Воздушные замки

      Это был обычный вторник. Таких дней уже пережито больше, чем можно сосчитать. Вяло текущий, ничем не отличающийся от остальных.       Обычный вторник, обычного октября.       Теперь обычного.       Раньше он был любимым. Наполненным ярким золотом листвы, пряным и сладким как молодое вино на «Божоле-нуво».       Теперь же всё потеряло краски. Дни стали похожи один на другой. Они капают на темечко как древняя пытка. Проверяют на прочность, истязают.       Вот еще одна капля, бьет по невидимому шраму. Завтра будет ещё. И ещё…       И так сутки за сутками. Каждый день, прожитый без неё.       Рабочие дела на сегодня закончены. Это был не самый плохой вторник. Пусть секретарь в мыле унеслась в ателье разбираться с сорванными сроками поставки. Пусть на горизонте пылает зарево дедлайна. Это даже хорошо: не будет времени и сил думать ни о чем кроме работы, чтобы после упасть в пустую постель и погрузиться во тьму без сновидений.       В кабинет осторожно просачивается приглушенная музыка: Натали неосмотрительно оставила открытой дверь в приемную, предоставив лазейку в убежище хозяина. Печальная мелодия рояля, стесняясь, стелется по гладкому мрамору пола, тонкими пальчиками ощупывает стеллажи с альбомами образцов тканей. Их много. От тончайшего шелка до грузного бархата и драпа. Коллекция, собранная за годы работы. С обтертыми корешками и оторванными ручками, либо же новехонькие, с еще хрустящими корочками. Их прислал новый поставщик в надежде стать постоянным. Наивный.       Мелодия звенит робким голоском в застекленном буфете. Прячется в тяжелых драпировках и обивке мебели. Оставляя после себя печаль и одиночество.       Обычно внешнему миру запрещено переступать порог его кабинета. Но сегодня…       Сегодня можно позволить ему войти. Разделить одиночество. Принять октябрь так, как любила она.       В груди Габриэля сжимается. Что толку от роскошного особняка, обставленного по последнему слову моды? Какой смысл в изысканной отделке стен, лепнине потолка и мраморе пола, если все это не нужно обитателям? Все что требовалось молодой семье это уютное гнездышко, детский смех и любимое дело. Теперь нет семьи — огрызок, брошенный на расправу слухов. Чужие друг-другу люди, по иронии судьбы, живущие под одной крышей. То, что их объединяло давно утрачено.       Муза. Любимая. Жена… мать для сына.       Бледные глаза (он знает, что они давно потеряли блеск) осматривают рабочий кабинет. Убежище способное оградить хозяина от остального дома. Стерильный порядок на кофейном столике. Стопку свежих журналов, уложенных вдоль края, уголок к уголку. Темные шторы, закрывающие жизнерадостный солнечный свет, которому нет дела, что его кто-то ненавидит. За окном продолжает течь жизнь, яркая и насыщенная. Миллионы сограждан радуются ей, идут куда-то, влюбляются, женятся и стареют. И только в поместье Агрестов невидимой рукой фатум поставил мир на паузу.       Задвинутый в угол буфет звенит стеклом. Фужер на тонкой ножке наполняется изысканным «Бланшо». Она любила белое сухое из Бургундии, где они познакомились на празднике урожая. Что это был за год…       Мягкие объятия кресла принимают хозяина, погрузившегося в воспоминания.       Веселье растекалось по узким улочкам Бена. Вино текло рекой, опьяняя приезжих и туристов. Играла музыка, и со всех сторон можно было услышать речи сотен языков. Тысячи нарядов. От длиннополых сари, до едва прикрывающих тело топов.       Он был молод. В самом начале пути. Мечтатель, желающий одевать красоток Милана.       Она была подобно лучу Солнца. Легкая и воздушная в бирюзовой органзе сарафанчика. Изящная в своей юности. Прекрасная фея с зелеными глазами и забавным акцентом.       С той осени он не мог спать спокойно. С трепетом ждал письма из холодной Англии, написанные убористым и аккуратным почерком. Это сейчас можно познакомиться в глобальной сети, влюбиться и столь же стремительно забыть, а тогда… всего было больше. В клочках бумаги — души. В чернилах — эмоций. Они рисовали слова, и в них было больше искренности, чем в разноцветных эмодзи, которыми научились общаться дети. Нет, они сейчас не поймут, какого это: неделями ждать ответа на предложение о встрече.       Лишний час для них трагедия.       