«Сумасшедший»

- Знаешь ли ты, что для полной уверенности надо сначала посмотреть, а потом уже согласиться? Они говорили, а я не верил. Не верил, понимаешь? Я хотел посмотреть на то, про что говорили чужие гадкие языки. Их сплетни роем разлетались по всему зданию, заставляя кипеть от злости. Они шипели в самую душу, пробираясь своими гадкими, почерневшими от гнили пальцами и сжимали детское, беспомощное сердце, которое впоследствии отказывалось отбивать свои законные удары, отнимая у человека право на жизнь. Ты такой глупый, раз думаешь, что тебя ничего не касается. Ох, ещё как касается! Ты же одна из марионеток социума! Ты же зависим от чужого мнения! Дурак! - К чему ты это ведешь? Лично я могу и поверить на слово, достаточно лишь знать источник этих знаний. И я не марионетка. - Да, точно. Ты не марионетка, ты один из кукловодов. Говоришь со мной так непринужденно и в то же время ждешь, что я сам распахнусь. Слушай, а я уже говорил, что ты дурак? - Говорил, но, зная тебя, я не воспринимаю это как оскорбление. - Ну и правильно. Расскажи мне, о чем ты молчишь? - Как я могу рассказать тебе это? Где логика? - А зачем тебе логика? - Я, вообще-то, как и все нормальные люди, подчиняюсь логике. - Ох, сейчас ты так тонко это подметил! - Что именно? - Что ты, как и все. Ночная смена никогда мне не нравилась, потому что некоторые, как с цепи срывались. Они кричали, бились в истерике, а кто-то и вовсе давился пеной изо рта, стараясь унять болезненные спазмы. Хоть я и работаю психиатром, но, иногда, друзья меня просят подменить их, потому что девушки, видите ли, не умеют хранить верность и не будут сидеть дома, скучая по своим парням, пока они проводят бурные ночки в психбольнице. Медленно подойдя к одной из палат, я осторожно приоткрыл дверь и прошел внутрь, наглухо запирая за собой железную подругу, которая была и защитой, и верным слушателем потаенных, немного бредовых, бесед. Освещение было слабым, лампочка тихо жужжала и постоянно мелькала, поэтому глазам стало немного непривычно. Моргнув пару раз, я осмотрел палату и увидел Кибома, который опять сидел в своем излюбленном углу. - Малыш, - тихо зову я и встречаюсь с его испуганным взглядом, который в эту же секунду становится совсем другим. Он расслабляется и счастливо, но немного по-детски улыбается. Встав на четвереньки, парень медленно начинает ползти ко мне, немного прогибаясь в спине, словно кот. Подползя к моим ногам, он поджимает под себя обе ноги и немного выпрямляется, но на ноги не поднимается. - Ты пришел, - тихо шепчет он и вновь улыбается. - Ну же, - он слегка дергает меня за штанину и мурлычет. - Садись? Садись рядышком? Ну же! - из его горла вырывается болезненный хрип, и он начинает быстро и кротко дышать. Кажется, у него начинается истерика. - Почему ты стоишь? - он поднимает на меня колкий взгляд кошачьих, но таких прекрасных глаз. - Почему ты? Почему?! Чуть тряхнув ногой, освобождаю себя от его хватки и медленно его обхожу, направляясь прямиком к кровати. Он напрягается, выпрямляясь ровной стрункой, и прижимает руки к груди. Его глаза слезятся, а все тело бросает в дрожь. Он с силой сжимает свое горло руками, заглушая физической болью только ему понятные страдания. Подойдя к кровати и присев на нее, легонько хлопаю по белой простыне ладонью и мягко улыбаюсь. - Иди сюда, малыш. Вздрогнув, блондин поворачивается ко мне в пол оборота и, вытерев бегущие крупными капельками дорожки слез со щек, опять ползет ко мне на четвереньках. Оказавшись подле моих ног, он, как верный щенок, глядит на хозяина, дожидаясь следующей команды. - Залезай, чего же ты медлишь? - склонив голову в бок, я оценивающим, но очень нежным взглядом пробегаюсь по любимому лицу, отмечая его худобу. Черты лица у него стали резче, а кожа стала почти прозрачной, но это так привлекает. Кивнув, он залез на кровать с ногами и, взяв мою руку в свои хрупкие ладони, преподнес к своим губам, чуть на неё дыша. - А я думал, - едва слышно начал он. - Я думал, что ты меня разлюбил, - скрежет зубов тихим шуршанием донесся до моих ушей. Господи, он как дите малое. Хотя, по сути, он и есть ребенок. - Когда ты обошел меня, я готов был завыть от страха, а ты всего лишь сел на кровать! - он громко рассмеялся и едва ощутимо коснулся своими пухлыми, но обветренными и потрескавшимися губами моей руки. - Не пугай меня так больше! Никогда не пугай! - Не буду, - улыбнувшись, произнес я. - Сделай