this fu(cking)nny babbler

На улице было темно. Фонари мигали, не решаясь светить на побитый асфальт беспрерывно. Похолодало. Все-таки, и к нашему городу подобралась осень — мокрая и зябкая, с простудой и гнилыми листьями на земле. Я искренне ненавидел эту пору года, поскольку в первый же месяц слегал с какой-то гадкой болячкой и еще долго выкарабкивался из пропасти кашля и насморка по горе из таблеток и мерзко-сладких сиропов. Правда, было у такой погоды и преимущество — почувствовав её первые противные влажные дни, романтик с сигаретой в зубах и исписанным стихами блокнотом выбирался из недр моей души, отправляя все разумное мышление куда подальше. Поэтому осенью я часто витал в облаках и даже не думал опускаться на слишком непоэтичную землю. Так было и сейчас — я брел по дорожке, мимолетно замечая, что в кроссовках хлюпает вода из грязных луж. Пожалуй, мокрая обувь была единственным, на что я обращал хоть какую-то часть своего золотого внимания, и именно поэтому не придал значения тому, что сошел на проезжую часть — все равно здесь темно, грязно и пусто, никто никогда по таким дорогам не ездит. Конечно, мой мозг, как это и бывает во всяких банальных романах из библиотек, именно тогда ошибся, и спустя пару секунд мои глаза ослепил свет от фар. Знаете, говорят, мол, видишь опасность — тут же беги, но это было совсем не про меня. Я замер, понимая, что конечности решили помахать мне рукой, к сожалению, в переносном смысле, и сделать вид, что они умерли. Мое сердце, наверное, единственное, что хоть как-то шевелилось, хотя мне бы, конечно, было спокойней, если бы оно снизило количество ударов в секунду хотя бы раза в два. Я закрыл глаза и мое воображение тут же во всех красках передало картину аварии, меня, красивого, на асфальте, и испуганного водителя. Но всю идиллию и предсмертную исповедь богу, в которого я никогда в жизни не верил, прервал резкий рывок куда-то в сторону. Правда, на тот момент мне показалось, что это уже конечная станция, как говорится, выходите и не забывайте своих вещей. Именно поэтому я протянул руки и пробормотал каким-то чужим голосом: — Прости, господи, что никогда в тебя не верил, только не отправляй меня в ад. Я не хочу жариться в оливковом масле, — на что получил ответ, от которого пришел в себя: — Черти предпочитают подсолнечное масло, оно дешевле. — перед моими широко распахнутыми глазами предстал совсем не дедушка с бородой, и даже не мужчина с крыльями — только улыбающееся лицо моего соперника, конкурента и, в общем, первого, кто смел позариться на мое кафе. Нет, конечно, я почувствовал облегчение, что скорой и полиции не прийдется ехать в конец города в столь поздний вечер, чтобы отскребать меня от асфальта. Но тут же меня накрыла обида за то, что я тут так унижался, считая, что предстал перед высшим судом, а на самом деле, повис на руках человека, успевшего выбесить меня за две секунды времени. — Спасибо, — весьма вежливо сказал я и встал на до сих пор ватные ноги. — Да ладно, не стоит, — снова эта слишком яркая улыбка, от которой, я кажется ослепну на темной улице с поломанными фонарями. — Давай я проведу тебя, а то вдруг еще раз под машину кинешься. — Я не кидался! — меня захлестнула злоба и я топнул ногой, попадая прямо в лужу и обрызгивая себя вместе с парнем. — Все, не спорь, идем, — тот взял меня под руку, как какую-то сопливую девчонку в розовой юбке. — Меня, кстати, Хосок зовут. Я дернулся и прищурился, глядя на него, будто проверяя, подходит ли ему это имя, — он только улыбался мне снова и снова, будто это выражение лица было просто нарисовано на его коже, да так, что стереть невозможно. До дома мы шли молча, я — хлюпая водой в мокрых ботинках, он — разглядывая асфальт у себя под ногами и крепко держа меня под руку, будто не веря, что я вышел на дорогу случайно. Хосок довел меня до самого подъезда и я не особо дружелюбно кивнул: — Спасибо. Он же полез обниматься, как с лучшим другом, и сказал, что скоро увидимся, на что я хлопнул тяжелой дверью подъезда.