Поцелуем проклят (Kisses Cursed)

— Нет! — раздался крик Монстра. Ноги подкосились от боли, которая огнем обожгла все внутри. Если бы Монстр все еще не держал его, он бы точно упал. Словно все нервные окончания раз за разом пропускали через мясорубку, не давая и секунды передышки. Лишь тонкие лезвия, скользящие по венам. Тени Монстра обхватили его плотнее, утягивая назад. Но было уже слишком поздно — голова кружилась так сильно, что он едва ли видел. Безымянный двоился в глазах. Прошлое смотрел на них со своей картины, распахнув глаза, прижав ладони к полотну, словно надеялся дотянуться до него. Опасайся проклятья поцелуем. Алый взгляд обжигал, пока Гарри пытался сморгнуть слезы, поцелуй все еще словно покалывал губы. — Вол… — начал было он, но ладонь зажала его рот, а Безымянный цыкнул. — Не заставляй меня использовать кляп, Жертва. Тебе и без того будет сложно дышать, — Безымянный бросил взгляд на Монстра. — Конечно, если только уродец не решит помочь тебе. Помочь ему?.. — Он может забрать все, что с тобой случилось с того момента, как ты заключил сделку, — напомнил Безымянный с явно-слишком-мрачным удовлетворением. — Включая этот поцелуй. Забрать и поглотить. Хотя, конечно, такое сильное проклятье, как неудавшийся поцелуй истинной любви… Так вот что это было. — Оно подействует на меня также, как на него, — прорычал Монстр, сверля взглядом Сам-Знаешь-Кого. Гарри не видел лица Безымянного в темноте, и у него и так с трудом получалось понимать их разговор — они оба явно знали, что происходит, в отличие от него. И боль не исчезала. Вместо этого она росла, растекаясь по всему телу, как будто заменяя кровь. — Это твой выбор, — отозвался Безымянный без особого сочувствия. — Какой есть. Ты можешь остаться и вылечить его, зная, что с тобой случится, если тебя здесь застанет рассвет. Или… ты можешь обменять его. Отказаться, отдать мне жертву и я позволю тебе покинуть мои владения невредимым. Голова раскалывалась. Гарри повернулся, чтобы посмотреть на Монстра в свете картины, сердце бешено билось в груди, и тени, удерживающие его, отшатнулись, словно обожжённые. Он упал на колени, стараясь не чувствовать себя преданным. — Том… — Гарри сжал губы. Монстр повернулся к нему, на долгую секунду. Он не знал, что Безымянный собирался сделать с ним, но если его боялся даже Монстр, вряд ли это будет спокойная ночь за дружеской беседой. Но в повисшей тишине он понял, что не может рассчитывать на Монстра. Приказать, обратившись по имени — возможно, но… — Вперед, — выплюнул он. — Мы оба знаем, что ты не выберешь меня. Монстр скользнул черным языком по губам, на его лице ничего не отразилось. — Ты пошел в картину, чтобы спасти меня. Мне не хотелось бы оскорбить или потратить твою благородную жертву. Гарри зажмурился. — Хватит болтать. Серьезно. Иди. Или я убью тебя сам, и к черту проклятье и спасение. Безымянный хохотнул. Монстр смотрел на него еще секунду — может, наслаждаясь видом агонии, кто его поймет, — прежде чем опуститься рядом. Гарри не надеялся, но на одно глупое мгновение, с до слез разрывающей его на части болью, что-то до ужаса похоже на надежду дало росток. — Я вернусь за тобой, Гарри Поттер. Так или иначе. В отличие от некоторых, — он бросил острый, больше похожий на браваду, взгляд на Безымянного. — Я знаю, что настоящая принадлежность определяется не словами, которые можно переиначить или забыть. — Не старайся, — холодно отозвался Гарри. Уже было плевать, обидит он этого ублюдка или нет. Выражение лица Монстра осыпалось осколками, он поднялся, тени вокруг заклубились. — Я отказываюсь от своего