Поцелуем проклят (Kisses Cursed)

Это была и вправду трагичная история. Том Риддл, молодой и одинокий. Том Риддл, шестнадцатилетний и эгоистичный, на грани бессмертия, решивший использовать свои силы, чтобы убить единственного мужчину, которого любила Меропа Гонт. Лорд Волдеморт, с глазами змеи и еще эгоистичней, не желающий и слышать о раскаянии. Лорд Волдеморт, зашедший так далеко, что разделил свою душу, устроил хаос в другом мире, в тысячах миль от сонного городка, где был зачат. Меропа Гонт, призрак за его плечом, трепещущая над черным камнем на его пальце, мечтающая о лучшей жизни для своего сына. Меропа Гонт, которая даже после смерти пошла на отвратительную сделку. Меропа Гонт, которая прокляла сына, столь похожего на ненавидимого им отца, и все равно оставила шанс на спасение. У разделения души есть ужасные последствия, а у смерти есть чувство юмора, когда приходит время забирать плату — и она ненавидит людей, которые решили, что они выше её. Единственным спасением от такой ненависти была любовь. И Меропа надеялась — верила, — что где-то найдется тот, кто сможет её предложить. Поэтому она заперла проклятье и спрятала ключ. А эгоистичный одинокий ребенок превратил все в игру. Том Риддл был проклят в тот момент, когда решил пойти по ужасающему пути бессмертия, но именно его мать превратила проклятье бессмертия в то, что нужно сломать. Она взяла осколки изуродованной души сына и придала им те формы, в которых те существовали теперь. И все это с надеждой на то, что монстр может найти любовь. Любовь, которая исцелит его душу, сделает его целым. Но в глазах Гарри даже забота матери слабо оправдывала такое количество жертв. И должен ли был он полюбить Волдеморта так сильно, что его чувства исцелят разбитую душу и вырванное сердце, или Волдеморт должен был привязаться к кому-то сам… было неясно. Но он в любом случае не питал особых надежд — как минимум, Безымянный все еще считал его идиотом. Но Гермиона сказала справиться с частями… У Гарри болела голова лишь от мысли об этом. Комната Загадки в картине выглядела совсем также, как комната, из которой вышел Гарри. Та же кровать с четырьмя столбиками, тот же красивый письменный стол, должно быть, принадлежавший его отцу. Загадка все еще сжимал его руку, хватка теперь, после того, как Гарри оказался в картине, была теплой. Гарри понял, что тот молча не сводит с него взгляда, и сглотнул. И что теперь? Для ответов — вопрос знай, Маску лишь тогда снимай. Проблема была в том, что он понятия не имел, что спрашивать. Комната была прекрасна в своем прошлом величии, сад снаружи был воплощением гордости и великолепия. Свет солнца почти ослеплял. Яркий солнечный свет, небесная яркость, ярче, чем все, что Гарри видел прежде. Он зажмурился, чувствуя невероятное тепло на коже. Он и не знал, что солнце могло быть таким. Он неуверенно сглотнул. Для ответов — вопрос знай, Маску лишь тогда снимай. Это же относилось к Загадке, верно? — Когда мы? — тихо спросил Гарри. — Должно быть, до того, как началось проклятье. Он надеялся, что это не зачтется как неправильный вопрос, который «отправит его близким в спичечном коробке». Он бросил взгляд в сторону и увидел, что Загадка все еще не сводит с него изучающего взгляда. — В этот день я убил своего отца, — ответил он. — День, когда началось проклятье. Все повторяется каждую ночь — понимаешь ли, я сделал это ночью. — Поэтому Чудовище и Монстр меняются днем и ночью? Они говорили… Говорили, что Монстр был монстром потому, что был уродством, худшим из них, но так и не сказали, какое преступление тот совершил. Это было его