Дождись моего касания

Москва, 2019–2020 год

Молодой ведущий корпоративов Антон Андреевич Шастун с периодичностью раз в несколько недель слышит от своих родителей, что ему надо остепениться и срочно (повторяю, срочно!) жениться. Антон абсолютно согласен с этим утверждением, поэтому раз в пару недель выбирается в клубы в поисках той самой. Вам может показаться странным выбор именно такой локации для поиска спутницы жизни, Антон же будет считать странными вас. А все потому что на самом-то деле он ещё слишком молод для таких серьёзных вещей, как женитьба и семья. Да и куда там до свадьбы — он на ноги-то ещё не встал — сбежал из родного Питера в Москву, снял жильё, делит работу с учебой в актёрском училище и пытается, словом, выживать. Ещё одна важная деталь про Антона Андреевича Шастуна — он совершенно не умеет следить за собой и, в том числе, одеваться по погоде: в сегодняшний снегопад парень уверенно напялил тряпичные кроссовки и выперся на улицу, подставляя лицо крупным снежинкам. Они мгновенно застряли в волосах и начали быстро таять, но Шастуна совершенно не смущает мокрая голова: в баре будет жарко. Шаст любит Москву. На город опускаются ранние зимние сумерки, когда совершенно особенно искрится снег в свете фонарей, а все предметы приобретают пугающую и одновременно завораживающую форму. Под промокшими кроссовками скрипит снег — то ломающиеся хребтины снежинок. Антон закуривает и улыбается мрачному небу, с которого сыпет и сыпет. Сегодня решено ехать в бар в центре. Сегодня решено подцепить кого-нибудь на танцполе. Сегодня решено не напиваться. Бар на Китай-городе с наталкивающим на определённые мысли названием «Фауст» встречает Шастуна грохотом музыки и «настоящим мистическим андеграундом» — ровно как и заявлено в Инстаграмме заведения. Низкие кирпичные своды, мрачные закутки с кислотными неоновыми подсветками и… а вот тут парень проебался: с шикарной коктейльной картой по более чем приемлемой цене. Ну как тут не накидаться? Шаст наворачивает коктейль за коктейлем, когда с танцпола позади к нему приземляется птичка с удивительно задорными глазами и неожиданно-золотыми веснушками по всему загорелому лицу — чего только девушки не сделают со своей внешностью с помощью косметики! Она игриво улыбается, закидывает ногу на ногу, отчего платье изящно приподнимается, и весело спрашивает, стреляя глазами: — Один тут отдыхаешь? Антон не знает, как у него это получается: он не рвётся знакомиться с девушками в баре — они всегда находят его сами. Может, все дело в примечательном и замечательном (от слова «заметить», конечно же) росте, может, в располагавшем к себе образе или в лукавых зелёных глазах (список составлен при поддержке его подруг), но девушки никогда не оставались к нему равнодушными. Шастун откровенно пропускает мимо ушей столь банальный подкат, улыбается, подмигивает: — Угостить тебя коктейлем? Девушка — ещё одну улыбку ему, кивает энергично, а потом легко кладёт ладонь Антону на бедро, опирается, наклоняется совсем близко, так, что парень с лёгкостью слышит аромат ее духов — тяжёлый, вечерний. — Я хочу секс… — от прямолинейности у Шаста перехватывает дыхание, он весь замирает на мгновение, а потом собеседница все же добавляет: — на пляже. Антона даже отпускает на мгновение. Прямо падает гора с плеч и легче дышится. Он смотрит — уверен — почти удивлённо на смелую девчонку, а потом оборачивается к бармену и делает заказ — коктейль «Секс на пляже». Диалог клеится легко, клеится к девушке и сам герой-любовник. Собеседница подсаживается к парню, их бёдра касаются друг друга, а руки то и дело «неловко» цепляются пальцами. В воздухе — игривое настроение, которое передаётся разрядами от тела к телу, и Шасту избранница нравится почти искренне: ее задор располагает к себе возмутительно сильно. — Королева веснушек, как тебя зовут? — спрашивает Антон, наклоняясь низко-низко. — Мне нравится быть королевой, — она хихикает, — но для тебя готова побыть просто «Ирой». А тебя как, красавчик? — Антон, — отвечает он. — Антон-гандон, — не удерживается от комментария Ира и хватает парня за руку, спрыгивая с барного стула, — а пошли танцевать? Длинного Шастуна, потерявшего от выпитого равновесие и ориентацию в пространстве, уже тащат на танцпол, в общем-то, не сильно интересуясь его мнением на этот счёт. Антон, конечно, хорош, и Новый год скоро — всякие желания могут исполниться, но… танцпол — это не сильная его сторона, и парень ощущает себя здесь неправильно и неестественно. Ира же, в свою очередь, танцует