Блуждая мыслями по закоулкам памяти, он не заметил, как снял очки. Тонкие стеклышки устроились поверх глянцевого журнала с портретом его сына, исказив линзами изображение. Яркие, кричащие заголовки привлекали обывателей, разжигали слухи и, если раньше это выглядело глупо (ну кому интересно какого цвета постельное бельё у младшего Агреста?), то сейчас вопрос о его ориентации претендует на серьезное вторжение в частную жизнь.       Тяжелый вздох шелестом наполняет кабинет. Эхом отражается от пустых стен. Раньше на них висели эскизы и вдохновляющие картинки. Сейчас все это хранится в планшете или голове. Но чаще все-таки не хранится. С уходом Эмили (он так и не смог признать состояние жены смертью), все потеряло вкус и краски. Жизнь потеряла смысл, любимое дело больше не приносит удовольствия, а сын… один его вид тупым лезвием скребет по сердцу. Те же глаза, тот же оттенок блонда, овал лица, эмоции, всё…       Всё в нем напоминает об утрате.       Каждый раз, когда у Адриана удается вырваться на свободу или, обойдя запреты, привести в дом друзей… он слышит. Да, он слышит и в мыслях лезет на стену. Смех.       Её смех.       Было лучше, когда он был заперт. Легче.       Музыка, окончательно запутавшись во мраке кабинета, затихает, чтобы в следующее мгновение начаться заново.       Ему не нужно прибегать к силе данной талисманом бабочки, чтобы уловить эмоции сына. Печаль, грусть и одиночество пропитали музыку как самый стойкий краситель, наполнили дом.       В обычный день он непременно бы потребовал прекратить. Или плотно закрыл бы дверь, но что-то останавливает. Возможно, начало октября, возможно перекликающиеся с настроением сына чувства.       Хороший родитель должен немедленно посетить комнату ребенка, поинтересоваться, дать совет…       «Что еще должен делать хороший родитель?» — спрашивает он себя, тонкими пальцами нарушая порядок в прическе и мыслях.       Ответ отказывается приходить в голову. Обрывки мыслей скачут, противятся желанию хозяина упорядочить их в стройный узор.       Габриэль всегда считал, что призвание мужчины в семье: быть добытчиком. И он им стал, искренне полагая, что обеспечил семью всем необходимым. А забота об очаге и воспитание детей роль женщины.       Молодая жена отказалась от звездной карьеры актрисы ради семьи. Наполняла дом уютом, занималась воспитанием ребенка.       В памяти калейдоскопом проносятся картинки прошлого. Рождество, переливающееся огнями гирлянд. Маленький Адриан разворачивает подарок больше себя, путаясь в упаковочной бумаге и красной ленте. Плюшевый кот в сапогах стал на какое-то время любимой игрушкой наследника. Любой продолговатый предмет в его руках и фантазиях становился шпагой. Эмили улыбается, глядя на играющего сына. В груди теплеет.       Картинок становится больше. Вот они вместе сидят за роялем, большим и громким, сосредоточенно играют в четыре руки. Она прекрасно обучала сына игре на форте. Сияющие счастьем глаза Адриана, точь-в-точь как у матери. Семейные ужины, праздники с приглашенными гостями. Бегающие по дому дети, степенно прогуливающиеся взрослые.       И Эмили…       В любом наряде выглядящая как сошедшая с пьедестала мраморная статуя.       Всё было упорядочено и правильно. Большой дом, прекрасный сад и любимый сын.       Чего еще желать?       Талисманы… ворвавшиеся в их жизнь безделушки нарушили устоявшийся порядок.       Бабочка и павлин. Искусно выполненные броши из серебра и камня. Скромный кабошон и великолепный хвост павлина. Милые сувениры из поездки, оказавшиеся проклятием для семьи.       Ква-ми, прилагающиеся к украшениям стали тайными членами семьи. Крохотные, наделенные силой обращать хозяев в супер-героев. Это могло стать незабываемым приключением, но… дела, быт, возраст. Только ради дополнения образа доставались из шкатулки старинные талисманы.       Чаще на приёмах блистал павлин и, если бы Габриэль знал, он бы выкинул его подальше.       Крохотная, едва заметная трещина стала пробоиной, через которую высасывалась жизнь носителя. Эмили угасала. С каждым днем, цветок её жизни увядал.       Ножка бокала едва не переламывается в напрягшихся пальцах. По языку растекается солнечный свет с нотками лайма.       Все перевернулось с ног на голову. Теперь обязанности по организации уюта в доме упали на его, Габриэля, плечи. Необходимо заботиться о сыне, рано оставшемся без матери, но… как это делать?       У него прекрасно получалось зарабатывать.       