преступлением? Это не первое убийство, учитывая ту легкость, с которой убивал Прошлое, можно было представить, что у Тома Риддла были проблемы с моралью давным-давно, но… то преступление, которое имело значение. Убийство Тома Риддла-старшего. Загадка хмыкнул. — Верно, — тихо согласился он. Гарри огляделся с куда большей тревогой. Ему ведь говорили об испытаниях, о столкновении… И как именно он должен «справиться» с Загадкой? И он все еще не знал, какой вопрос был самым важным. — Иди сюда, — Загадка предложил ему руку. — Прогуляйся со мной. Гарри растерялся на секунду, прежде чем принять её, и позволил Загадке увести себя из комнаты. Остальной дом тоже был куда более безупречный, чем Гарри прежде его видел. Полный воздуха, великолепный, с открытыми окнами, ведущий в мир, от которого они потом заперлись. Он оглянулся, когда они вышли. Его взгляд замер на том месте, где должен был быть портрет Загадки, если бы это была его комната, за пределами картины. Он едва не споткнулся, внутри все сжалось, от вида… — У тебя мой портрет, — выдохнул он. Загадка улыбнулся ему — улыбкой, если честно, напомнившей ему о Монстре. — Разумеется. Гарри словно стоял перед картиной, не опираясь на рамку или двигаясь, как Загадка — он не шевелился, рука была все еще протянута, словно чтобы пройти сквозь картину. Замерший и… — У меня побеги роз обернуты вокруг головы. — Да, — у ублюдка хватало наглости забавляться его реакцией. — И ты объяснишь мне это без очередной сводящей с ума загадки, — потребовал Гарри. Загадка секунду изучал его взглядом, склонив голову к плечу. Похоже, у него было на удивление мирное настроение. Гарри не знал, стоит ли ему относиться к этому с подозрением. — Что ты можешь сказать о картинах в доме? — спросил Загадка. Гарри нахмурился. — Они меняются, выглядят живыми… Я могу в них заходить… — И? Гарри смотрел на Загадку, пытаясь понять, к чему тот клонит. Он и правда был слишком глуп и упускал что-то очевидное? Он отчаянно размышлял, снова посмотрев на свою картину. — И… и… — он подумал о том, что Монстр был отражением Загадки. О том, что Безымянный выглядел словно Чудовище, но с сердцем. Что Прошлое, тоже, выглядел как нормальная версия Пророчества. — У вас всех есть отражения. Вы похожи на них, но без странностей. Загадка хохотнул. — Близко. Картины показывают… истинную суть. То, чем мы были прежде. — Истинную суть? — Гарри снова посмотрел на свой портрет, на яркий след крови на щеке от пореза из-за шипов на лбу. У Пророчества, или кого-то еще, должно было быть очень извращенное чувство юмора, чтобы нарисовать его с венцом из шипов роз на голове. — Не обнадеживает. Ему почти хотелось поднять руку к волосам, чтобы проверить, что все в порядке. — Это не должно обнадеживать, это просто реальность, — ответил Загадка. — Но это отражение. В моем… в реальном мире нет моего портрета. — Реальном мире, — губы Загадки дрогнули. — Да, — отрезал Гарри. — Реальном мире. Не в картине. Он не собирался давать ему шанс запутать себя еще сильнее, чем сейчас, со всем этим экзистенциальным бредом. — Не уводи разговор. Хватка Загадки на его руке стала крепче. — В мире много измерений, Гарри. — Имя отозвалось дрожью в самой душе. — Это просто одно из них. Если ты выглядишь обычно в, как ты сказал, «реальном мире», где мы странные и извращенные… На это есть причина, которую ты уже понял через отражения, это ты, у которого есть «странности». Это то, как наше проклятье влияет на тебя — та форма, которую ты принимаешь. Портрет Жертвы. Внутренности Гарри свернулись. — А я думал, что в этом доме есть хотя бы одна