права на жертву. И он ушел. Гарри обмяк на пол, зная, что Безымянный все еще стоял над ним, не сводя с него глаз. Прошлое тоже исчез, без сомнения из-за того, что к нему пришел Монстр. Гарри мстительно понадеялся, что Пророчество будет пытать Монстра, пока тот в картине, но это, и правда, сведет его жертву к нулю. Он вздрогнул, выгибаясь, дыхание перехватило. Словно что-то сжало его горло, хотя когда он поднял руку к шее, пытаясь сделать слабые вдохи, все было как обычно. — Ну, — рыкнул он. — Чего ждешь? Закончи работу. Безымянный не сводил с него взгляда — как будто изучал, хотя это было невозможно. Безымянный же не видел, верно? Даже если он смотрел на него, словно василиск. Тот приблизился к нему, скользнул пальцами по волосам, по чертам лица, словно узнавая. — Мне не нужно ничего заканчивать. Все происходит само, жертва. Тебе нужно было заговорить раньше, а не оставаться с этим отребьем. У него нет преданности к кому-то, даже к тем, кого он считает своим. Гарри фыркнул, почему-то не удивленный тем, что это снова превращалось в соревнование между частями. — Прошлое превратит меня в куклу, если я останусь в его картине. Монстр осушит мои воспоминания и душу, Загадка — мой разум, Чудовище порвет на части. А что сделаешь ты? Чего ты желаешь? Безымянный был отражением Чудовища, не считая того, что Гарри нельзя было называть его — ну или не следовало. Но что-то должно было поддерживать его жизнь? — Ты не дашь мне того, чего я хочу. — Я жертва, — сухо сказал Гарри. — То, что я как раз-таки это могу, и есть смысл… — Я не хочу, — холодно прервал его Безымянный, убирая руку. — Мне просто интересно, как много предложат другие, чтобы забрать тебя. Сердце Гарри упало. — Вряд ли много, если судить по Монстру. Так что, так себе ход с твоей стороны. Безымянный лишь хмыкнул, улыбнувшись. — Посмотрим. Думаю, несмотря ни на что, я знаю их немного лучше, чем ты, — что-то промелькнуло в его лице. Гарри заставил себя встать, хотя мир все еще тошнотворно кружился вокруг. — Монстр предположил, что ты та часть, которая… создала другие. Включая Пророчество? — Умный мальчишка. — Но теперь ты заперт в картине, которую контролирует Пророчество. Безымянный помрачнел, мгновенно сжал его горло. Гарри не дернулся. Что он сделает из того, что он уже не испытал? — Ты хочешь вернуть контроль, — прохрипел он настойчиво. — Но не хочешь, чтобы он был свободен. Ты хочешь оставить его в цепях, — Гарри ухватился за ледяные пальцы вокруг горла. — Ты не хочешь, чтобы я снял проклятье. — Со мной, здесь, ты не сможешь попасть в еще большие неприятности. Ты даже видеть не можешь, чего уж говорить о том, чтобы что-то замышлять, — сказал Безымянный. — Даже жаль, ты был довольно занятным. — Замышлять? — прошипел Гарри, перед глазами замелькали черные точки. — В этом доме дохрена замыслов и без меня! — Ты по своему желанию нашел дорогу в мои владения. Я не люблю нарушителей границ… Могу убить тебя лишь за это. — Обмен тогда выйдет так себе. И скоро восход. Я могу уйти, когда тебя не будет! Безымянный уронил его на пол. Гарри закашлялся, потирая горло, сжав зубы. — Даже если сбежишь, это не освободит тебя от проклятья. Тебе безопасней здесь. — Откуда тебе знать? — выдавил Гарри. Безымянный не выглядел безопасным — по его вине Гарри умирал из-за поцелуя, не говоря уже о том, что было сложно понять, на что тот способен. Побеги снова начали оплетать его, удерживая. Безымянный исчез, так как наконец отвел взгляд и растворился в тенях. — Потому что я не собираюсь отдавать тебя Пророчеству. И в ответ на все вопросы Гарри была лишь тишина.