Но как дарить любовь и заботу? Как растить сына?       Были наняты гувернантки и репетиторы. Ведь воспитание и образование можно считать заботой?       Игры? Есть.       Занятия форте? Он помнил, с каким удовольствием играл Адриан вместе с матерью. Выполнено.       Друзья? С Хлоей они неплохо ладили, когда собирались званые ужины.       Лучший в Париже тренер по фехтованию должен помочь исполнить детскую мечту ребенка. Пусть будет шпага.       Китайский…       А почему бы нет? Для общего развития полезно.       Как еще можно проявить заботу, особенно если не умеешь этого делать?       Вино в бокале нагрелось от ладоней. Приобрело горьковатый привкус лимонной цедры и неуловимый оттенок чего-то печального. Как и музыка.       Он не смог дать сыну только одно: семью.       Но как объяснить ребенку, что от одного взгляда на него хочется выть в голос? Любовь к жене, погребенная под слоем льда на сердце, стремится вылиться горячими слезами. Она топит колючий иней зелеными глазами Адриана, его смехом, так похожим на смех Эмили.       Но… мужчины не плачут. Рыдающий отец — плохой пример для подражания.       И все-таки, этого мало. Модельное дело, коллеж и некоторые поблажки не смогли дать чего-то важного. Как иначе объяснить ту тоску, что течет сейчас с музыкой по дому?       — Нууру, — властно произносит он в пустоту кабинета.       Маленькое, едва мерцающее, существо просачивается сквозь начищенную столешницу. Замирает над диванчиком напротив. Тонкие крылышки дрожат как поджилки подчиненного, готового к выговору.       — Я плохой отец? — спрашивает он у магического мотылька. Лиловый цвет бледнеет, крохотные губки поджимаются. Глаза, и без того огромные, расширяются в страхе: ему приказано говорить правду. — Отвечай!       — Н-нет, хозяин, — робко, едва слышно говорит ква-ми, — у вашего сына есть все, что требуется молодым людям.       — Но-о? — тянет мужчина, — я чувствую в твоем ответе «но». Скажи прямо, Нууру: «Габриэль, ты отвратительный отец». И не юли.       — Габриэль, ты отв… — начинает мотылек, но его прерывает взгляд холодных глаз.       Разговор не клеится. Да и не привык он с кем-либо откровенничать.       Пальцы ослабляют шейный платок. Шелк приятно холодит кожу. Ей нравилось. Классический костюм — тройка из дорогой ткани и яркий шарф.       «Настоящий денди, Гейб» — говорила она, повязывая блестящую материю замысловатым узлом. Стряхивала невидимые пылинки с плеч и по-детски игриво чмокала в щеку.       И он ходил так. Что бы ей нравилось. Не важно, что он еще не умел носить такие вещи. Брюки постоянно мялись, а накрахмаленные манжеты пачкались в грифеле и краске. Она была его жизнью, его светом в окне, его воздухом.       И вот её нет.       Звон бокала, заглушает грустную музыку. Нужно обустроить кабинет на другом этаже, чтобы не отвлекаться на посторонние шумы из дома.       Или пойти в комнату сына и вместе предаться унынию? Ну уж нет. Тогда ему придется брать что-то крепче вина, а это уже алкоголизм.       Пальцы безжалостно сжимают отутюженную ткань рубашки, растирают ребра в попытке унять жжение в груди. Кожу колет игла броши.       Кабошон из фиолетового жемчуга, оправленный в тончайшую филигрань из серебра. Безделица обладающая тайной.       Незаметная кнопка раскрывает украшение. Под тонкой крышкой прячется секрет. Его секрет.       Как дрожали ножницы в его руках, когда он вырезал аккуратный овал из фотографии, которая когда-то была прислана ему в письме. Никогда, ни до, ни после, они так не дрожали. Второго такого фото нет. Это было напечатано с пленки, уже утраченной. А цифровая копия лишь жалкая подделка.       С пожелтевшей карточки смотрит она. Эмили Грэм де Ванили. Молодая, прекрасная и счастливая в день сбора урожая. Позже она станет Эмили Агрест и подарит ему свою копию.       Музыка доходит до завершающей ноты и начинается по очередному кругу. Плавно тягуче она заполняет пустоту, резонируя тихим звоном в стекле буфета.       Взгляд лениво перетекает на кабинет.       Нууру, устав висеть в воздухе без дела, присел на край одиноко стоящей конфетницы. Её принесла сюда Натали, в надежде, что угощения сгладят острые углы в общении между клиентом и модельером. Она же следила за её пополнением.       — Угощайся, — коротко произносит Агрест. Он вообще со всеми говорит коротко.       