комната, которая не пугает до отвращения, — пробормотал он, поморщившись, когда Загадка рассмеялся. — Пойдем. Тебе стоит покинуть картину до заката, иначе ты покусишься на владения Сам-Знаешь-Кого. Гарри позволил утянуть себя, лихорадочно размышляя. — Если все картины меняются днем и ночью… Чем становится Прошлое? Ты становишься, ну, Монстром, и Гермиона говорила, что вас шестеро, — но Гермиона еще упоминала, что чего-то не хватает, даже в целой картине. — И что насчет уничтоженных картин по всему дому? Меропа выбросила ключ к проклятью. Изгнала его из дома Риддлов, во внешний мир. Или он все еще был здесь, в картине Прошлого? Прошлое сказал, что Гарри необходимо и прошлое, и будущее, чтобы видеть ясно; если что-то и было между ними, то оно должно быть здесь, в расплывчатых пейзажах картин. — Эвридикой. — То есть… Вас не шестеро? Монстр ему лгал? Было нечестно еще и врать, учитывая то, насколько сбивала с ног правда. — Эвридика не мы. — А кто это? Гермиона говорила опасаться Эвридики… — Ты знаешь историю? — Что? В тяжелом вздохе Загадки было слишком уж много страдания, учитывая что это не он был тем, кому нужно было разобраться с этим безумием. — Эвридика и Орфей. Греческий миф. Эвридика была женой Орфея. Вкратце, они безумно любили друг друга, она умерла, он отправился спасать её из подземного мира. Ничего не напоминает? Гарри понадобилось несколько секунд на то, чтобы понять, на что так расплывчато, должно быть, намекал Загадка. — Это что, какой-то скрытый намек на то, как я вызвался вместо Джи… нее? Да они все были одержимы! Загадка лишь улыбнулся. И эта улыбка не была приятной — но, возможно, Гарри просто привык видеть в этом рту зубы Монстра. — Орфею разрешили увести его любимую из подземного мира, но с условием, что он ни разу не обернется на нее, уходя. Если же он нарушит это условие — а он нарушил, — то есть два варианта концовки: она либо возвращается в подземный мир, либо они оба превращаются в камень. Навсегда запертые вместе. Предпочитаю вторую версию. Куда более… Хм… трогательно, — беззаботно сообщил Загадка. — И правда, — ответил Гарри. — И в вашем доме есть портрет Эвридики потому что?.. — Помнишь, я говорил тебе о правилах дома? — Не… называй безымянного, уважать дом или картины… не… оборачиваться, если мне дадут шанс уйти. — Сердце сбилось с ровного ритма. — Мне дадут шанс уйти? — В этой игре есть множество ходов, — уклончиво сказал Риддл. — Может, при определенных обстоятельствах, это будет один из них. В первый раз у Гарри появился проблеск надежды. Который быстро погас. — А подвох? Вы не позволите мне просто так уйти. У Гермионы должны были быть причины сказать, что нужно опасаться Эвридики. Хотя она говорила опасаться и проклятых поцелуев, и он в этом явно преуспел, учитывая сделку с Монстром. — Мир полон странностей и тайн, — сухо отозвался Загадка. Гарри насупился. Они были в столовой и Загадка снова остановился, его голос стал более мрачным. — Это произошло здесь. Мой отец, мои бабушка и дедушка. Они ужинали. — Поэтому Чудовище так зациклен на том, чтобы я был на ужине? — Это может иметь отношение к его фиксации на этом, да. — То есть, ты убил их в шесть вечера. — Нет, ужин начался в шесть. Проклятье началось точно в полночь. — То есть… ты убил их в полночь? — Убийство было катализатором, не началом. Убийство создало Монстра. Как ты мог заметить, ты встречался и с Чудовищем, и с другими «частями». Это было очаровательно, правда. Но не помогало Гарри понять, каким должен был быть самый главный вопрос. Столовая теперь казалась слишком безобидной для такого ужасного преступления, как