Темнота была успокаивающей, такой приятной — Му Цин не чувствовал ничего. Никакой боли уже не было, и криков тоже. Он даже позволил себе предположить, что случившееся в лесу лишь часть сна. Очень затянувшегося, утомляющего сна. Что сейчас он проснется — лучи солнца будут пробиваться сквозь старые, протёртые от времени занавески. Кровать заскрипит, когда он сядет на постели и по коже скользнет холодный воздух. Он не пойдет в город, весь день проведёт дома, занимаясь своими делами — может, даже прогуляется по лесу, не пряча лицо под капюшоном и купаясь в свете лучей.
Стоило этой мысли вспыхнуть в голове, Му Цин захлебнулся. Шум вновь наполнил его голову, а к боли от обжигающих кожу веревок, добавился холод воды. Он задрожал и тут же попытался вскочить, но его грубо схватили за плечи, придавливая обратно к земле и не давая двинуться.
Колени больно упирались в неровный камень, которым была вымощена просторная площадь. Сейчас она казалась невообразимо тесной — со всех сторон его окружали люди, лица их были недоумевающие, у кого-то жалостливые. Му Цина замутило от одного лишь взгляда на них: хотелось сбежать, скрыться в темноте и больше никогда не появляться в этом городке.
— Этот человек! — Му Цин вздрогнул всем телом, резко вскидывая голову на говорившего — женщины, разглядевшие ожоги из-под веревок на шее, тут же заохали, пораженные. Над ним возвышался тот самый травник. На его лице не осталось былого благодушия и хотя бы намека на доброжелательность. Лишь злоба, от которой табуны мурашек бежали по коже. — Водил нас за нос все это время!
Му Цина крепко схватили за волосы, поворачивая его порядком избитое лицо к толпе. Снова по ней прошлась волна вздохов: в этот раз без жалости, с неверием. Му Цин чувствовал, как из, кажется, сломанного носа струёй текла кровь, смешиваясь с кровью из разбитой в нескольких местах губы. Челюсть и скулы болели: там, куда в лесу прилетали пинки, наверняка совсем скоро появятся уродливые синяки. Му Цин даже думать не хотел о том, как выглядел сейчас со стороны.
— Он приходил в наши дома, брал деньги за свои дрянные зелья, — в живот прилетел очередной удар: Му Цин, не имея возможности сдержаться, совсем тихо заскулил, попытавшись согнуться, однако его вновь дёрнули за волосы, выпрямляя. От этих звуков по толпе в очередной раз прошла дрожь, люди заволновались. — На деле являвшимся коварным искусителем! Ходил, воруя наши эмоции и чувства! Медленно убивая нас!
Легковерная деревенская кучка людей заволновалась пуще прежнего: кто-то что-то выкрикивал, теперь на их лицах не осталось и следа прежнего недоумения и жалости. Му Цин не сдержался. Прыснул, от чего на камень тут же брызнуло пару капель крови: за свою несдержанность он получил ещё один удар.
— Что смешного я сказал? — старик нахмурил свои густые брови, стараясь скрыть сконфуженность за злобой.
— Вы всегда сначала бьёте, а потом только спрашиваете? — совсем не дружелюбно поинтересовался Му Цин, ядом разве что не плевался ещё. — Разве могу я кого-нибудь искусить? Все волшебники и волшебницы поголовно красавцы и красавицы, а я что?! Взгляни на моё лицо и скажи, ну!
Му Цин дернулся с силой, пытаясь скинуть со своих плеч чьи-то руки, чтобы старик, да и люди, хорошо рассмотрели, что стало теперь с его лицом. Его пыл тут же остудили, дернув обратно на землю — он проехался по камням коленями и губы скривил недовольно.
Травник нашелся с ответом не сразу, потому его услужливые дружки не пожалели Му Цину ещё пару ударов куда придется.
— Хватит изворачиваться! Мы сделали это с твоим лицом, когда поняли, кто ты на самом деле!
На Му Цина посыпалась очередная порция ругани, вслушиваться в которую он даже не пытался. Человек, сейчас возвышавшийся над ним, брызжа слюной пыталась перекричать толпу. Люди здесь жестокими не были: особо слабонервные вскоре покинули площадь, не желая смотреть на забивку
человека. Но и тех, кто согласно что-то выкрикивал, было достаточно.