Ква-ми нерешительно берется за шуршащий фантик. Тянет. Маленький леденец оказывается большим испытанием для мотылька.       — Четыре года… — шепчет мужчина, не спеша помогать компаньону, — четыре года нет сдвигов. Что я делаю не так, Нууру?       — Четыре года, один месяц и три дня, — выволакивая конфету, пыхтит ква-ми, — вы не смирились, хозяин.       — А должен? — в отчаянии спрашивает Габриэль, — я любил её! Я всё еще люблю её, только её и мысль… одна только мысль, что кто-то может занять её место, мне омерзительна.       — Именно поэтому я не считаю вас плохим отцом, хозяин, — серьезным тоном, резко контрастирующим с тоненьким голоском, отвечает мотылек, — плохой отец бы сдался. Отослал бы ребенка в закрытую школу и обзавелся новой женой. Вы идете другим путем. Вы хотите вернуть в семью жену и мать.       Такая откровенность удивляет. Раньше ква-ми испуганно пищал про то, что талисманы не созданы для использования в личных целях, поэтому его ждет провал. Потом смиренно молчал. Теперь вот это.       Блестящая фольга сдается под рукой человека. Освобожденный из плена леденец источает аромат смородины, блестит в приглушенном свете. Маленькая награда за невысказанное одобрение.       Вино закончилось. Опустошенный бокал, звякнув тонкой ножкой, остается на столе. Натали уберет, когда вернется.       Встав с нагретого кресла, Габриэль потягивается. Одергивает кашемировый жилет под расстегнутым пиджаком. Пальцы приглаживают растрепавшиеся волосы. Брошь покорно возвращается на свое место: под шелковым платком с хитро завязанным узлом.       Он должен выглядеть опрятно для последнего незавершенного дела на сегодня.       Широкими шагами пересекает кабинет к единственному, чудом уцелевшему в обители творца, портрету. Картина, написанная под вдохновением творчества Климта. Единственное яркое пятно. Желто-золотые треугольники на платье любимой, пропитаны настроением теплой осени Бургундии. Как переливы белого вина, краски перетекают друг в друга, дополняют и опьяняют.       Скрытые кнопки беззвучно тонут в резной раме, открывая потайной проход в глубину дома.       Переход тонет во мраке, но хозяин не обращает на него внимания: за годы использования каждый поворот, каждая ступень намертво отпечатана в памяти. Габриэль может с закрытыми глазами пройти весь этот путь, ни разу не оступившись.       Шаги эхом разносятся по коридору, вынося хозяина в просторный зал. Сквозь витражное окно льется рассеянный свет догорающего дня, заливая белоснежные лепестки лилейника тонким слоем золота. Только здесь есть место солнцу: в тайной обители.       Габриэль двигается медленно, боясь нарушить тишину. Любой шум в этом месте ощущается грохотом канонады. Недостойной быть здесь какофонией. Кощунством, святотатством. Он с трепетом всматривается в купол окруженного цветами саркофага. Там, под переливающимся в лучах света хрустале, спит его Аврора, его утренняя заря, его жена. Его Эмили.       Спокойное лицо так же прекрасно, как в день знакомства. В него хочется улыбаться, но губы дрожат и отказываются. В глазах жжет от подступающих слез.       Он дал клятву. И в горе и в радости быть рядом. И пока смерть не разлучит…       Он не позволит.       По словам ква-ми она не мертва, а значит, он будет бороться. День за днем. Он добудет талисманы, чего бы это ни стоило. Соединит их и вернет любимую к жизни.       Стекло купола холодит ладонь, окружая кожу тонкой рамкой осевшей влаги. Запах цветов щекочет в носу. Она любила белые лилии. В груди теплится надежда: все еще любит.       Пожелание спокойной ночи повисает в воздухе невысказанным шепотом. Брошь на груди нагревается, зовет, трепещет.       Ему дана еще одна попытка.       Сильная эмоция: о-о-о, сколько обиды в этом маленьком огоньке!       Их много. Крохотные искры, рассыпанные по городу в узор созвездий. Одни взывают к справедливости, другие просто тлеют.       За прошедшие годы он видел разные огни. Вспыхивающие как лесной пожар. Шумные и яркие как праздничный салют и столь же стремительно угасающие. Качающиеся на ветру, как пламя свечи, едва заметные. Все они звали его, просили дать сил.       Да, он чувствовал, видел, как эти огни жаждут топлива. Кто-то требовательно, кто-то жалобно. Разбитые сердца взывали к лечению. И он давал его им. Задетая гордость требовала наказания обидчику. Почему бы нет? Страх, ненависть, злоба, растерянность, сомнения, смущение, неловкость… список бесконечный.       