убийство родителей, и разделение чьей-то души. Гарри начинало подташнивать от мысли, что он ел здесь каждый день. Она была пропитана тем же теплым солнечным светом, как и спальня наверху. Свет добавлял особую красоту, которая тускнела в голодной тьме, стирающей все. Они стояли молча, касаясь друг друга локтями. — Почему ты это сделал? Загадка посмотрел на него, кажется, на удивление пораженный тем, что Гарри решил это узнать. — Я… Как ты мог понять из того факта, что Прошлое живет в Приюте Вула, я рос не с родителями, — у Гарри защемило в груди от понимания, куда ведет разговор. Особенно учитывая, что теперь он знал, что Меропа Гонт тоже была мертва. — Я ненавидел приют. Моя мать была ведьмой, как ты без сомнения понял, учитывая, что она наложила проклятье. — А твой отец? — Во рту Гарри появился плохой привкус. — Мой отец бросил её и меня, когда понял, кем она была, — Внезапная ярость в глазах Загадки заставила их потемнеть, став похожими на глаза Монстра. — И все же… — Загадка засмеялся, в этот раз c презрением, которое словно провело ногтями по позвоночнику. — Она все еще до идиотизма его любила. — Поэтому Чудовище думает, что любовь — глупость? — Любовь и есть глупость, пусть мы и ненавидим соглашаться в чем-то. Ну разве это не облегчало снятие проклятье? Правда, он начал думать, что Меропа была безумной слепой оптимисткой, потому что было невозможно поверить, что кто-то влюбится в чудовище, не говоря уже о монстре. Смерть, должно быть, смеялась. — И ты убил его, потому что он оставил вас. — Он это заслужил, — на лице Загадки появилось мрачное удовлетворение. Может, это было правдой, но Гарри сжал кулаки. — А что, — начал он, его глаза тоже потемнели, — насчет тех семей, которые ты уничтожил с начала проклятья? — Загадка открыл было рот, чтобы ответить, но Гарри не дал ему и слова вставить. — Что насчет всех тех людей, которых ты приговорил вырасти такими же одинокими и напуганными, как ты? Они это заслужили? Он это заслужил? Нет. Ему был год, когда он потерял родителей — сначала Джеймса, год спустя мать. Загадка смотрел на него, глаза сверкали. — Мы это не выбирали. — Вы требуете жертв. — Жертвы единственный способ снять проклятье. — Да, но разве вам обязательно их убивать? — выплюнул Гарри. Загадка сощурил глаза, в комнате потемнело, тьма покрыла солнце в ужасно знакомой манере. Он не отступил, потому что сдерживался уже черт знает сколько, и рано или поздно это должно было случиться. — Нет, но так легче, — холодно ответил Загадка, делая шаг вперед, приближаясь к нему, пока Гарри не наткнулся спиной на край стола. — Чудовищу нужны сердца, чтобы не быть в постоянной агонии из-за дыры в груди, и чтобы часы не остановились прежде, чем условия проклятья будут выполнены. Монстру нужны души и эмоции, чтобы удержать физическую форму и не исчезнуть в абсолютное ничто. Это постоянный голод, и раза в год недостаточно. Тебе стоит благодарить, что мы не снизошли до твоей незначимой деревушки и не сравняли её с землей. У Гарри перехватило дыхание. — Это ничего не меняет. Но это не означало, что он, к сожалению, не понимал. Загадка медленно устроил свои руки с двух сторон от него, на столе, не давая уйти. Плечи Гарри напряглись, но он не отступил, даже когда губы мужчины замерли в дюйме от его собственных. — Нет, — согласился Загадка. — Но это не о том, что правильно, а что нет. Это любовь и война. Тьма и свет. Все, что между ними. Гарри заметил, впервые за долгое время, что Том Риддл когда-то был очень красивым. Не то, чтобы физическая привлекательность сейчас имела значение. — А ты? Как ты