this fu(cking)nny babbler

Думаю, каждый из вас знает, что ни одна бессонная ночь не проходит незамеченной, оставляя за собой след усталости с оттенком отрешённости на лице. Иногда, с головой ныряя в омут своего вдохновения, я забывал считать часы и не замечал, как на смену темному пейзажу за окном приходили солнечные блики на любых глянцевых поверхностях. Стоит заметить, что тогда я и не чувствовал особой усталости — меня переполняли силы и энергия, дарованные жаждой к воплощению новых творческих идей. Сегодняшнее же утро было для меня в какой-то мере новинкой: проведя всю ночь погруженным в вязкое болото различных мыслей, по большей части, между прочим, касающихся моего личного исчадия ада Хосока, в университете я обнаружил, что возможность рассуждать на сегодня исчерпана. Каждое действие выполнялось благодаря мышечной памяти, а все слова были с трудом извлечены из недр моей головы. Подкуривая сигарету и делая первую затяжку, я невольно прищурился, всматриваясь в многочисленный поток студентов, спешащих занять места в аудитории поближе к кафедре. Я же, если быть честным, по сей день продолжаю считать это абсолютно ненужной экстра-тратой энергии. Мчать сломя голову в надежде отвоевать парту с лучшим обозрением на лысеющего преподавателя, чтобы в последствии девяносто минут слушать его писклявый голос вперемешку с похрюкиванием, — абсурд. Впрочем, по жизни придерживаясь девиза «каждый дрочит так, как хочет», я и не стремился осудить их действия, даже в какой-то мере был благодарным за то, что излюбленное место в конце аудитории рядом с облезлым деревянным окном оставалось свободным. Благо, на первые ряды я не претендовал. Поморщившись от неприятного прилива тепла к кончикам пальцев, я быстро выкинул тлеющий окурок в урну и, выждав еще пару минут, направился на пару по почти пустому пути. Сказать вам честно, я не раз задумывался над тем, правильный ли выбор я сделал, отправившись жарким июльским днем подавать документы именно в этот университет. К окончательной оценке своих действий я так и не пришел, мечась между «бесспорно, правильный» и «это еще один поступок, указывающий на низкий уровень твоих умственных способностей». Как бы я не сетовал на себя, семнадцатилетнего, в моменты уныния и апатии, глубоко в моей душе остается кусочек понимания того, что окажись я даже в самом крутом ВУЗе столицы, самобичевание и терзания меня бы не покинули. Потертые плиты некогда бежевого кафеля, вечно облезлые кусты чайной розы в надтреснутых керамических горшках и хлипкий стенд с расписанием — неотъемлемые атрибуты университетского холла, точно такие же, как и старое кресло, стыдливо припрятанное в самом углу. Кинув на него взгляд, я уже было задумался над тем, чтобы провести лекцию в компании Артюра Рембо в затасканном переплете и бумажного стаканчика слишком сладкого кофе из автомата, как услышал слишком радостное для этого утра: — Привет! Разворачиваться не хотелось, точно так же, как и видеть наверняка улыбающееся лицо Хосока, но, черт бы его побрал, бабушкино воспитание, как всегда, играло против меня: — Привет, — весьма дружелюбно выдавил я, оборачиваясь и мысленно прикладывая счастливое лицо однокурсника прямо о кафель. Ведь он, в отличии от меня, выглядел так, будто только вернулся с недельного отдыха где-нибудь в тихой деревушке, лишенной городского шума. — Ты чего такой замученный? Не выспался? — Хосок сочувственно вздохнул, а я, в очередной раз наступив на горло своим желаниям, кивнул, немного улыбнувшись. Перспектива подниматься на седьмой этаж пешком меня не особо прельщала, поэтому я поплелся к лифту, покорно дожидаясь его прибытия и пропуская мимо ушей центнеры, нет, даже тонны болтовни Чона. Ехали мы вдвоем, поскольку опаздывали на пару уже минут на пятнадцать, поэтому студенты, в отличии от нас, уже давно прилежно конспектировали лекцию. — Прости меня, — вдруг пробормотал Хосок, и это, пожалуй, единственное, что я выловил из его нескончаемого потока слов. Кажется, я пропустил причину его извинений, поэтому, в мыслях дав себе хороший подзатыльник и молясь, чтобы не выглядеть последним идиотом, я неуверенно поднял на него глаза: — За что? — Будто сам не догадываешься, — он неловко переминался с ноги на ногу, что заставило меня нелепо улыбнуться — вчера этой неуверенности и в помине не было. — А что, в университете не такой смелый? — сорвалось у меня с языка, и я закусил губу, поспешно добавляя: — Забыли. Наконец двери открылись, и я быстро вышел из лифта в сторону аудитории. Хосок, похоже, замешкался, потому что на паре появился спустя пару минут после меня. Как ни странно, но выбить его из колеи вечных шуточек и подколов типа «твои родители случайно не сборщики автомобилей, а откуда у них такой тормоз» оказалось невозможным — под конец пары он будто и вовсе забыл наш разговор, рассказывая о шоколадных шариках с йогуртом, которые ел сегодня на завтрак, даже не представляя, с какой скоростью во мне разрастается желание перерезать ему сонную артерию любым подручным предметом. Так проходил весь день: он, ничуть не волнуясь о своей надоедливости, настырности и прочих синонимах данным словам, без умолку болталиобо всем, что видит, а я, стараясь держать агрессию в себе, курил по несколько сигарет за перерыв. Во дворе университета, а в частности, на курилке, пустело — студенты спешили разойтись по домам, утомленные нудными лекциями и выматывающими семинарами. Остался только я, медленно выпуская тонкие струйки дыма в воздух, и, конечно, Хосок, лепечущий что-то про летающих рыб. Наверное, в голову мне резко ударил недосып в совокупности с постоянной бубнежкой Чона, когда я, резко развернувшись, схватил свободной рукой его за куртку. — Слушай сюда, летающая рыба, блять. Если у тебя имеется кнопка, которая выключает твой нескончаемый поток слов, будь любезен, укажи на нее, иначе я найду её самостоятельно, но мучительно больно, — я сам не заметил, как начал шипеть от злости, кинув окурок куда-то под ноги. — Ты берега не попутал? Вчера мы, ебать, сосемся, сегодня мы, ебать, бежим извиняться? Что вообще происходит у тебя там, в черепной коробке? Не много ли ты на себя берешь? Хосок молчал, пока я, шипя и едва не плюясь, высказывал ему абсолютно все, что думаю, положив огромный болт на вежливость, воспитание и уважение. А потом, пожав плечами, он улыбнулся: — Ты на котенка похож, уличного. Знаешь, они такие милые, но только кусаются вечно, шипят и орут, так, будто их негры в жопу дерут. В рифму сказал, кстати, — на его лице снова расплылась улыбка, а потом, немного наклонившись, он заглянул мне в глаза, ненавязчиво убрав мою руку со своей куртки. — Ты мог просто сказать, что тебе понравилось, — я ловил его чуть ощутимое дыхание у себя на губах, а потом он просто ушел, вновь оставив меня наедине со своими мыслями. Окурок под ногами еще чуть заметно тлел, и я со злостью наступил на него кроссовком, представляя вместо него улыбающееся лицо Хосока.