И на каждый случай у него всегда было средство. К каждому обиженному отправлялась акума. Верный демон из мира магии, способный наделить силой. Каждому давалась возможность исправить природу под себя, а в оплату… всего лишь кольцо и серьги. Не было еще тех, кто оказался от сделки. Как и не было тех, кто смог заполучить украшения.       Девчонка осмелившаяся противостоять ему и мальчишка не старше его сына, раз за разом одерживали над ним победу. Если бы не они со своим юношеским максимализмом и детской упрямостью… если бы они, тогда в первый день осени три года назад, отдали ему талисманы, ничего бы этого не случилось.       Не было бы армии каменных гигантов и зомби-поцелуйного апокалипсиса. Эйфелева башня ни разу не упала бы, будь они сговорчивее. Разрушения и паника, все переживания парижан на их совести. Если бы не они, город быстро бы забыл о нем. И любимая была бы уже с ним.       Единственное, чем можно оправдать столь длительную борьбу: он смог починить брошь павлина. Маленькая победа на пути к исполнению мечты. Возможно, теперь Натали сможет в полной мере развернуться в качестве Маюры и не повторить судьбу Эмили.       Но это будет позже, когда секретарь вернется из ателье, а пока…       В городе путеводной звездой горит яркая, чистая эмоция.       Она манит, как свет маяка притягивает доверчивых мотыльков, чтобы опалить тончайшие чешуйки.       — Да… — тихо произносит Габриэль с воодушевлением и ожиданием, возможно сегодня у него получится заполучить талисманы Кота и Ледибаг, — Нууру, расправь темные крылья!       Коротко пискнув, ква-ми сливается с брошью, наделяя хозяина силой. Она обволакивает фиолетовым покровом, скрывая от мира эпатажного затворника Габриэля Агреста. Волной проносится по телу, облачая в атласный фрак того, кого в Париже знают как Бражника. Знают и боятся.       Белокрылые бабочки, мирно спящие в листьях лилейника, вспархивают от всплеска магии. Кружат в воздухе в ожидании. Неслышными голосами умаляют выбрать. Одна (особо настойчивая) кружит перед лицом, шепчет взмахами легких крыльев.       «Меня, — ввинчивается в сознание мольба, — выбери меня».       Аккуратно, чтобы не сломать нежные крылья, Бражник ловит нахалку. Она бьется в просторной клетке его пальцев.       «Ты готова служить мне?» — Мысленно спрашивает он у пленницы. Не то что бы ему требуется её разрешение, она четко обозначила позицию, подлетев слишком близко. Таков ритуал его талисмана: спрашивать согласия.       «Да. Да! ДА!» — забившись в экстазе, отвечает бабочка, пачкая жемчужной пыльцой черную кожу перчаток.       Темная магия окрашивает белоснежные крылья, образуя новые узоры. Иссиня черные мембраны пульсируют пурпуром в такт биения сердца.       Акума готова. Она срывается с раскрытой ладони, улетает прочь к яркому свету эмоции.       

***

      Париж расстилается огромным лоскутным покрывалом. В каждом разноцветном куске: неповторимый узор. По швам-дорогам гирляндами вспыхивают эмоции, начинаясь от светофора, они тянутся мигающей вереницей. Переливаются в попытке сбить с пути порхающего мотылька. Но акума видит цель. Спешит к пылающему на окраине огоньку.       Менильмонтан, Бельвиль…       Двадцатый округ Парижа, отданный на расправу мигрантам лет эдак тридцать назад. Они превратили узкие улочки в сосредоточение шумного веселья востока. Жить здесь дёшево, но опасно. Хуже только за кольцом Переферика.       Бабочка посылает образ цели хозяину, смешивая его с сомнением. Туда ли завел его манящий огонь?       Стена низкого дома обклеена листовками. Рольставни, закрытого на неопределенный срок магазинчика, пестрят размашистыми граффити. Окна дешевого сандика, безучастно взирают на грязную улочку бельмами запыленных стекол.       Не самое благополучное место, но Бражник видит сквозь налет разрухи пылающий свет обиды.       Второй этаж. Третий.       Лапки бабочки хватаются за узловатое дерево рамы. Резкий удар холодного ветра заламывает крылья, едва не срывая её, как пожелтевший лист. Насекомое поспешно складывает крылышки. И, следуя чутью, ползет в щель между ставнями. Оттуда идёт тепло.       Хорошо!       Мотылёк с трудом гасит желание уснуть, схорониться в тёплой подушке межоконного пространства. Ползет дальше, и, минуя вторую раму, пробирется в комнату.       