убиваешь своих жертв? Он не сомневался, что портрет это делает. Те, кто возвращался обратно в деревню, были изуродованы или пустыми, и он знал, что это должно быть, была работа Чудовища или Монстра. Были те, кто не возвращался вовсе. Как его мать, ставшая куклой в картине Прошлого. Загадка обманчиво нежно провел большим пальцем по его щеке. — Можешь угадать закономерность. — Монстр — твое отражение, — хрипло отозвался Гарри. Это, скорее всего, была причина, по которой Загадка находил с ним общий язык, в отличие от остальных. Колено Загадки скользнуло между его ног, и Гарри всерьез задумался о том, чтобы жестко его оттолкнуть. Потому что, несмотря на схожесть во внешности, Загадка не был тенью и дымом, как Монстр. — Вроде того, — согласился тот, его дыхание оседало на губах Гарри. Он смутно вспомнил, что Прошлое тоже пытался его убить. На всякий случай, он прижал ладонь ко рту Загадки. В его собственном было невыносимо сухо. Но, хотя Загадка явно шел по пути эмоций в убийстве, он не делал это также, как Монстр, верно? Если Загадке захочется говорить, то ему придется отступить, чтобы ладонь Гарри уже не прижималась к его губам. Он не был слаб, у него были преимущества. Он не сунулся во все это, чтобы быть жертвой, и отказывался становиться ею сейчас. — Ты не убьешь меня, Том, — все равно сказал вслух он. Чтобы обезопасить себя. Загадка поднял брови, но спустя мгновение все же отступил. — О-о, у меня мурашки по спине, когда ты произносишь это имя. Как будто кто-то прошелся по моей могиле. И правда, отражение Монстра. Загадка насмешливо улыбнулся, словно читая его мысли. Интересно, было ли это проверкой? Слишком легко. Но, помни, жертва: все с ценой, Для поцелуев есть срок свой. Гермиона говорила, что за каждый ход в игре есть своя цена. — Ты уже знаешь, по словам Монстра, мы оба не убиваем людей. — Да, вы осушаете их, что, конечно, намного лучше. Они молча смотрели друг на друга, пока в комнату постепенно возвращался солнечный свет и день, как прежде. — Мой отец получил быструю и безболезненную смерть. Но мне бы хотелось его осушить. Опустошить, увидеть в его разуме, почему он так поступил. Другая часть меня хотела разорвать его на кусочки, чтобы он почувствовал ту боль, которую испытывали мы, — Голос Загадки снова был тихим, на удивление ровным. Это многое объясняло, особенно методы убийств. И он мог примерно предположить, чего не хватало кому-то из частей. Чудовище хотел сердце. Монстр хотел душу. Прошлое хотел друга, Пророчество — будущее. Он не был уверен в том, что нужно Загадке или Безымянному. Если, конечно, Безымянному не нужно было имя — но его слишком часто предупреждали об опасности этого. А что насчет вопросов и ответов… В этом доме было слишком много загадок, чтобы он легко смог понять эту. Он мог предположить, что если бы пошел в неправильном порядке, то уже был бы мертв. Уже что-то. Гарри сглотнул. — Мне кажется, — начал он осторожно. — что каждому из вас нужно что-то свое от жертвы. Сердца… души… Чего хочешь ты? Губы Загадки дрогнули. — Разве не очевидно? Я существо вопросов и ответов. Я хочу твой разум. Твои мысли. — Если это считается, то последнее время я думаю лишь о вас, — попробовал Гарри. Загадка снова рассмеялся, мгновенно оказываясь рядом. Он не мерцал, появляясь и исчезая, как Монстр, но был быстр. — Разве не так ты любишь кого-то, Гарри? — чертово существо прошептало ему. — Разумом, телом и душой? — Зависит от вида любви. Я в этом не эксперт, — Он отказывался отвлекаться, пусть и его сердце словно собиралось выскочить из груди. В этот раз, одна ладонь Загадки прижалась