rencontre a Seoul

Юнги опять задышал. Нью-Йорк, скованный полярным холодом, сверкал под мерцающим небом. Сеульская тоска и мадридская серость остались далеко-далеко. Как только такси проехало по мосту Трайборо – огромной железной скрепке, соединяющей Куинс, Бронкс и Манхэттен, – у Юнги появилось чувство, что он попал в знакомые места. Он, любитель леса и гор, заклятый враг агломераций, всегда почему-то чувствовал себя здесь как дома. Городские джунгли, лес небоскребов, каньоны из стекла и стали – все эти метафоры отражали действительность. Нью-Йорк представлял собой целостную экосистему. Здесь были свои холмы, озера, прерии, сотни тысяч деревьев. Здесь – достаточно пристально всмотреться – парили в небесах белоголовые орлы и соколы-сапсаны, скользили по воде белоснежные лебеди, выхаживали благородные олени. Здесь громоздились недосягаемые вершины, рыскали стаи опасные хищников, необозримые пространства были утыканы ульями, вокруг которых вились плотные рои, увлеченно наводили марафет еноты-полоскуны. Зимой здешние реки сковывал лед, а осенью глаза слепила горящая огнем листва. Здесь чувствовалась близость дикости под тонким слоем цивилизации. Нью-Йорк… Резким контрастом радости Юнги было дурное настроение Чимина. Весь полет он провел в тревожной, изнуряющей дремоте и после приземления отвечал на все попытки спутника его разговорить бурчанием. С недовольным выражением лица, со стиснутыми челюстями и злым взглядом, он, казалось, вынашивал что-то недоброе, а на самом деле просто удивлялся, как умудрился пойти у него на поводу. Благодаря волшебству часовых поясов было еще только около 16.30. Вырвавшись из транспортной мешанины на Трайборо-плаза, желтое такси свернуло на Лексингтон-авеню и примерно через полкилометра подъехало к полицейскому управлению Восточного Гарлема – маленькому старому бункеру из грязно-желтого кирпича на 119-й стрит, рядом с надземной станцией метро и с открытой стоянкой. Юнги и Чимин, попросившие отвезти их сюда прямо из аэропорта, вылезли из машины, нагруженные своим багажом. Внутри 25-й участок производил такое же неуютное впечатление, как и снаружи: бездушное, мрачное помещение. Ощущение подавленности усугублялось отсутствием окон. После телефонного разговора на повышенных тонах накануне Юнги был теперь готов к худшему: к нескончаемому ожиданию и к административным препонам на пути к Адриано Сотомайору. Но сказалась близость Рождества: в участке было почти пусто, как будто преступники решили отсидеться дома из-за сковавшего город холода. Посетителями занимался коп в форме за черной железной конторкой – настоящая гора жира, бдительный часовой в образе слизняка: крохотные ручки, жабья голова, огромное лицо-треугольник, большой рот, жирная бугристая кожа. Не исключалось, что его поставили здесь намеренно – отпугивать детей, чтобы не пошли кривой дорожкой. – Здравствуйте, – рискнул обратиться к нему Юнги. – Нам нужен полицейский Сотомайор. Амфибия медленно протянула им бланк запроса и что-то проквакала – похоже, потребовала документы. Чимин привык к полицейским участкам. Не желая зря терять время, он оттолкнул Юнги и взял инициативу на себя. – Я – капитан Пак! – представился он, протягивая паспорт. – Служил в отделе нераскрытых дел полиции Нью-Йорка на 103-й стрит. Просто хочу повидать коллегу. Бумаги здесь ни к чему. Часовой молча уставился на них. Он еще ни разу не открыл рот. Казалось, это существо дышит посредством своей мокрой трепещущей кожи. Движением головы он указал посетителям на ряд деревянных скамеек у входа. Чимин и Юнги послушно сели и сразу заерзали от хлорной вони и сквозняка. Чимин спрятался за кофейным автоматом. Ему хотелось кофе, но не было долларов: он не успел обменять евро в аэропорту. От досады он уже занес кулак, чтобы по старой привычке добыть живительную влагу бесплатно, но Юнги поймал его руку. – Что вы себе позволяете? Придите в себя и… – Хэлло, что я могу для вас сделать? Оба дружно повернулись на голос. При тусклом освещении участка молодой омега полицейский-латиноамериканец с черными как смоль волосами приветствовал их радушной улыбкой. Его молодость, тонкие черты лица, неброская косметика и, главное, улыбка казались