***

Он оцепенело посмотрел на картину, когда слабый солнечный свет скользнул по лицу, пробуждая от тяжелого сна. Наверное, если бы хватало сил, он был бы поражен, но сейчас едва ли удивился. Побеги исчезли ночью. Боль — нет. — Эвридика, верно? —  Гарри устало улыбнулся. На него смотрели его собственные зеленые глаза. Моложе, чем он сам, ребенок — и это не должно было удивлять. Взгляд приковывало другое. Кожа мальчика была наполовину превращена в камень, его левая рука, плечо и горло стали частью стены за ним, одна нога вросла в камень пола, и вокруг расцветали розы и пробивалась трава. — Тебе нужно выбираться из картины, — тихо сказал мальчик. — Тебе нельзя становиться частью дома, — он посмотрел на камень вокруг себя. Тело все еще пульсировало от боли, словно что-то разрывало его когтями. — И остальной дом куда безопасней, — фыркнул Гарри. — И я не знаю, там ли еще Загадка, но этот ублюдок последнее время не слишком мне помогает. Ты мог бы меня пропустить? Почему Гермиона сказала опасаться Эвридики? Если нельзя верить самому себе, то кому можно? — Сейчас еще слишком рано, чтобы ты захотел мною воспользоваться. И вряд ли такой момент вообще когда-нибудь наступит. Цена может оказаться больше, чем ты сможешь предложить. Тебе стоит волноваться о Жертве. Он покажет тебе суть того, что с тобой происходит. Проклятого поцелуя. Верно, картина в комнате Загадки. И все же… Если Эвридика был отражением того, ради чего Орфей вернулся, и, может, его связи с Джинни, так как он начал это все чтобы спасти её… Почему на картине был он? А не она? — Что за цена? — На этот вопрос, хотя бы, они всегда отвечали. — Ты знаешь историю. Обернуться — значит обратиться в камень. Ты станешь фундаментом дома, будешь привязан к нему, как и все мы. Стены сделаны из мертвых. Ты не сможешь уйти. У каждой картины своя роль. Загадка ответит на твои вопросы. Прошлое расскажет о прошлом проклятья, своем прошлом, и приведет тебя к возможному совместному будущему, как и Пророчество. — А Безымянный? — Он создал части, как тебе известно. Он может снова их объединить. Конечно, понадобится… его убедить. Ни он, ни Чудовище не особо хотят, чтобы проклятье было сломано. Иметь сердце — больно, а смерть — величайший людской страх. Гарри распахнул глаза, осознавая. Чудовище не хотел снимать проклятье из-за того, что придется стать единым целым, но Пророчество заставлял его помогать. Монстр… Кто вообще знал, что нужно было Монстру и Загадке. Может, снять его? Или распространить тьму? — А ты? — спросил он. — Жертва — это твое будущее, вечное. Он показывает то, что происходит с тобой сейчас, и что произойдет в зависимости от твоих планов. Я — то, что ты уже сделал. И я — возможность сделать что-то снова. Это зацепило. — Я могу что-то переделать? Что угодно? — Сейчас, когда каждый дюйм горел от боли, прыжок в чертову картину за чертовым Монстром был тем, что он бы с огромной радостью отменил. — Как это работает, если я превращусь в камень? — Зависит от того, изменит ли твоя попытка что-то или нет. Всегда есть последствия. Сердце словно готово было сломать ребра. Он сделал шаг, второй, под взглядом Эвридики. — Или… ты можешь просто смотреть, — тихо предложил тот. — Заморозить себя в воспоминании и позволить миру вокруг разрушиться. Любом воспоминании. Ты же не помнишь маму и папу, верно? Я помню. Я могу показать тебе и это, если захочешь. В его душе поднялась глухая тоска, как будто готовая разорвать его изнутри, так мало места ей было. Ноги и руки дрожали, боль не исчезала. Все показалось серым и сухим, как будто даже его кости потеряли волю к жизни. Загадка появился из ниоткуда. — Держись подальше, — прошипел он, грубо дергая Гарри назад. — Если хочешь когда-нибудь уйти, тебе нельзя оборачиваться. — А я думал, что план состоял в том, что я все равно никуда не уйду, — простонал Гарри. — Или Пророчество не может пережить то, что я умру на своих условиях? Это было похоже на смерть. Неудавшийся поцелуй был словно яд в венах, что-то, что погружало его в огонь и лед. Хватка Загадки стала крепче. — Я тебя не отпущу. — Ты знаешь, где найти меня, Гарри. И на секунду, когда он обернулся на улыбающуюся картину, он мог поклясться, что зелень глаз сменилась красным.