к его бедру, длинные пальцы другой скользнули под ткань его рубашки, медленно поглаживая выступающие ребра. — Хотя, — добавил он. — как то, что ты лапаешь меня, относится к моему разуму? — Мозг состоит из нервов и реагирует на стимулы, которые очень даже физические, — Загадка удержал его взгляд. — Твой разум связан с тем, что я вижу, как мое прикосновение заставляет твои зрачки расширяться, а мурашки бежать по коже. Это зачаровывает. У тебя такое выразительное лицо. Он не смутится. Он не… — А теперь ты покраснел. Черт побери. Гарри зарычал и шлепнул по руке этого адского ублюдка. Это не решало проблему. Он не двигался вперед, а ходил кругами. Конечно, порой информативными кругами, но все равно кругами. — Ты такой мудак. Это было до жути красноречиво, но зато четко отражало его чувства. — И ты все равно краснеешь. — Я не краснею! — Ты всегда смущаешься, когда кто-то приближается, или я особенный случай? — Он не протянул руки, чтобы снова к нему прикоснуться, но держал их так близко, что разницы не чувствовалось. Гарри мог почувствовать его тепло и запах, напоминающий акрил. Он обжег Загадку взглядом, едва ли дыша. Дыхание Загадки коснулось его щеки, когда он навис над ним. Гарри вздернул подбородок. — Учитывая шансы, что ты в любую секунду можешь меня убить, я бы сказал, что это не смущение, а… чувство самосохранения. — А у тебя его ведь так много, — насмешливо отозвался Загадка. — Ты сам вызвался на это. Ты жалуешься, что это было не твоим решением, но ты выбрал это куда осознанней, чем я, Гарри. Его бесило то, как Загадка произносил его имя. Он начал понимать, почему нужно быть осторожным с именами — потому что это не было лишь словом, это походило на то, что обращались ко всей его душе. И та словно дрожала, откликаясь самой сутью, словно все его стены, вся броня были уничтожены, словно он был оставлен обнаженным и беззащитным под пронзительным взглядом. — Я не знал, что подписываюсь на это. Загадка сощурил глаза. — Нет, ты думал, что подписываешься на… казнь. Кажется, правильного ответа не было. Гарри отвел взгляд. — Предполагаю, ты не можешь сказать, что мне нужно сделать, чтобы открыть следующий шаг? — Для ответа… — Я в курсе, — Гарри поморщился, обрывая знакомый напев. — Если честно, вы все самые отвратительные помощники, которых я когда-либо встречал. Можно даже подумать, что вы не хотите снять проклятье. — Какой твой следующий шаг, после? — Я… Что? — Гарри моргнул. — Куда ты пойдешь? И кого хочешь открыть, чисто ради интереса? — Явно следующего. — И кто это, на твой взгляд? — Загадка поднял брови. — Безымянный? Пророчество? В твоем птичьем гнезде явно должны быть мозги, я в этом уверен. Гарри сосредоточился на раздумьях, вместо того, чтобы обидеться. Первый он — в конце близнец. Прошлое был первым, значит можно было хотя бы заключить, что Пророчество должен стать последним, учитывая, по внешности, что они были в паре. Так… Прошлое, потом Загадка. Пророчество — последним. Это оставляло Безымянного, Чудовище и Монстра. Хотя он не был уверен, считались ли Чудовище и Монстр, учитывая, что они не были картинами, и он мог говорить с ними ночью и днем без проблем. Сложно было не говорить. Он чувствовал на себе спокойный взгляд Загадки. Это раздражающе отвлекало. Ну, если «для ответа — вопрос знай» означало Загадку, то «маску лишь тогда снимай» явно относилось к следующему. Кто больше всего походил на маску? Чудовище, потому что не хотел, чтобы его видели? Безымянный, чье имя было тайной, которую нельзя говорить? Он не думал, что это Монстр. Монстр был тем, кто сразу исключался. Он явно не