— Таких как он надо истреблять! Им не место среди нас! — мужчина ткнул пальцем в голову всё ещё сидящего на коленях Му Цина. Тот поднял взгляд: злой, разочарованный, но ничего не дрогнуло в глазах старика. Его морщинистые пальцы сомкнулись вокруг ручки плети. Нагайки с небольшой гирькой на конце.
Сердце Му Цина ухнуло вниз. Толпа вновь поредела на пару человек; кто-то кричал, подбадривая, словно здесь происходило какое-то увеселительное представление, но лица их выражали лишь злобу и презрение: Му Цин даже не мог быть уверен, к кому именно они были обращены.
Мужчина замахнулся, и Му Цин, совершенно не отвечая за свои действия, тут же попытался уйти от первого удара. Серебряная гиря больно прошлась по боку. Болезненный вскрик комом встал в горле: Му Цин не позволил ему сорваться с губ, лишь вдохнул со свистом, озлобленно на людей поглядывая.
Он чувствовал себя животным, которого избивали на потеху публике. Чем больше становилось ударов, тем дальше он уходил от реальности, скуля в ответ на каждый. Его всё ещё держали за волосы, не позволяя склониться, укрыться от этих ударов: будто обжигающих лаванды и репея было недостаточно.
Хотя, судя по ругани и лицам, Му Цин мог бы предположить, что им и смерти его было бы мало. Он уже не чувствовал ударов: в некоторых местах боль вспыхивала сильнее, но ему казалось, что сейчас на его груди и живого места не осталось. Было больно просто дышать. Пару ударов прилетало и по бокам, когда Му Цин всё-таки умудрялся извернуться, дёрнуться подальше, стремясь уйти от треклятой нагайки с повязанной на конце гирей, словно это могло облегчить боль.
Было и кое-что удачное в его положении: в сторону Му Цина было обращено столько негативных эмоций, столько ненависти и презрения, что отказать себе в удовольствии он никак не мог. Чем больше поглотит сейчас, тем быстрее восстановится,
когда всё-таки сможет сбежать от разъяренной толпы.
Он собирал эти эмоции с каждого человека понемногу и этого хватало сполна. Когда боль немного притупилась, а старик, очевидно насторожившийся отсутствием яркой реакции на свои действия, совсем осмелел, удар гири прилетел Му Цину прямо в подбородок.
Он тут же запрокинул голову, в которой все так отвратительно зазвенело, и даже не услышал собственного протяжного скулежа. Он моргнул раз, другой, тщетнопытаясь прийти в себя и унять оглушающий звон. Хватка на плечах ослабла, Му Цин едва успел подумать о том, что это его шанс, когда его тело накренилось в сторону.
Перед глазами всё поплыло и потемнело, с глухим звуком Му Цин повалился на холодный уже остывший камень. Он отчётливо услышал чей-то вскрик и слишком громкие и странные звуки, перед тем, как отключиться второй раз за эти несколько часов. Топот?.. Разбираться не было ни сил, ни желания. Темнота была приятнее.
/ / /
Было понятно, что они не успели подойти к самому началу: крики со всех сторон уже говорили об активном продвижении дискуссии, кто взмахивал руками и показывал на виновника торжества, кто в спешке уходил, закрывая сыну или дочери уши, а кто стоял там — в самом центре — избивал
человека на глазах у многих, не стесняясь кого постарше в звании и статусе.
— Это же… Самосуд. Фэн Синь, нам надо как-то вмешаться, — Се Лянь с беспокойством продолжал дергать свой обшарпанный рукав белой одежды и неотрывно наблюдал за происходящим. — Они его сейчас убьют, если продолжат…
— Мы же не какие-то
герои. Сделаем это и сами окажемся там. Только уже как соучастники. Глупость какая. Будто своих проблем мало.
На самом деле Фэн Синю было противно от увиденного и сказанного. С каждой проведенной секундой на площади в груди разгоралось отвращение к самому себе и своим словам, мыслям, действиям. Столь противоречивым и неправильным. Нужно закончить. Предотвратить, пока не стало поздно для того человека. Он либо умрет… Да, он в любом случае умрет, счастливого финала не будет с его-то ситуацией. Люди жестоки, когда дело касается их всех, когда жизнь находится под угрозой или когда скучно. Сам знает на своей шкуре. Но спасать тоже рискованно. Может и станет тем спасителем, лучиком света надежды, а может и наказанием. Невозможно знать все наперед, как невозможно знать, почему его привели на всеобщее обозрение и сейчас истязают на глазах всех без разбора.