мне приятно? - прошу я его с тихой мольбой в голосе. - Приятно? - повторив это слово, он как будто попробовал его на вкус, чуть причмокивая губами. - Ах, приятно! Да, да, конечно! - он резко отпускает мою руку и начинает остервенело расстегивать больничную рубашку, тихо шипя сквозь зубы. - Для тебя и только для тебя! - он поднимает на меня заполненные слезами глаза и улыбается так чисто, я бы даже сказал, невинно. - Для тебя, - расправившись наконец-то с ненужной тряпкой, он откинул её в сторону и, приподнявшись, начал развязывать веревку на плотных белых штанах. - Для тебя, - повторяет он и резко замирает. Икнув, он медленно подносит худые, подрагивающие руки к груди и закрывает ими свое лицо. - Джонхен, я так тебя люблю, а ты любишь меня? - Я люблю тебя. - Правда? - тихо спрашивает он и его руки обвисают вниз, он чуть запрокидывает голову и тяжело дышит. - И я люблю тебя. Мы оба влюблены до омерзения. Когда ты улыбаешься, кто-то скребет мою душу, вырывая изнутри органы. Кровотечение. Внутреннее кровотечение ведь опасное! - кричит он, а после замолкает, изящной дугой прогибаясь в спине и падая на кровать, сгибая ноги в коленях. - Трахни меня? - Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? - Да. - Хорошо, но раньше ты говорил, что ненавидишь слово «трахаться», предпочитая ему выражение «заниматься любовью». Но теперь, - сняв с себя белый халат и отбросив его на пол, осторожно прикасаюсь руками к его животу, подцепляя пальцами края больничных штанов. - Теперь ты просишь меня трахнуть тебя, и я запутался. Объясни мне? - шепчу я и стягиваю ненужную тряпку. Он не сопротивляется, а наоборот, приподнимает бедра и помогает мне вызволить его тело из плена давящей и раздражающей одежды. - Не хочу, - бурчит он и, когда штаны полностью сняты и отброшены в сторону, он резко закидывает свою ногу мне на плечо и слегка надавливает, заставляя меня немного поморщиться. - А чего ты хочешь? - легонько проведя пальцем по его выпирающим ребрам, спросил я. Он настолько хрупок, что порой я побаиваюсь прикасаться к нему, но в тоже время, я обожаю это. Его ребра, словно струны гитары, которая с первых же аккордов подчинилась мне. Я никогда не любил музыку, но тело моего подопечного было именно музыкальным. - Я хочу быть нормальным. - Но ты и так нормальный. - Нет, я псих. - Думай, как знаешь, но для меня ты нормальный. - Я убью твою жену. - Зачем? - Только так я сделаю тебя полностью своим. - Ну, тогда... Убивай. - Джонхен! - вскрикивает он и до боли вцепляется в мои плечи, когда я ввожу в него один палец. Он так приятно сжимается изнутри, что мои губы невольно расплываются в глупой улыбке, а разум покидает мое осознание мира и связь с земным. - Джонхе-ен, - он медленно растягивает гласные и блаженно закатывает глаза. Мы уже не в первый раз занимаемся сексом, но Кибом воспринимает все как будто впервые. Он растянут и ему совсем не больно, даже если я погружу в него сразу три пальца, но он очень любит играть в невинность. Хотя, это и понятно, потому что такое слово как «невинность», подвластно только детям, а у него не было детства. У него были душевные муки и разного рода психологические травмы, а детства не было. - Сильнее! А-ах! Сильнее! Я-йа! А-аах! Л-ллюблю-у т-теб-бя! Обхватив мою талию ногами, Кибом двигал бедрами мне на встречу, создавая свой собственный ритм танца. Да, он называл наш секс танцем, но я до сих пор не понимаю, почему? - Я хочу станцевать с тобой. - Станцевать? - Да, в твою ночную смену, мы будем танцевать на моей кровати. Мы - это только ты и я. - Я не до конца понимаю, о чем ты. - Вот когда все уснут, приходи ко мне в палату и узнаешь, мой люби-имый доктор. Я старался двигаться размеренно, плавно, для того чтобы продлить сладкое удовольствие от тесноты родного тела. Мои глаза то и дело блуждали по его лицу, отмечая, что хоть его кожа и посерела от длительного принятия лекарств и нахождения здесь, но легкий румянец, который маленькой, еле заметной пленкой покрывающий его щеки, словно оживляет его. Толчок. И я ловлю его рваное дыхание на своих губах. Толчок. И он громко вскрикивает, словно от удара электрошокером. Толчок. И сладкий пик эйфории накрывает нас с головой, заставляя Кибома широко распахнуть глаза и приоткрыть рот в беззвучном крике. Последний толчок. И я одариваю его лицо невесомыми поцелуями, даря нужную ему ласку. И завтра все повторится снова. Блядский замкнутый круг.