был тем, с кого нужно было снять маску. Итак, Чудовище или Безымянный? Конечно, он мог просто спросить Монстра о том, что нужно делать — но не был уверен, сколько еще ему осталось из того, чем можно расплатиться, учитывая, что он уже наобещал, и это явно не зачтется за то, чтобы пройти суд Загадки. У него все еще было все его прошлое: первая любовь, первый раз, когда он увидел лица родителей, последнее воспоминание о Джинни, и все то, что могло заинтересовать Монстра. Он просто… не хотел их отдавать. Но какой вопрос он задаст о Чудовище или Монстре? Ему много что хотелось узнать о них обоих, но если это был какой-то магический вопрос, то ничего не приходило в голову. Вопрос должен быть связан с Загадкой? Если он был тем, с кем нужно столкнуться? Гарри понятия не имел. И это уже начинало действительно бесить. Кто бы не решил, что он «избранный», или кто там еще, тот был явно не в своем уме. Он и Том Риддл? На какой основе у них вообще были возможны любая значимая связь, не говоря уже об истинной любви? Не то, чтобы у него было время на разговоры о жизненных идеологиях, когда он был слишком занят пытаясь, черт возьми, не умереть. Меропа Гонт была чокнутой. Неожиданно ему в голову пришла мысль. — Стоп… Ты сказал, Безымянный или Пророчество. То есть, это не Чудовище или Монстр? Загадка не отводил взгляда. Гарри улыбнулся. Безымянный. — Как ты назовешь Безымянного? — тихо пробормотал он сам себе. — Ты так и не ответил на этот вопрос, Том. Загадка усмехнулся.

***

Чудовище явно не поверил своим глазам, когда увидел его. — О чем ты думал? — прошипел Волдеморт, поднимаясь со своего места, впервые уже ожидая его. Гарри внезапно понял, что не появился на завтраке. Он был слишком занят всем остальным. Желудок протестующе завыл. — Глупый ребенок. Гарри помотал головой. — Предполагаю, ты говоришь про Монстра? С того момента, как он заключил сделку, словно вечность прошла, пусть это и было в предыдущую ночь. Он сел, и Чудовище тут же сжал его подбородок, изучая его лицо. Боже, он слишком устал для всего этого. Недостаточно было жить с одним психом, о нет, у него их должно быть целых шесть. Гарри подавил вздох при мысли о том, что сегодня он явно будет очень мало спать, в лучшем случае. Ну, хотя бы он немного продвинулся. Или сегодня он узнает, правильно ли задал вопрос. Хотя бы, он выбрался живым из картины Загадки. — Конечно, это имеет отношение к этому уродству, — сказал Волдеморт, садясь на место. — Я знаю, что ты не идиот, хотя, признаю, я понятия не имею, что могло тебя толкнуть на такую глупую сделку с этим… с этим существом! — Да ладно, Волдеморт. — Он положил себе немного курицы. — Он не так плох. Чудовище мрачно посмотрел на него. Гарри подавил мстительную улыбку. Он знал, что эта иррациональная одержимость «их жертвой» у частей не принесет ему ничего хорошего, но не мог удержаться от игр на их явной нелюбви друг к другу. Хоть чуть-чуть. — Он хуже всех, кого ты знаешь. — Вау, да ты очень себя не любишь. Нож пролетел совсем близко от его головы, и Гарри замер, резко поднимая взгляд. Видимо, этот комментарий был перебором. Волдеморт сжал губы в тонкую нить. — Не знаю, на какой финал ты нацелен, но могу точно сказать, что Пророчество… — О, да что он сделает, расплачется из-за потерянных игрушек? Пока никто не освободил его из цепей, все мы в безопасности. Возвращайся к роли няньки, Чудовище. Гарри резко повернулся, и — и в столовую не торопясь зашел Загадка, и… как? Это… Это точно был Загадка, не Монстр, и как это могло произойти, и… Дверь покрепче запирай, Роз шипы не забывай. Черт, что он натворил?