот и с Алишей привычка сработала как надо. Пальцы ловко проходятся по локонам. Это не волосы даже — шоколадное фондю. Густая грива волнится от свободы, кольцами закручивается на концах. Расческа пригодилась. Она гладко скользит по крепким струнам, распутывая мелкие узелки. — Можно… — почти шепотом просит девочка, прижимая мягкую игрушку к себе, — можно мне его оставить? — А разве он не твой? Алиша отрицательно качает головой, раскачивая копну волос. Готовая расплакаться, она прячет глаза в зеленом плюше. Так по-детски, так наивно. Мари согласна разрешить ей все что угодно, но не дать слезам воли. — Нет, — бубнит в синтепон девочка, — как и пижама. Можно мне оставить пижаму и лягушку, Ледибаг? Сначала Бражник, теперь девочка. Просьбы, просьбы… «Оставь», «Не исцеляй»… Кто следующий? Кот? — М-м-м… — подает голос напарник, — Миледи, как на счет… — Ты тоже хочешь оставить все как есть? — тихо уточняет Ледибаг, намечая пробор на темечке девочки. Она чего-то такого ждала. Если что-то случилось один раз, это случайность, два — закономерность, а значит, будет и три, — я права? Всё в его позе и жестах говорит за него: отведенный взгляд, ладонь, зарытая в волосах на затылке. Неужели у него так чешется шея? Нет. Маринетт угадала. Снова. — Я могу понять — Бражник, — устало произносит она, возвращая взгляд к затылку Алиши, пальцы отточенными движениями плетут косу, еще не много и девочку не стыдно будет вернуть родителям. — Он старый маразматик, но ты… — Подожди, — отзывается Кот, прямо смотря на девушку, — не восстанавливай город, я не… — Кот… — с угрозой останавливает его Ледибаг. Вторая косичка плетется медленнее: ветер мешает, Нуар отвлекает, Алиша вертится в попытке повязать на шею лягушонка шнурок от брелока. Но с третьей попытки всё получается. Оценив труды, она обходит девочку, протягивает к ней руки и мягко спрашивает: — прокатишься? Подхватив на руки ребенка, она удивляется легкости: Манон в пять лет, кажется, была тяжелее. А Алиша… как будто веса в ней: только огромные глаза, да пижамка. Девочка обхватывает тонкой ручкой шею героини, по-обезьяньи цепляется за живот ногами. Неуклюже пытается удержать лягушку. Взгляд скачет от Кота к Ледибаг и обратно. Севшая на плечо бабочка отвлекает внимание. Тонкие лапки мотылька снова впиваются в красный материал. — Я не хочу забыть, — упрямо продолжает Кот. Умоляющий взгляд направлен в глаза напарницы. — Прошу… — Кот… — тихо и как-то обреченно произносит Маринетт, подходя к краю крыши, оборачивается, — мы должны помнить ради чего нас призвал Мастер. Наша задача сохранить в городе порядок, ты считаешь, мы справились? В Париже спокойно? Ответом на её вопросы звучит отдаленный вой полицейской сирены. Нуар прижимает уши как хлесткого удара, рассматривает оставленную на столе расческу. — Я не могу оставить все как есть, Кот, — на выдохе произносит Маринетт. Голос отказывается повиноваться, грозится сорваться в дрожь. Чего греха таить, ей бы тоже хотелось насладиться мечтой, оставленной в комнате. Но Ледибаг вынуждена продолжить: — счастье единиц не должно влиять на жизнь миллионов. Помнишь? — Да, — звучит приглушенный ответ, — но ведь Бражник просил, хех… Грустная ухмылка на мгновение проскальзывает на губах напарника. Он подходит ближе к столу, поскрипывает ошипованными подошвами по полу. — Бражник просил, это уже событие, — поясняет Кот, — но всё-таки… до вечера. Если ты восстановишь город, я… всё забуду. Я не хочу стереть из памяти этот опыт. Как в дурацком тесте Ледибаг предлагается выбор: Кот и согласие оставить все как есть, или расческа и исцеление Парижа. — Я подумаю, — тихо произносит девушка, поудобнее перехватывая Алишу. Ей правда нужно это сделать, взвесить все «за» и «против». Отчаянная мольба во взгляде напарника заставляет усомниться в правильности принятого решения. «До вечера» слишком размытое понятие, но подумать всё же стоит. Мотылек чувствует неуверенность Ледибаг, встряхивается. Отпускает магическую ткань и, как-то совсем по-человечески, поворачивается. Фасетки глаз переливаются в разгорающихся лучах солнца, будто прищуриваются. — Да, чудовище, — скосив взгляд на акуму, без злобы говорит Ледибаг, — можешь так и передать это хозяину. Легкие крылышки вспыхивают жемчужным блеском, мерцают перламутром. Раз! И мотылек поднимается в воздух. Порывы ветра подхватывают насекомое, но акума успевает мазнуть Мари по