С губ сорвался судорожный выдох и Се Лянь это заметил сразу. Будь не ладна его чуткость к таким вещам. На плечо легла теплая рука друга и такой же теплый взгляд был обращён в сторону Фэн Синя. Неужели прочел все мысли в голове? Или на лице было написано? Ну ничего нового. Матушка ему постоянно твердила, что в такие моменты он как открытая книга для людей.
— Сейчас опять скажешь: «Не волнуйся. Все давно прошло. Возьми себя в руки, Фэн Синь», да?
Ответом послужил тихий смешок и пару несильных хлопков, после Се Лянь опять спрятал руки в рукава и еще раз окинул взглядом толпу. Кажется, еще несколько человек покидали площадь.
— Стань для того человека проводником в
новую жизнь, а не в ад.
— Говоришь так, будто мы идем Королевство захватывать, — усмехнулся, передавая уже ненужную корзинку в чужие руки. Да было бы это простое — черт с ним. Развернулись и ушли, а тут жизнь зависит от их выбора.
Огонь теплится на догорающей свечи, потухает и обратно разгорается, фитиль медленно сгорает, падает вниз в парафин. Рука тянется медленно, не спешит спасти от ветра. Боится?
Для спасения нужен план. Лишние подозрения не нужны, а визиты с королевской стражей тем более. Людей слишком много, чтобы просто взять и пролезть через эту огоромную толпу. Нужно согнать… испугать чем-нибудь. Привлечь к себе внимание и убрать с дороги. Да что может быть интереснее какого-то забитого человека. Если этот человек не чудо природы и алхимии, гибрид двух животных, эльф или орк, то шансы равны нулю. А ни Се Лянь, ни Фэн Синь не были какой-то диковинкой со Средиземноморья. Значит нужно что-то внушающее страх… Казалось, даже дождь с громом не напугает их, или армия волшебников. Удивительный народ. Удивительно жестокий.
— Фэн Синь, смотри, может использовать это? — Се Лянь указывал рукой на трактир, а рядом с трактиром была конюшня для приезжих и особо уставших животных. Лошадей держали за небольшим загоном привязанными, некоторые стояли в стойлах и лениво наблюдали за людьми на улице, подергивая иногда ушами на шум, но никто их не охранял. Городок маленький и вполне пристойный. Это не требовалось.
— Ты не умеешь…
Не успел договорить Фэн Синь, как друг его остановил взмахом руки и почти стыдливым взглядом.
— Я попытаюсь. Не бросать же тебя одного, верно? Пошли быстро туда, ни к чему нам еще пару лишних минут стоять на месте и обсуждать бессмыслицу.
И они, натянув капюшоны до самых глаз, бегом пошли к темной конюшне. Отвязать поводья не было проблемой, как и вывести большую часть. Десятка или чуть больше вполне хватало для их наипрекраснейшего плана спасения неизвестного. Теперь осталось их погнать за собой, словно бешеных собак, только Се Лянь никак не мог залезть на лошадь и все вечно говорил про то, какие они жуткие и что, если его вдруг скинут. Фэн Синь же только цокал языком и, больше не смея задерживаться, щёлкнул найденным небольшим кнутом в воздухе, пугая все это стадо. Копыта громко застучали по камню на дороге, Се Лянь подскакивал на месте и орал про оставленную корзину на заборе — Бог с ней — лошади неслись прямиком на толпу, а вся процессия, увидев поистине новое пугающее чудо, разбежалась кто куда. Если дом рядом — за дверь. Лавка — тоже за дверь. Крыша над головой у кузнеца — бежали и распихивали товар с полок.
Теперь можно было разглядеть забитого практически до смерти мужчину на земле, побитый вид говорил сам за себя — ему тут были не ради. И Фэн Синь выскочил вперед всех, не подставляя под копыта человека, аккурат огибая лошадей перед собой, и, схватившись крепче за поводья, перевалился на бок, чуть ли не свешиваясь головой вниз, но хватая за рваную одежду мужчины и подтягивая рывком к себе, отрывая от земли. Когда полумертвая туша оказалась перед ним, свесив руки и ноги с обоих сторон от лошади — Фэн Синь направился прямиком в сторону дома, планируя отпустить кобылку где-нибудь по дороге. Не красть же.
Лошади по пути разбежались, а Се Ляня там — в толпе — не оказалось. Даже среди убегающих не было. А, нет, кажется, летящее вперед белое пятно говорило о другом. Ну и славно. Первым домой попадет.
Грубая, мозолистая, но горячая ладонь закрыла огонек, спасая от холодного ветра, а уголки губ слегка дернулись, показывая слабую и ласковую улыбку новому свету в жизни.