***

После слов Эвридики, Гарри ожидал, что Жертва будет выглядеть иначе, но правда была словно пощечина. Шипы и розы уже не были короной — они окружили его горло. Проникали в кожу, пронизывали вены, чтобы проклюнуться из запястий и снова обернуться, подобно наручникам, вокруг них. Его ноги, его тело — все было разорвано, и самая большая роза была вокруг его сердца. Та словно удерживала его биение, расцвечивала картину и его кожу кровью, прижимая к стене, и его поза отдаленно напоминала позу Пророчества в детской. Ноги почти подкосились, пока он смотрел в ужасе. Раньше картина показывала то, что он не чувствовал. Но сейчас боль была такой, словно шипы и правда были в его венах, душили его изнутри, пока розы цвели с кровавой яркостью, так непохожей на увядшие лепестки розы Чудовища. Загадка удержал его, увлекая дальше. — Я не могу это исправить, — пробормотал он, наклоняясь над ним, когда уложил в кровать, скользя пальцами по его лицу. — Но я могу унять боль. Боль, удовольствие… Это все в мозгу. Отдай мне свой разум, Гарри, и вся боль исчезнет. — Катись к чертям, — прохрипел Гарри. — Если бы ты не запер Монстра здесь, ничего бы не случилось. Где вообще этот ублюдок? Все вокруг словно стиралось, мир вокруг тошнотворно кружился. Ему хотелось зарыться с головой в приятные прохладные простыни и никогда не подниматься. Но у него было слишком много дел. Он с трудом сел, и Загадка твердо прижал ладонь к его груди, укладывая обратно. Не в первый раз Гарри почувствовал острый всплеск страха. — Том, — начал он. — Я просто хочу увидеть, — протянул Загадка и запустил пальцы в его волосы, перебирая. Гарри подозревал, что этот ублюдок впился бы в мозг, если бы мог. Изучал бы все нервные окончания, играл с ними, как со струнами скрипки. — Пожалуйста, дай мне увидеть, Гарри. Почему ты так поступаешь с собой? — Я? — выплюнул Гарри. — Безымянный сам меня поцеловал! — Но зачем ты отправился в картину за Монстром? Ты, вроде, не рвался умереть, но учитывая явный комплекс героя, я уже начинаю в этом сомневаться. — Я не могу снять проклятье если вы убьете друг друга и будет не хватать кусков пазла, — прошипел Гарри, во рту внезапно стало сухо. — Вот и все. Загадка склонил голову к плечу. — Ты не в силах перемещаться сам. Если ты останешься в картине достаточно долго, ты станешь как я, — прошептал он. — Я просто могу подождать, если не дашь то, что я хочу. Ладно. Хватит. Точно хватит. — Ты думаешь, любовь так работает? — воскликнул Гарри и резко сел, наплевав на боль, тяжело дыша и Загадка отодвинулся. — Ты не можешь заставить кого-то любить тебя. Ты не можешь заставить дружить с тобой! Или дать тебе что-то, если хочешь, чтобы это имело значение. Загадка пораженно смотрел на него. Гарри сжал кулаки. — Хочешь знать, о чем я думаю? — Гарри придвинулся к нему, чувствуя странную иронию в том, что Загадка и правда попытался отползти подальше, прежде, чем остановил себя. — Почему просто не спросишь? Почему ты просто не попытаешься подумать о ком-то, кто не ты? — Когда кто-то любит тебя, они принадлежат тебе — телом, душой, разумом, — начал Загадка. Гарри издал едкий звук, который рассыпался об отчаянное недоверие. — Ты думаешь, что если будешь обладать моим разумом, то я полюблю тебя? — На самом деле, это было трагично. — Это так же глупо, как мысль Чудовища о том, что ему нужно и правда съесть мое сердце. — Гарри… — Нет, серьезно, — Гарри ухватился за спинку кровати для баланса. — Объясни мне. Что за хрень у вас в голове? Загадка долго молчал, яростно смотря на него. — Если твой разум станет моим, все твои мысли будут обо мне. Только обо мне, полные восхищения. Ты не… — Не? — надавил Гарри уже немного мягче, нахмурившись. Голова пульсировала. — Если я владею твоими мыслями, ты не осудишь нас и не уйдешь. Думаешь, мы не видим, с каким отвращением ты смотришь на нас? Как ты считаешь нас приговоренными, как и все остальные? Повисла звенящая тишина. Гарри открыл рот, чтобы сказать что-то, но не смог. Вздохнул. Он очень ярко вспомнил Прошлое, пусть и, учитывая все, что он знал о частях и том, что они были целым, это не должно было удивлять. Та же проблема под разными углами. Тот же человек, разбитый. — Иди сюда. — Что? Гарри