Здесь царит духота. Воздух, тёплый и липкий. Густой, как вода в старом болоте — летать в таком проще простого. Но бабочка не спешит. Перепархивает на старые, с буграми пузырей обои. А затем, повинуясь воле хозяина, осматривается.       Давно выцветшая бумага разномастными полосами покрывает стены. Большой плакат с видом Эйфелевой башни приклеен над расшатанной кроватью цветными стикерами. Маленький комод с вещами и табурет вместо стола. Дверь заменяет штора, за которой слышатся звуки усердной готовки. В скудном убранстве не нашлось места занавескам и слабый свет с улицы крадучись просачивается в спальню.       Куча тряпья, оказавшаяся стеганым одеялом, едва ворочается. Тихо всхлипывает. Свет эмоции притягивает бабочку.       Из-под края одеяла высовывается голова. Наспех заплетенные в две косички волосы уже успели растрепаться. Огромные, покрасневшие от слез глаза всматриваются в парящего мотылька. Взгляд заплаканной девочки блестит в сумраке комнаты.       Зажатый в маленьком кулачке брелок, ловит стеклянным шариком пурпурный отблеск крыльев. Магнитом притягивает трепещущее тельце акумы.       Каскад эмоций обрушивается в сознание Бражника. Тихая истерика ребенка сливается с чувствами Габриэля и он понимает причины обиды.       Щеку обжигает фантомная боль от пощечины.       «Хватит мечтать, имей же совесть — звучит в общей памяти крик женщины, — ты хочешь всегда жить в трущобах? Учиться надо!».       В душе жжет. Учеба отнимает много сил. Ребята из класса бросают косые взгляды на неё, шушукаются за спиной, обзывают. Они не стремятся дружить: с ней не о чем разговаривать. У них есть новенькие смартфоны с играми и соцсетями. У девочек красивые куклы из популярных мультиков, у мальчиков модная одежда. У неё же: старая кнопочная нокиа, один выпуск комикса про девушек с волшебными силами и подаренный на прошлое Рождество брелок.       И фантазии.       В тонкой тетради она тайком записывает выдуманные приключения себя и иногда героев Парижа. Старательно выводя на бумаге буквы, она мечтает стать писателем, или сценаристом комиксов. Фантазии играют красками в воображении…       Играли.       Мама зашла в комнату в самый разгар творческого процесса. Перегнулась через плечо и вслух зачитала последнюю строчку. С каждым словом понимая, что это не домашнее задание.       Сорвавшаяся с пушистой щеточки ресниц слеза катится по щеке, оставляя на коже влажную дорожку. От воспоминаний щиплет в глазах: обрывки бумаги кружат лепестками, оседая в мусорное ведро. Порванная мечта, похороненная под картофельными очистками.       «Быстро в постель, — раздаётся в памяти грозный голос матери, — и чтоб завтра же взялась за ум».       Эмоции скручиваются под сердцем, тянут грузом обиды. Слезы против воли заполняют глаза, жгут кожу на обожженной щеке.       — Тише, малышка, — шепчет девочке Бражник. Он забыл, как разговаривать с детьми, к тому же с мальчиками проще. Девочкам плакать можно. — Она просто не понимает, что мечты очень сильная вещь. Они способны изменить мир к лучшему. Если бы люди не мечтали, мы бы так и сидели в пещерах.       Слова и мысленные образы обволакивают бушующее пламя обиды, не уменьшая его. Наоборот. Свет стал ровнее, ярче под незримым абажуром. Теперь никакой ветерок настроения не задует его.       — Я дам тебе силы доказать это, — заговорщицким тоном обещает он, — а взамен ты исполнишь мою мечту: я хочу серьги Ледибаг и кольцо Кота Нуара. Согласна?       — Осторожно, Бражник, — коротко шмыгнув носиком, отвечает девочка. Мысленно принимая условия, — мечты могут стать реальностью.       Брелок обжигает ладонь холодом. Темная магия растекается по коже, окутывает, головокружительно сплавляет разумы. Смешивает восприятие. Теперь Бражник сможет видеть глазами девочки, говорить её голосом, и, если потребуется, советовать ей, приказывать.       А пока он решает быть немым зрителем       Одеяло с шелестом сползает на деревянный пол. Привлеченная подозрительным шорохом женщина стремится в комнату. Легкая штора отдергивается в сторону. Кольца с металлическим звоном скребут по гардине.       — Ну что там ещё, Алиша? — недовольно бурчит она, делая шаг в спальню. Глаза в шоке распахиваются, осматривая поднявшуюся во весь рост девочку, наделенную силой. Ладони прижимаются к груди, бестолково мнут застиранный халат. — Алиша?       