/ / /
Веки удалось разлепить, наверное, раза с третьего. Му Цин не знал, сколько пролежал без сознания и что успело случиться за то время, что он был в отключке. Всё это время он чувствовал лишь лёгкость и подозрительное умиротворение: словно всё равно было умер ли он, или вскоре очнётся на холодном полу в темнице.
Было… хорошо. Он вглядывался в пустоту перед собой, ни одна мысль не посещала голову, и он хорошо чувствовал эмоции, которые забрал у разъяренной толпы не так давно.
Это ощущение блуждающего по венам чистого гнева, ярости и отвращения было отличным якорем, позволяющим быть уверенным в том, что смерть пока не грозит.
Му Цин глядел некоторое время в то и дело плывущий перед глазами потолок, медленно моргал. Мозг соображал невозможно долго, туго и единственный вывод, к которому он смог прийти, — он не в темнице.
Покосившийся, очевидно, от времени потолок клонился к стене, у которой Му Цин и лежал. Старые доски местами подгнили, но, тем не менее, выглядели надёжными до сих пор. Волшебник хотел было выдохнуть спокойно, когда понял, что хижина вовсе не его и он даже не знает, кто приволок его сюда.
Солнечные лучи пробивались через окно, мягко касаясь поверхностей и освещая пыль, летающую повсюду. Му Цин медленно повернул голову: шея болела и горела от малейшего движения, но ему хватило ума и терпения не издавать звуков. Взгляд его голубых глаз вперился в чью-то спину. Мужчина нависал над столом, из-под воротника его рубахи показалась полоска пшеничной кожи, вспотевшей от напряжения, мышцы под тканью неустанно перекатывались — Му Цин понятия не имел, чем он занимался за столом, но догадывался по стойкому запаху трав.
Он со свистом втянул воздух: мужчина дёрнулся, но от своего занятия не отвлёкся, очевидно полагая, что спасённый до сих пор спит. Му Цин не стал его переубеждать, окидывая внимательным взглядом комнату, в которой лежал.
Маленькое окошко освещало небольшое помещение. Здесь помещалось всего-ничего: кровать, стол и пара стульев. Стены местами обшарпанные, стекло — запыленное, чем-то замызганное, рама наверняка очень старая.
В нос ударил запах лаванды, Му Цин, не сдержавшись, скривился недовольно, решая наконец подать голос, пока не поздно:
— Уберите её.
Мужчина обернулся, вопросительно густые брови вскинув. Весь его вид выражал крайнюю степень озабоченности: мозолистые пальцы, явно привыкшие держать оружие, а не хрупкие стебли растений, подрагивали, на щеке красовалось пятно пыльцы и толчёных трав, а на рубахе, очевидно, остатки неудавшегося снадобья.
Му Цин был почти тронут: судя по ингредиентам, неизвестный пытался сделать целебную мазь или снадобье какое-нибудь. Его не только спасли, но и вылечить пытаются. Тон его голоса неотвратимо и ожидаемо смягчился, когда он всё-таки решил пояснить.
— Лаванда. Она не нужна.
Нахмурившись, мужчина ещё раз взглянул на связку лаванды в своих руках и на листок, лежащий на столе. Не мог решить — следовать указаниям бумажки или побитого толпой человека.
— Я следую рецепту, не сбивай меня, — он буркнул раздраженно и отвернулся, возобновляя свое занятие.
Такой реакции Му Цин не ожидал: он проявил любезность и подсказал, как лучше будет поступить в изготовлении мази, а от него так просто отмахнулись. Обычно внешние данные неумолимо смягчали даже самых непробиваемых личностей — не мог же Му Цин оказаться побитым настолько, что лицо его не вызывало ничего, кроме жалости и отвращения?
Му Цин отвернулся, с досадой закусив губу и проворчал недовольно, но так, чтобы незнакомец точно услышал:
— Я не дам использовать на себе мазь, если ты не уберешь лаванду.
Раздражение в нем вспыхивало от одного лишь взгляда на этого человека, он сам не заметил, в какой момент перешёл на «ты» и позволил испытываемым и не нужным сейчас эмоциям проскользнуть в голосе.
Послышалась череда отборных ругательств. Мужчина бросил принадлежности на стол, расправил широкие — был бы Му Цин женщиной, ноги точно подкосились бы — плечи и, кинув раздраженное «Делай тогда сам!», спешно покинул комнату.