легко, вливается в ритм музыки — клубной, конечно же, трется прекрасным телом об Шаста — мягко, так, что это даже не назовёшь чем-то вульгарным, и улыбается, откидывая русые волосы от лица. У неё карие, немного пьяные, глаза, и Антону бы утонуть в них — романтично, как в фильмах, как в книгах, как должно быть у… парень мотает головой: нет-нет-нет. Он обнимает ее за талию — по коже мурашки от близости, от количества выпитого, от… того, что вновь ничего не происходит. Ира прижимается, мажет по его щетинистой щеке губами в блеске, обнимает парня, а он внимательно следит за тем, как в центре танцпола образовывается круг, внутри которого кто-то явно движется. Возможно, конечно, припадочный наркоман, но, с другой стороны, почему бы и не… — Ира, пойдём, посмотрим? Теперь очередь парня тянуть ее за руку. Они приближаются к краю толпы, Антону с его ростом прекрасно все видно, Ира же буквально лезет на него, как мартышка, чтобы разглядеть разворачивающееся впереди действо. В центре танцпола мужчина. Высокий, едва ли ниже самого Шаста, одетый во все чёрное и… безупречно-пластичный, гибкий, изящный, а иногда — грубый и резкий. И все это Антон видит в каждом движении его выдуманного на ходу танца. Он двигается в едином потоке с музыкой, правильный в своих движениях, знающий, что делать в следующую минуту и каким новым движением порадовать и поразить публику через мгновение. Это так красиво, что у Антона ком в горле, от которого даже глотать больно, и парень смотрит во все глаза, забыв на мгновение (или целую вечность) о существовании спутницы на вечер. Весь мир словно бы сужается до брюнета с яркими, задорными глазами, который в этой толпе, кажется, смотрит сразу на всех и ни на кого одновременно. Шастун в какой-то момент понимает, что танцор смотрит только на него. И сразу в душу. Мужчина словно сошёл с песни «Maniac» — полностью пронизан композицией, действует так, будто впервые за вечность может танцевать, и этому танцу — всего себя, как единственному и нужному человеку, как истинному… соулмейту. Эта мысль освежает сознание Антона, и он обращает внимание на изнывающую Иру, уже не знающую, куда себя деть: ее хватило не более чем на пару минут, поэтому теперь она игриво ведёт по толстовке Шаста пальцами, касается ладонями, пытается втянуть его в другой танец, где не будет лишних свидетелей. Только вот Антон уже не хочет. Антону не надо. И теперь перед ним встаёт проблема гораздо более сложная, чем «К тебе или ко мне?». Проблема под названием: «Момент настал, а хуй не встал». Вернее, и момент не настал, и Антон с его же членом не встали. Вообще, если быть честным, для Шастуна это вообще не первая девушка, с которой ничего не выходило: его абсолютно, чертовски, не тянуло. Да, они все были красивые, умные, обаятельные, иногда — как Ира — дерзкие, яркие, но каждая из них была для него не той, и Антону казалось, что он никогда не найдёт настоящую избранницу. От этого бесконечные мозгоебства родни ещё более удручали парня, и он пытался найти себе хоть кого-то, хотя бы на одну крайне блядскую ночь, но его сердце каждый раз упорно молчало, не желая и не видя в новой избраннице того, чего хотел сам парень. Антон думает об этом, пока Ира тащит его в сторону туалетов, пока врывается в кабинку, пока целует в шею, в ключицы, никак не доставая до губ (а он и не даёт ей такой возможности), двигается влажными касаниями, разгоряченно-опьяненным дыханием обдаёт кожу, скользит ладонями ниже, уже оглаживает самый низ живота, явно готовясь сжать рукой сильное мужское возбуждение, но натыкается на целое ничего и… Шастун слышит, как тяжело она выдыхает в эту секунду. Тяжело и, он клянётся, разочаровано. Она ещё несколько секунд скользит ладонью — раззадоривает, очевидно, а после этого поднимает взгляд на Антона. Парень видит перед собой ярко-голубые глаза, моргает непонимающе, а потом все же вновь встречается с карими, нервно вздрагивая. — Ир, прости, наверное, перепил, — парень врет и решительно смотрит поверх девушки, в тёмную дверку кабинки, лишь бы не натыкаться на взгляд, лишь бы не оказаться вновь в своей мини-галлюцинации. Никогда не знаешь, как на твои слова отреагирует пьяный человек, но, видимо, спутница Антона оказывается в целом легкой на подъем дамой (в отличие от его члена). Она лишь улыбается задорно, оставляет ещё один влажный поцелуй, берет Антона за руку и выдаёт: — Котик, ты же мне позвонишь? Антону хочется ответить: «Мяу», но он выдавливает из себя кивок, и они обмениваются номерами телефонов.