воплощением изящества, нарочитым контрастом со стражем за конторкой, торжеством равновесия: уродство компенсировалось совершенством. Представившись, Чимин повторил, что они пришли к сотруднику по фамилии Сотомайор. – Значит, вы ко мне. Я – Люсия Сотомайор. Юнги заморгал. Видя его недоумение, Люсия сообразила, в чем дело. – А-а, вам, наверное, нужен Адриано? – Он самый. – Мы однофамильцы. Путаница возникает сплошь и рядом. Когда он здесь работал, его, бывало, принимали за моего старшего брата или кузена. Чимин негодующе глянул на Юнги. «Трудно было уточнить?!» – говорил его взгляд. Он беспомощно развел руками. По телефону он говорил по-английски и даже не поинтересовался, альфа или омега носит фамилию Сотомайор. Винить было некого, кроме себя самого. – Где работает Адриано сейчас? – попытался он исправить свой промах. Полицейский поспешно перекрестился. – К сожалению, нигде. Он умер. Юнги и Чимин снова переглянулись, недоверчиво расширили глаза, потом горестно вздохнули. – Когда это случилось? – Скоро два года как. Я запомнил дату: День святого Валентина. Люсия посмотрел на часы, опустил в автомат две монетки по 25 центов и нажал на кнопку «чай». – Чем вас угостить? Он был не только хорош собой, но и предупредителен. Чимин попросил кофе. – Смерть Адриано была настоящим шоком, – заговорил омега, протягивая бывшему коллеге кофе. – Он был здесь всеобщим любимцем. Человека с таким послужным списком департамент не мог не ставить в пример всем остальным. – То есть? – подал голос Юнги. Люсия подул на чай. – Он через многое прошел. В детстве кочевал по приемным семьям, в юности мог прибиться к бандитам, но оказался умнее и поступил в полицию. – Он погиб при исполнении? – спросил Чимин. – Не совсем. Получил смертельный удар рядом со своим домом, когда разнимал двоих драчунов перед винным магазином. – Где он жил? Омега указал на дверь: – Здесь, недалеко, на Билберри-стрит. – Убийцу арестовали? – Нет. Все у нас были возмущены. Руки опускаются, когда знаешь, что человек, перерезавший горло полицейскому, гуляет на свободе. – Известно хотя бы, кто это был? – Насколько я знаю, это так и лежит пятном на департаменте. Он погиб у нас под самым носом! Сам Браттон рвал и метал. Этот случай – полный анахронизм, потому что наша часть Гарлема совершенно безопасна. Люсия опрокинул остаток чая как водку – залпом. – Мне пора, служба зовет. Жаль, что я сообщил вам такое грустное известие. – Он бросил стаканчик в урну и добавил: – Забыл спросить, зачем вам понадобился Адриано. – В связи с одним старым делом, – ответил Чимин. – Похищение и убийство сына художника Ким Сокджина. Вам это о чем-нибудь говорит? – Нет, но мы с ним работали в разных отделах, так что это неудивительно. – Люсия повернулся к Чимину: – Как вам известно, делами о похищении детей часто занимается ФБР. От мороза и ледяного ветра застывали руки и ноги, щипало лицо, каждому незащищенному сантиметру кожи грозило обморожение. Остановившись на тротуаре перед полицейским участком, Чимин наглухо застегнул «молнию» на теплой куртке, купленной в последнюю минуту в мадридском аэропорту, намазал руки кремом, губы – гигиенической помадой, обмотал шею шарфом. Настроение было такое паршивое, что он без предупреждения накинулся на виновника всех неприятностей: – Какой же вы разиня, Мин Юнги! Юнги, засунувший руки глубоко в карманы, ответил со вздохом: – А вы – сама любезность. Он натянул на голову капюшон с меховой оторочкой. – Столько мучиться, чтобы остаться с пустыми руками! Альфа попытался оспорить очевидное: – А вот и нет! – Похоже, мы с вами смотрим разное кино. У него уже возникла новая версия: – Что, если Сотомайора убили за излишний интерес к похищению Джулиана? Чимин вытаращил на него глаза, хотя веки уже готовы были смерзнуться на холоде. – Хватит с меня ваших глупостей. Все, еду в отель. – Уже? – Как же вы меня достали! – сказал омега со вздохом. – До чертиков надоели ваши притянутые за уши версии. Мне надо лечь. Дайте тридцать долларов! Он подошел к краю тротуара, чтобы остановить такси. Юнги выудил из бумажника две бумажки. – Почему бы вам не попробовать порыться в этом углу? – Каким же это образом? – Бросьте, у вас наверняка