Свет из окна обрисовывает парящую над постелью фигурку девочки. Фланелевая пижамка обратилась в облегающий костюм аляповатых цветов. Взмахи коротких крылышек за спиной поднимают потоки воздуха, заставляя колыхаться свободные рукава пурпурного топа. Короткая юбка, широкой лентой опоясывает бедра. От полос на леггинсах рябит в глазах. Металлические застежки отблескивают в скудном свете комнаты.       Но самое страшное, что вызывает в женщине панику — лицо.       Любимая дочурка смотрит на неё отрешенным взглядом. Карие глаза прячутся за ярко-красной челкой коротко стриженых волос.       С дрожью в голосе она бросается к дочери. Тянет руки, чтобы обнять, успокоить. Остановить. Страх в глазах матери не поддельный, Бражник это чувствует, но эмоции девочки сильнее, ярче. Они в его власти.       Взмах кисти — с пальцев девочки срывается радужный луч. Светом фонаря он проходит по стенам, полу и потолку. Останавливается на матери и подсвечивает её как сценический софит.       Комната преображается. Широкие ленты бумаги налипают на стены, окрашивая их в оттенки розового. Спальня наполняется мебелью. Детская кровать с балдахином, современный письменный стол и стул на колесиках. Белый ковер распушает ворс на свежем паркете. Плюшевые игрушки и книги устраиваются на воздушном стеллаже.       Келья бедняка превращается в опочивальню принцессы.       С грохотом финального аккорда, у резной двери падают модные роликовые коньки.       Мать Алиши не осталась без внимания. Домашние тапочки становятся стильными туфлями на низком каблуке, бархатно отсвечивают в свете желтой гирлянды. Вместо халата — элегантное платье, из тонкой шерсти, украшенное по вороту тонкой нитью жемчуга. В зачесанных в тугой пучок волосах больше не блестит серебром седина. В карих глазах мерцают слезы. Она продолжает тянуть к дочери ладонь, не обращая внимания на окружение.       — Мама, — сказала девочка, вкладывая свою ладонь в её — чуть шершавую, большую, холодную. — Завтра тебя примут на работу. Ты же хотела?       — Алиша… — трясущимися от волнения губами лепечет женщина, — зайчонок мой…       Одна мечта исполнена. Силы работают. Бражник требовательно подгоняет акуму, напоминает о талисманах.       Девочка, оторвавшись от матери, парит к распахнутому окну. Крохотные крылья за спиной поднимают тело выше, вынося его в вечерний Париж.       Выборочно освещая радугой прохожих, акума проносится по двадцатому округу. Шлейф распускающихся цветов стелется за ней по стенам и оградам. Копоть машин заменяется запахом озона. Магия волной прокатывается по улицам, затекает в извилистые переулки. Вездесущие граффити распадаются пылью, оставляя после себя девственную чистоту стен. Парижане, привыкшие к разрушительным одержимым, с недоверием и улыбками провожают тонкий силуэт.       Решение двигаться в центр города приходит не сразу. В Париже миллионы горожан, мечты каждого исполнить не видится возможным.       Глаза натыкаются на тонкий шпиль символа столицы. Достаточно высоко и намного романтичнее унылой башни Монпарнаса.       Стрекот крылышек выносит Алишу на Марсово Поле. По дорожкам степенно гуляют мамочки с колясками, обсуждая плюсы и минусы новой системы воспитания. На газоне раскинуты тут и там покрывала для пикника. В тени деревьев воркуют стеснительные парочки.       Смотровая площадка башни запружена туристами. Гомон на всех языках стихает при появлении одержимой. Легко балансируя на тонких перилах, она вскидывает руку вверх. В небо устремляется огненный шар. Он распадается лепестками розы, с грохотом праздничного салюта. Взрывная волна с шумом прокатывается по городу, разгоняя облака в вышине.       Еще залп. Золотые искры диском разлетаются в стороны, оставляя после себя ровное кольцо мерцающей в вышине радуги. Она вспыхивает от нового фейерверка, осыпая столицу сияющими в свете заходящего солнца блестками.       Завороженные представлением гости города, открыв рты, смотрят в небо. Фотографируют радугу и странно одетую девочку. Ругаются с испуганной охраной, поднятой по тревоге. Площадка пустеет.       Плюшевый Кермит одиноко лежит на решетчатом полу. Лягушонок встряхивается, неумело поднимается, осматривается по сторонам. Его растерянность почти физически ощущается Бражником: маленькая хозяйка в спешке выронила друга. Бросила? Забыла?       Он находит убежище в руках Алиши — новой хозяйки, давшей ему жизнь.       