***

Антон выходит из бара, тяжело выдыхая. Голова гудит от количества выпитого: Ира растворилась как только за ней закрылась дверь туалета, а парень вернулся за барную стойку и принялся дальше закидываться алкоголем, стараясь забыть недавний инцидент. Понимает, что периодически почти неосознанно ищет глазами того мужчину с танцпола, который своим танцем (и откуда столько уверенности?) смог бы отогнать дурные мысли. Однако не удаётся ни найти танцора, ни позволить себе спокойно думать о нем — Антон зачем-то убегает от этих мыслей, отвлекается через раз и всячески пытается не реагировать на самого себя. Мир, говорят, меняется. Раньше браки заключались на небесах, нынче — на возможности, как это говорится, «комфортить друг друга», и Шастуну такая политика партии решительно не нравится. Иногда Антону кажется, что ему-то довелось вырасти на сказках и упереться лбом в розовый замок, свято веря, что в мире существует это удивительное таинство соулмейтов — людей, действительно созданных друг для друга. Сейчас все меньше людей стремится найти тех самых, родных, родственных, своих, все больше размениваясь на комфортный брак, на финансовое благополучие и психологическую стабильность, нежели на реальные чувства и то, против чего пойти не выходит: связь с соулмейтом. В это явление не верят, над ним насмехаются, но находя — берегут и безоговорочно признают нужду друг в друге, делая такие отношения важнее любого юридически закреплённого брака. Антон сам не знает: ищет ли он своё счастье или просто прожигает жизнь? Почему его стремятся женить без разбора? Почему за двадцать три года — ни разу — не ёкнуло? Почему он все ещё ждёт? И кого он ждет? И есть ли смысл вообще ждать? Под эти мысли ещё проще нажраться как свинье и выползти из бара в холодную декабрьскую ночь с желанием хорошенько так покурить крепких сигарет. Вот Антон и курит. Встаёт прямо посреди пустой улицы, смакуя момент, чувствуя, как едкий дым раздирает глотку. Он поднимает взгляд в небо, затянутое тучами, которые, рано или поздно, обернутся колючим снегопадом, будут жалить лицо мелкими снежинками, а в итоге завалятся за шиворот и станут причиной болезни и невыхода на работу. Парень достанет из кармана мобильник — на часах уже за полночь, и новый день услужливо подсказывает Шасту, что до Нового года остались какие-то сутки. Тридцать первое декабря две тысячи девятнадцатого года. Что принесёт Антону следующий год? Он не знает, понятия не имеет и думает лишь о том, что сейчас — и не под бой курантов, не под шум толпы, не под что-то из этого всего, ему чертовски хочется загадать желание, отправить его во Вселенную, чтобы там, среди миллиардов звёзд, спрятанных облаками, услышали, поняли и наконец-то дали ответ. Шастун хочет так мало и так много одновременно, что об этом же тихо и хрипло просит: — Пусть я наконец-то найду того самого человека, а?