остались полезные контакты. Он уставился на него со смесью злости и крайнего утомления. – Сколько вам объяснять, Юнги: дела я вел в Англии. В Нью-Йорке я не занимался текущими расследованиями. Здесь я был кабинетной крысой. У него лязгали зубы, холод пробирал его до костей, приходилось переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться. Юнги холод бодрил, а для него был худшей пыткой. Рядом с ними затормозил остробокий «Форд Эскейп». Чимин нырнул в такси, не глядя на спутника, и скороговоркой назвал водителю адрес отеля. В машине омега съежился, обхватив себе руками плечи, но уже через несколько метров заорал на водителя, индуса, ехавшего, невзирая на мороз, с опущенным стеклом. Тот оказался твердым орешком: крыл пассажира последними словами минут пять, прежде чем согласился поднять стекло. Чимин закрыл глаза. Он был совершенно обессилен и не мог шелохнуться. Главное, его опять мучили боли в животе, все нутро распирало, судороги следовали одна за другой, поднималась тошнота, несмотря на лютый холод, его бросало в жар. Когда он открыл глаза, такси катило по Вест-Сайд-хайвей, широкой магистрали, идущей вдоль Гудзона до юга Манхэттена. Он нашарил в кармане куртки телефон и нашел номер, по которому давно не звонил. Работая в Нью-Йорке, он поддерживал связь с сотрудником ФБР Домиником Ву, который ведал сотрудничеством между своей организацией и тем отделом нью-йоркской полиции, где трудился Чимин. Омега прозвал его «мистер Нет»: на все его просьбы он давал отрицательный ответ. Причиной чаще всего была нехватка средств, но случалось, что целью было не допустить вмешательство муниципальной полиции в дела Бюро. Чимин не держал на Доминика Ву зла. Это был карьерист, почти недосягаемый на рабочем месте, но при этом способный на неожиданные решения. Его личная жизнь тоже была нестандартной: адвокат мэрии родила ему двоих детей, а потом он вдруг перестал скрывать свои гомосексуальные пристрастия. Когда Чимин пересекся с ним в прошлый раз, он жил с журналистом «Виллидж Войс», специализировавшимся на культурной тематике. – Привет, Доминик, это Пак Чимин. – О, Чимин, какой сюрприз! Ты вернулся в лоно семьи? – Нет, заскочил на минуточку. Ты-то как? – В отпуске. Остался на праздники в Нью-Йорке, с дочерьми. Он помассировал себе веки. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. – Ты меня знаешь, Доминик, мне никогда не давались светские вступления… На том конце раздался смех. – Обойдемся без них. Говори, чем я могу быть тебе полезен. – Мне нужна твоя помощь. Он выдержал осторожную паузу. – Говорю же, я не на работе. Он упрямо продолжил: – Я хочу знать обстоятельства убийства копа двадцать пятого участка Адриано Сотомайора. Он погиб перед свои домом, в Гарлеме, чуть меньше двух лет назад. – Что именно ты ищешь? – Все, что ты сможешь накопать. Ву сразу закрылся. – Ты больше с нами не работаешь, Чимин. – Я не прошу конфиденциальную информацию. – Если я стану наводить справки, то останутся следы… Он уже начал раздражать омегу. – Ты серьезно? Это так тебя пугает? – При сегодняшней компьютеризации… – Понятно. Проехали. Закажи себе на Рождество пару яиц. Сейчас распродажа в «Блумингдейл». Чимин нажал «отбой» и опять погрузилась в летаргию. Через десять минут он приехала в отель – типичное для района Трайбека коричневое кирпичное здание. Юнги и тут приложил руку: заказал номера в «Бридж Клаб», где прожил последние дни Сокджин. На ресепшн омеге сказали, что отель заполнен, но на имя Мина действительно забронировано два номера: угловые апартаменты и комнатка на последнем этаже. Чимин без малейшего колебания выбрал апартаменты, достал паспорт и за три минуты заполнила анкету гостя. В номере, даже не заинтересовавшись видом из окна, он задернул все занавески, повесил на дверь табличку «Не беспокоить» и выпил свой коктейль из успокоительного, антибиотика и парацетамола. Потом, корчась от боли, он погасила свет и легла. Последние ночи – в сумме он спал не больше двух-трех часов за каждую – были форменной катастрофой. Он уже утратил всякую способность к разумному размышлению. Невозможно было ни нормально думать, ни даже поймать за хвост малейшую мысль. Тело сказало решающее слово.