Девочка осматривает город с высоты башни, прижимая к груди мягкую игрушку.       С тротуаров вспархивают голуби, на лету перекрашиваясь в белоснежный цвет. Со всех сторон доносится музыка. Она зовет за собой, приглашает разделить танец со случайным прохожим. Счастливый смех, смешанный с радостью, разливается по проспектам. На улицах города не остается места печали и горестям. Лица горожан светлеют в улыбках.       Осматривая великолепие умытой столицы, одержимая замечает движение на крыше. С востока к ней движутся гибкие фигуры. Стремительно увеличиваются. В последних лучах солнца блестит ярко-красный костюм божьей коровки. По теням её преследует чернота Кота. Они двигаются слаженно, стремительно приближаются отточенными движениями. Удар сердца и они приземляются на смотровой площадке. Пытаются зайти с боков.       Йо-йо Ледибаг свистит натянутой леской, кружит вокруг кисти блестящим щитом. Шест Кота Нуара приготовлен к удару.       Дети, готовые драться за выдуманные идеалы.       — Забери их талисманы! — нетерпеливо приказывает Бражник, он и так долго ждал.       Сила, струящаяся с неба, просачивается сквозь крышу и перекрытия дома. Дает уверенность: сегодня он получит желаемое.       Акума лениво проводит ладонью из стороны в сторону и с героев начинают осыпаться костюмы, заставляя ликовать Габриэля. Без волшебных сил они просто подростки и отнять у них украшения не составит труда. Как он раньше не догадался о способности исполнять желания?       Отвлекшись от акумы, он переводит внимание на себя. Он по-прежнему в скрытом убежище дома. Запах лилий щекочет ноздри. В сжатом кулаке растут украшения, теснят плотную кожу перчатки. В пальцах зудит от близости талисманов. От удовольствия зажмурив глаза, Бражник с трепетом раскрывает ладонь. Ощущает легкий вес талисманов. Слух ласкает слабый перестук, камней.       Не веря в успех, он распахивает глаза.       «Так не честно!» — слышатся на краю сознания слова, сказанные подростками.       Гладкие украшения переливаются в слабом свете, перекатываются по черной коже. Карминовые божьи коровки, острыми швензами цепляются за агатовый бок кольца.       У него получилось! После стольких неудачных попыток.       — Они не настоящие, — доносится виноватый шепот Алиши.       Мрак и холод впиваются в душу ледяными иглами.       Талисманы, рассыпаясь сверкающими блестками, пачкают перчатки и одежду. Тысячами эфирных крылышек насмехается из углов шепот сквозняка. Все вокруг сжимается мучительными кандалами, сковывает руки и ноги. Холодный мрамор прожигает разбитые колени. Это уже не важно.       Что? Что он делает не так? Почему опять ничего не получилось? Ведь все так хорошо начиналось…       Ему нужен другой Бражник. Пылающее в груди отчаяние станет отличным кормом для проклятой бабочки. Оно рвется наружу в немом крике, затрудняя дыхание.       Отброшенная трость, гремя навершием о каменный пол, скрывается в острых листьях лилейника.       Это безнадежно.       Настоящие талисманы не поддаются магии. Противятся воле одержимой, иначе бы они уже лежали в его руках.       Горячие слезы заливают лицо.       Мужчины не плачут, но он видимо, не достоин этого звания. Он не уберег любимую, не сохранил семью.       Осторожные шаги остаются без внимания, как и прикосновение к плечам холодных ладоней. Тонкие пальцы стряхивают невидимые пылинки с ткани, разглаживают атлас лацканов на груди. Чужое тело прижимается к спине в объятиях. Дыхание греет шею, вызывая волну мурашек.       Стыд и злоба раскручиваются в опустошенной душе. Вернувшаяся Натали застала его в таком состоянии, ласково прижимается. Она же знает.       Знает, что ей ничего не светит с начальником, но упорно продолжает смотреть на него воловьими глазами. С верностью собаки ловит каждое его слово и бросается выполнять любое поручение.       И вот теперь… на что она надеется? Что он бросит тщетные попытки вернуть жену?       Нет.       Он даст Ледибаг победить сегодня. Пусть она восстановит город: вернет его в прежний вид.       О сколько обиженных парижан отыщется в городе! Сколько разбитых надежд. Одно дело просто грезить о чем-то, другое, когда отнимают уже исполненную мечту.       Да, он так и сделает.       — Кажется, ты забыл ради чего все это, Гейб, — раздается тихий шепот родного голоса, бережно хранимого в памяти.