щеке. Мягкое, как перышко, касание оставляет на коже теплый след. Будто прощальное прикосновение, робкое и трепетное. Бабочка уносится ввысь, сливается с хороводом разноцветных сородичей. Растворяется в магии сияющей радуги. «Сделка? Ультиматум? Соглашение? — размышляет Мари, — что бы это ни было, Бражник, видимо добился отсрочки, а я…». Алиша ворочается в руках, пытается схватиться поудобнее. Осталось доставить её к родным. Вообще Маринетт показалось странным то, что у Эйфелевой башни еще нет патруля. Пару лет назад, один очень талантливый журналист с «ЛедиБлога» (не будем тыкать пальцами), подал в префектуру Парижа полезную идею: телефон доверия. Родственник или знакомый попавшего под влияние Бражника человека, может обратиться по номеру, назвать адрес потерпевшего или куда его нужно вернуть. Это очень облегчило работу героев. Не нужно больше скакать по городу, копаться в картах и искать нужное место. Полиция взяла это на себя. «Что ж… — решает Маринетт, не находя взглядом белой машины с маячками, — придется искать, как в старые добрые времена». — Ма-а… — странно растянув, зовет Кот, — …а-ая Леди? Нет, она не собиралась убежать не попрощавшись. Она просто осматривает Марсово поле в надежде отыскать бело-полосатую машину со спецсигналами. В любом случае они скоро увидятся. Бражник же… наверняка уже к завтрашнему дню забудет об уговоре и нападет опять. — Ледибаг? — снова зовет напарник. Неуверенность, скользящая в голосе, заставляет обернуться. Он изменился. Если в момент встречи он выглядел отрешенным. Может быть расстроенным, то теперь… Она никогда не видела Нуара потерянным. Бархатные ушки висят бесполезными тряпочками. Отросшая челка, светлыми шорами бросает тень на глаза. В них будто разом пожухла зелень. Растерянный взгляд устремлен на руку сжатую в кулак. Он что-то прячет в ладони. Что-то, что настолько изменило весь его облик: из боевого товарища он превратился в дрожащего мальчишку, по ошибке надевшего магический костюм. Кажется, черная ткань стала светлее, выгорела на солнце. Металлические вставки, покрывает слой матовой патины, а на наплечнике гордо сидит крохотный павлин. — Что там у тебя? — с опаской спрашивает Мари, но парень не отвечает. — Кот! Взгляд. Глаза в глаза. Отчаяние льется наружу, вытекает вместе с цветом. Страх в глубине расширенных зрачков заражает Ледибаг. Она не может разорваться. Она нужна напарнику, она должна передать Алишу полиции, она… Ладонь медленно раскрывается. Неуверенно и робко. Пальцы бьет крупная дрожь. Чтобы не выронить таинственное что-то Кот цепляет его когтями второй руки. Поднимает. Четыре лепестка белого атласа, скреплены по центру фиолетовым овалом. Кабошон жемчуга блестит на солнце, переливается, красуется, как бы говоря: «Я не простое украшение». Да. Не простое. Это камень чудес. Талисман, чтоб ему икалось, Бражника. — Птичка! — громко пищит Алиша, не ощущая всю серьёзность момента, вертится, протягивает руки, — птичка! Можно мне её потрогать? Ледибаг не слыша радостных восклицаний, подходит ближе к Нуару. Неверяще смотрит на брошь. «Неужели… — одна мысль крутится в голове, — не может быть». — Я не «птичка», дитя, — недовольно бурчит павлин, отодвигаясь от маленьких ладоней, — я — ква-ми! Меня зовут Дуусу и трогать меня не надо. — Говорящая птичка! — еще радостнее восклицает Алиша, вырываясь из рук, — как попугай! Я хотела попугая, но мама мне не разрешила… Брошь кочует по рукам. Легкий камень вызывает трепетную дрожь в пальцах Мари. Она много раз представляла этот момент: последнюю битву со злодеем, терроризирующим город. Как она сорвет с груди Бражника брошь, как гордо вскинет руку с трофеем. На деле оказалось совсем не так. Битвы не случилось и пафос придуманной речи не пригодится. Противник сдался, сделав щедрый подарок городу. На костюме нет карманов, зато в оружии имеется настоящий сейф. Раскрыв коробочку йо-йо, Ледибаг прячет драгоценность в сияющее нутро. Скоро Нууру присоединится к своим собратьям в шкатулке. Отдохнет. — Значит, это всё? — шокировано спрашивает Мари, не обращаясь к кому-то конкретному, — мы победили? — Да, — отвечает Дуусу, перелетая на навес, где его точно не достанут, — он получил, что хотел. Все кончено. Громкое «У-о-оу-у» раздается с улицы, эхом скачет по стенам, спугивает горлиц с тротуаров, затихает вдали. Полиция все-таки приехала. Из машины выскакивает женщина в гражданской одежде, громко