this fu(cking)nny babbler

— Хосок. Минут двадцать я повторял это имя, пробуя его с разными интонациями и произношением, параллельно пытаясь отогреться чаем из большой керамической кружки с рисунком хэллоу кити — подарок моей младшой сестры, которая почему-то была уверена, что белая кошка с каким-то цветочком и розовой юбкой безупречно подходит под мой стиль. Повторяя имя новообретенного бесящего меня знакомого в неизвестно который раз, я остановился и задумался — собственно, зачем я это делаю. Так и не обнаружив вразумительного ответа в закоулках своих мыслей, я решил прекратить это бессмысленное занятие — тем более, кружка в моих руках постепенно остывала, а стрелки настенных часов бежали вперед, как будто намекая, что самое время собираться спать. В общем, я так и поступил, оставив недопитый чай на столе в полном одиночестве. Я не помню, что мне снилось той ночью, но что-то определенно приятное, потому что с самого утра я, как дурак, улыбался и напевал совершенно глупую песню, слова которой мне казались совсем незнакомыми. Правда, погода за окном совсем не разделяла моего утреннего оптимизма — дождь барабанил мне в стекла, будто бы злился за то, что я такой счастливый. Но, если честно, это было абсолютно неважно, потому что мое хорошее настроение сегодня, пожалуй, ничего не могло испортить. Знал бы я, как ошибался, и что ждет меня в облезлых стенах университета — не готовил бы себе завтрак с таким упоением и не одевался бы так быстро. Но именно в тот момент я был счастлив, поэтому из подъезда под проливной дождь я вышел с дурацкой широкой улыбкой. Когда я добрался до знакомого старого здания и зашел в арку, место под которой обычно использовалась как курилка, особенно во время дождей, здесь еще не было ни одного человека, поэтому, наслаждаясь одиночеством, я вытянул сигарету. Правда, тут же выронил её от сильного хлопка по плечу, а потом отвратительно-знакомого голоса: — Привет! Я обернулся, и, кажется, именно в этот момент мое лицо отобразило все мои внутренние эмоции, потому что уголки растянутого в улыбке рта моего собеседника нервно дернулись. — Не делай так больше. — со всем спокойствием прошипел я, чувствуя, как настроение падает в черную пропасть, вполне персонифицированную, даже с собственным именем — «Хосок». — Прости, — тот улыбнулся и посмотрел мне в глаза, а я отвернулся и вытянул новую сигарету, ведь предыдущая жалобно плюхнулась на грязный асфальт, тут же меняя свой цвет из белоснежного в темно-бурый. — А ты тут учишься? — Хосок, видимо, совсем не чувствовал напряжение, которое, как мне казалось, лилось из меня аж за край. — Да. — как можно вежливей ответил я, выдыхая струйку дыма ему в лицо, будто совсем случайно (благо, роста мы были почти одного, так что получилось вполне удачно). Правда, у него это вызвало только счастливый смех: — Круто, а я к вам перевелся! А на какой ты специальности? Я, искренне недоумевая, почему его энтузиазм в отношение поддержания со мной диалога не заканчивается, пробормотал себе под нос: — Германская филология. Этот ответ вызвал у него еще более широкую улыбку и четыре слова, которые я менее всего хотел услышать: — Значит, будем учиться вместе! Я аж дымом подавился, моля всех богов о том, чтобы это все оказалось какой-то дурацкой шуткой, подколом, сном — чем угодно, только не реальностью. Но когда он пошел за мной в аудиторию, я понял, что справедливости в этом мире, все-таки, не существует.