this fu(cking)nny babbler

Даже в кругу своей семьи я получил почетный титул безэмоционального и апатичного ко всему окружающему человека, но сказать, что это в полной мере соответствовало моему существу, — сообщить заведомо ложную информацию, ведь, не спекулируя своими чувствами и ощущениями, легко выставить себя абсолютным флегматиком. Меня такое положение полностью устраивало, и с самого детства я придерживался неписаного правила: стоит открыть кому-то душу — отдашь ключ от комнаты с манипуляциями, давлением и прочими человеческими моральными пытками. Наверное, именно несоответствия с моим привычным образом в общении с Хосоком заставляли меня задумываться и частично пугаться — это было чем-то новым, отталкивающим, но в то же время манящим; полный оксиморон ощущений. Я чувствовал себя последним идиотом, когда вторую ночь подряд проводил наедине с мыслями об одном конкретном человеке: даже осенние моменты самокопания сдавали позиции, стоило ему появиться на горизонте моей бесконечной мозговой активности. Чертовы люди, чертовы чувства и чертов Чон Хосок — будь проклят день моего зачатия, а вместе с ним и день моего рождения, я бы предпочел, чтобы прежде чем даровать мне жизнь, родители поинтересовались моим мнением на этот счет. Увы и ах, никто из нас не наделен правом выбора. Сидя у окна на полу и наблюдая за тем, как небо незаметно покрывается тысячами мерцающих огней, я кусал обветренные губы и настойчиво отгонял любезно предлагаемые моим мозгом картинки. Допустить мысль о том, что я могу привязаться к человеку или, упаси боже, влюбиться, казалось для меня страшнее, чем сделать шаг в бездонную пропасть. Чувства высшие, не подлежащие управлению со стороны мозга, всегда были скрыты строгим созданным лично мной запретом, ведь потерять рациональный контроль над собой — подобно смерти. Заменяя искусанные губы ногтями, я ощутил непонятное желание посмотреть на все глазами Хосока. Вру, не на все, в тот момент — лишь на наши с ним взаимоотношения. Воспринимать его как человека серьёзного у меня не выходило от слова «совсем», точно так же как и представить, что за его вниманием ко мне таиться что-либо кроме заинтересованности в моем раздражении. Первый раз за долгое время я ощущал себя потерянным и беспомощным, а познания из книг психологических отказывались объяснять мой внутренний конфликт страха и чего- то нового, непонятного и не принятого мной до конца. Чувствуя себя крайне глупо, я вспомнил, что такое слезы — я плакал, царапая ногтем указательного пальца дешевый ламинат, и одновременно корил себя за свою слабость. Все дела насущные, начиная от финансовых трудностей и заканчивая горящими дедлайнами в учебе, я упорно прятал за приступами паники, вызванные Чоном. Тогда, пожалуй, я перечеркнул все свои некогда появляющиеся мысли о ненависти и отвращении к людям, предававшимся любовным порывом. — Черт возьми, а почему любовным? — в тишине погруженной во мрак комнаты свой голос казался мне каким-то чужим и до мурашек неприятным, поэтому я поспешил заткнуться и вернуться к беззвучным разборам спутанных мыслей. Тогда, пожалуй, мне не хватало одного — рассказов о летучих рыбах и пончиках с разноцветной глазурью, которые хоть как-то разбавили мое самокопание. Решив во что бы то ни стало выспаться следующей ночью, я потратил оставшееся время до рассвета на чаепития с молчаливыми стенами и безумно раздражающей меня кошкой на чашке. На смену привычного последствия моего недосыпа, раздражения, пришло состояние полной апатии. Собирая рюкзак, расчесываясь и пытаясь холодной водой смыть отеки, я не чувствовал ровным счетом ничего, кроме усталости физической и моральной. Кажется, люди в автобусе и на улице полностью разделяли мое тогдашнее восприятие мира, глядя перед собой пустыми глазами и наверняка витая в полном отсутствии мыслей. Тем не менее, отказываться от своего повседневного ритуала уничтожения легких на отвратительно родной курилке я не собирался, поэтому первым делом направился прямо к ней, по пути нащупывая в кармане новую пачку сигарет и работающую на последнем издыхании зажигалку. С закрытыми глазами я выпускал перед собой тонкие струйки дыма, параллельно прокручивая в голове расписание предстоящих пар. Именно тогда я вспомнил, что давно должен был сесть за курсовую работу, давя в себе рвотные позывы от одного представления всех ожидающих меня мучений, названных историей возникновения немецкого языка. Да плевать я хотел на то, как он зарождался, как он развивался и менялся, более того, я и по сей день уверен, что профессорам в строгих костюмах, в очках и с проблесками седины на волосах аналогично нет никакого дела до всех этих фактов. Но система есть система — прежде чем получить никому ненужный диплом, ты должен вариться в котлах долгов, борьбы за стипендию, экзаменов и бесконечно нудного нравоучения в лучшем случае четыре года. Мои размышления были прерваны одним единственным словом, от которого весь мой пессимизм по поводу учебы канул в бездну путаницы ощущений: — Привет. — И тебе того же, — нехотя ответил я, морщась от неожиданных объятий Хосока. — Мы, вроде, поссорились. — Хреновый из тебя философ, Юнги, если ты обращаешь внимание на подобные пустяки, — он снова улыбался, глядя мне прямо в глаза, а я в тот момент ненавидел собственную апатию, что поспешила исчезнуть вместе со всеми мыслями, блуждающими у меня в голове несколько мгновений назад. — Я из себя философа и не строил. — Пошли кофе выпьем? Еще успеем. — и не будь я идиотом, если бы послал Чона на все четыре стороны, отказав ему в самой грубой форме, дозволенной моей умирающей вежливостью. Но нет, я со всей мужественностью отстаивал статус умственно отсталого, туша окурок о край урны и кивая в ответ на его предложение.