хлопает задней дверью. Белый мегафон, зажатый в ладонях, оглушительно пищит. — Алиша! — сквозь треск рождает он искаженную речь, — Алиша, ты где? Водитель отнимает аппарат у женщины, они о чем-то импульсивно разговаривают. Второй полицейский указывает на наручные часы и крутит у виска. Все трое о чем-то спорят, машут руками. Мадам пытается убежать, рвется к входу Эйфелевой башни. Ей в нос тычут циферблат. Заламывая руки, женщина начинает ходить вокруг машины. — Мама? — отвлекшись от ква-ми, произносит девочка, — мама! — Я сейчас, — обещает Маринетт, подходя к краю крыши, она оценивает расстояние. Один бросок йо-йо и леска свистит в свежем воздухе. Коробочка наматывается вокруг опоры башни, притягивая к себе хозяйку. Короткий полет. Ветер забивается в легкие, мешает вдохнуть, щекочет холодом глаза, вызывая слезы. Алиша радостно пищит, как на опасном аттракционе, главное держать её крепче: ремней безопасности тут не предусмотрено. Секунда полета растягивается вечностью. Радость от встречи матери и ребенка, благодарность полиции, ответный обмен любезностями с ними — все проходит мимо внимания Маринетт. Её сердце бьется в груди, подстегивает. Быстрее, быстрее вернуться на крышу. И снова бросок, свист лески и полет. Веранда пуста. Только Дуусу ждет, спрятавшись в тени навеса, да расческа блестит алым боком на темной древесине столешницы. — А где Нуар? — спрашивает она у ква-ми. — Ушел, — равнодушно отвечает павлин, — «куда» я не спрашивал. Мне было велено передать брошь, но от себя хотелось бы спросить вот что… «Он ушел… — проносится в мозгу простая истина, — ушел». Он сделал так, как много раз делала она. Растворился в крышах Парижа. Исчез среди улиц в тот момент, когда все закончилось, когда она готова была согласиться на его приглашение. Когда… впрочем не важно. Он ушел. Новой акумы не будет, неизвестно когда они смогут увидеться и поговорить. По-нормальному, без взаимных обвинений, по-честному — ничего не скрывая. Но он оставил её. Нарушил обещание. Бросил. — Ледибаг, ты слушаешь? — вклинивается в размышления тонкий голос ква-ми. На непонимающий взгляд, он только закатывает глазки. — Мой талисман, — со вздохом продолжает Дуусу, — еще нужен владельцу. Без броши она умрет. Куда доставить мой камень, чтобы его нашла ты, а не любитель лазить по крышам? Где есть место, куда может незаметно добраться простой человек? — В пекарню «TS», на улице Марселя Готлиба, — начинает объяснять Маринетт. Рисково, но есть способ передать посылку незаметно, — я часто там бываю в… обычной жизни. Так вот. У кофейного столика в углу есть ящик. Про него никто не знает, думаю, даже хозяева про него забыли, он спрятан под скатертью. Можно положить туда. — Как часто ты там бываешь? — вопрос звучит серьезно, но блеск в глазах ква-ми выдает заинтересованность. — Каждый день, около половины восьмого утра, — Мари старается говорить расслабленно, — там очень вкусные круассаны и кофе о них знает весь Париж. Если твоя хозяйка сделает заказ, никто ей не удивится, и не обратит внимания. — Хорошо, я передам, — говорит павлин. Молчание растекается по крыше. Нужно прощаться. Дуусу — компаньон Маюры, соратницы Бражника. Он помощник врага, но… не хочется его отпускать просто так, да и вражда закончилась. Ква-ми не виноваты в преступлениях хозяев. — Передавай привет братьям, — тихо произносит ква-ми. Ветерок ерошит его перья, заставляя краски переливаться в лучах солнца. Зеленый, синий, фиолетовый. Яркими сапфирами сияет роскошный хвост. Радость красок не сочетается с печалью в огромных фиолетовых глазах, — скоро я к ним присоединюсь, только верну отнятое. Миг, и веранда кафе пустеет. Маринетт остается в одиночестве. Холодный ветерок сутулит плечи девушки, остужает мокрые дорожки слез. Они победили, но это не приносит никакой радости. Ладонь сжимается на расческе. Кожу обжигает ребристая поверхность, колет пальцы сквозь плотную перчатку. «Я должна, — в отчаянии думает Мари, — так будет правильно. Это вернет город в нормальное состояние, это вернет моего Кота, это… просто». Просто подкинуть предмет, она уже много раз это делала. Просто призвать силы созидания и выкрикнуть фразу отпечатанную годами. Просто восстановить. «Не хочу забыть» — всплывает в памяти фраза напарника. «А может и к лучшему?» — крепко сжав магический предмет, рассуждает Мари. Это просто: подкинуть и крикнуть. Подкинуть… и крикнуть.