нетерпеливо махнул ему и потом устало обнял этого идиота, потому что сейчас ему было слишком больно, чтобы вести этот безумный разговор. Загадка сначала напрягся, но он упрямо не выпускал его, и дождался, пока тот расслабится. Он не думал, что в этот раз легко обойдется объятиями. Загадка был связан мыслями. Разумом и интеллектом. — Я не буду смотреть на вас, как на приговоренных, — сказал Гарри. — Но вы не можете заставить меня любить вас. — Вообще-то, по этому утверждению было иссле… — Заткнись, — фыркнул Гарри. — Не можете. Не по-настоящему. Любовь требует выбора, не силы. Хотя о вас много говорит, что все вы смотрите на любовь как на то, чтобы забрать или поглотить что-то от меня. Не говорю, что это не какая-то форма любви, но тебе не кажется, что есть причина, по которой пророчество и проклятье твоей матери основывается на добровольной жертве, а не забранной? — Моя мать была глупа. Достаточно посмотреть на то, кого она выбрала в мужья. — Забавно, на что мы идем ради тех, о ком заботимся, — сухо сказал Гарри. Загадка посмотрел на него. — Тогда ты сделаешь это ради меня? Дашь мне свои мысли? — У тебя одна извилина в голове, — Гарри подавил раздражение. — Это называется разговор, ты, переросшая капля краски! Именно так делятся мыслями. Ты говоришь. Начинаешь доверять друг другу и пускаешь в свою голову. — Звучит слишком опасно, — пробормотал Загадка. — Кто знает, что ты там сделаешь. — Ты… — нет. Гарри уже знал, что Загадка не шутит. Было почти смешно, потому что его внутренности словно разрывало, и в этом состоянии он мало что мог сделать. — И как я должен пустить тебя к себе, если ты отказываешь мне в том же? — Что?  Нет, вся суть же в том, что ты должен полюбить меня… Иногда Гарри не знал, что и думать. Но он лежал на кровати, пальцы Загадки скользили в его волосах, на стене висел портрет Жертвы… и Загадка начал говорить.

***

Когда Гарри снова проснулся — не уверенный в том, когда именно потерял сознание, он был на своей кровати, и за окном была ночь. Рядом с кроватью стояли тарелки с едой, вода и вино. Он сел, боль внутри все еще была настойчивой. Безымянный молча смотрел на него. Желчь царапала горло. — Что… случилось? — спросил он. — Загадка вытащил тебя из картины, — подсказал Безымянный. — Он и Чудовище тошнотворно хорошо ухаживали за тобой. Но ты, конечно, все еще умираешь… Гарри моргнул. — Они… ухаживали за мной? Я потерял сознание? — Из тебя сейчас выдавливают жизнь. Конечно, ты потерял сознание. — Его голос был тихим. — И, конечно, они приходили. Они предпочтут, чтобы ты страдал от тысячи агоний, лишь бы не достался кому-то еще — включая, конечно, смерть. Гарри смотрел на него. — Ты не так рад, как я думал. От того, что я умираю. Учитывая, что ты считаешь всех идиотами за попытки выиграть в этой игре. — Я не хочу, чтобы проклятье было снято, — согласился Безымянный. — И ты этому мешаешь. То есть… Он хотел, чтобы он умер? — Ну видимо нет. Монстр забрал мое будущее, — пробормотал Гарри. — Монстр хочет, чтобы пророчество сняли. Он не хочет, чтобы Пророчество был свободен. И как ты мог понять, это… на удивление связано. — Не уверен, что понимаю. — Поразительно. Неповторимо. Ты понимаешь так много, что я просто не могу осознать, как такие сложности могут тебя запутать. Гарри бросил на него злой взгляд. — Я умираю. Отвали. Это твоя вина. — Если следовать логике осколков, если у Монстра есть твое будущее, он может его контролировать. Если он контролирует будущее Жертвы, он контролирует результат. По мнению большинства. Детская логика, но Пророчество ребенок, верно? Гарри нахмурился, не зная, что и думать. Хотя его внезапно озарило. — Ты отвечаешь на мои вопросы. — Как проницательно с твоей стороны. — Я думал, только Загадка может это делать, — сердце словно было готово выпрыгнуть из груди. Фантомное воспоминание о пальцах Загадки в его волосах, жидком баритоне в ушах, когда тот просто говорил. Говорил… Говорить означало разделить мозг и мысли, и разум. Он распахнул глаза. — Лучше поспешить, жертва, — сказал Безымянный. — Еще четверо, но ты умрешь до конца месяца. Поцелуй истинной любви твой лучший шанс. Без Монстра, это единственное, что тебя спасет. Боже, он был обречен.