***

Мир ведущих праздников и корпоративов решительно отличается от мира простых смертных, далёких от сферы развлечений. У Антона сегодняшнее тридцать первое декабря расписано по минутам: запланировано несколько корпоративов, из офиса каждые пятнадцать минут звонит менеджер Оксана, пытаясь собрать всех ведущих воедино, понять, как распределить их по времени и проследить, чтобы вечная двойка — Позов и Шастун — смогли приехать в нужное время с разных корпоративов на один общий, проводимый совместно. К тому моменту, как они с Позом встречаются в метро и обмениваются быстрым разгоряченным рукопожатием, у Антона нет сил ни на что. Ему кажется, ещё немного — голос пропадёт навсегда, на ближайшее «совсем», и в полночь двенадцать ударов курантов он будет отсчитывать уже шепотом. Ведущие добираются до более чем шикарного офиса, расположенного в центре Москвы: от метро «Комсомольская», за пятнадцать минут, пересекая вечно шумную (а особенно в этот праздничный день) площадь трех вокзалов, оказываются у входа в помпезного вида здание, на крутящихся дверях которого написано «Gorodissky» огроменными (как и эго, видимо, создателя компании) буквами. Дима замирает около входа, отпрыгивает к удачно расположенным урнам и прикуривает сигарету: — Шаст, давай?.. — он смотрит на наручные часы, — потом ещё четыре часа их развлекать. Ни присесть, ни покурить. Надо выдохнуть до начала этой содомии. Антон соглашается легко, тоже желая получить свою дозу никотина. Нет, они с Димой очень любят свою работу, даже перебрались из Питерского офиса работать в более крупный, Московский. Позов, конечно, бесконечно шутил, что они с Шастуном просто повелись на деньги, но, на самом деле, друг искренне поддержал парня в его стремлении изменить вообще все в своей жизни. Шаст же, в отличие от Димы, абсолютно не раздумывал, когда узнал от Оксаны, что в Москве открывается филиал их конторы, и рванул едва ли не первым рейсом до города суеты и возможностей. С такими мыслями (хотя не известно, что там в голове у Поза) они выкуривают — каждый — по своей сигарете. Когда парни заходят в здание, их встречает оглушающий ремикс какой-то вполне себе известной композиции. — О-о, мажоры, ещё и диджея заказали, — улыбается Позов, протирая запотевшие очки, — тусовка будет дорогой, Антох! Шастун кивает и улыбается: скорее всего, за пультом тоже человек из состава их компании, будут развлекать толпу как могут. Коллектив оказывается очень разномастным. Люди разного возраста и вообще — разного восприятия, и Антон прекрасно понимает: будет сложно, и спасёт их только то, что они с соведущим по-разному подходят к публике, а это поспособствует созданию более-менее полного охвата аудитории. Пересекаются с присутствующим на корпоративе организатором — Шастун даже имени его, к своему стыду, не помнит — этот высокий худыш провожает парней до подобия «гримерки» и напоминает, что остается совсем немного до начала. Антона мандражит. Но скоро это пройдёт. Как только он услышит, как его объявляют. Как только он услышит, как хлопают зрители. Как только он скажет первые слова со сцены. Ведь так было всегда. И, конечно же, все идёт именно по этому сценарию. Голос из динамиков — черт его знает, кто это — объявляет громогласно и при этом так энергично, что у Шастуна начинает колоть кончики пальцев: — Встречайте наших ведущих! — в зале слышны громкие аплодисменты. — Дмитрий Позов! — напарник срывается с места и бросается на сцену, приветственно маша рукой, а затем раздаётся то самое, ради которого Шастун готов отработать ещё десяток концертов: — И Антон Шасту-у-н! Шаст вылетает на сцену, выпархивает, размахивая руками и отдавая всего себя тому, что он так любит: — Всем здрасьте! Вот тогда все действительно начинается. Шастун сбивается со счета: сколько представляет гостей, сколько речей толкает каждый из них и сколько всего желают сотрудники другу другу. Пафосную речь, ничем не уступающую по размаху новогодней речи президента, зачитывает руководитель компании (по листочку, эх Вы!), вручает медали старейшему, умнейшему, красивейшему, нужное вписать, сотруднику — тем самым корпоратив походит на юбилей компании, которая отметила свое трёхсотлетие. Антону даже становится немного скучно, и он ловит это же чувство в глазах Димы: второго спасает, разве что, собственный преклонный возраст, ему со стариками весело. Но несмотря на все это, Шастун отдаётся, весь заебавшийся, взмокший под софитами от своих прыжков и шумных криков. Дима, наблюдая за ним, думает, что парню точно нужен личный гримёр, который бы кричал: «Шастун потек, всем стоп!» и бросался исправлять ситуацию парой взмахов кисти. Но потек Шастун в другой момент. Он вызвал на сцену новую сотрудницу, заместительницу заместителя заместительной части, которая легко выпорхнула на сцену в платье-дискошаре и затараторила бодрую речь о любви к компании, а после также ловко удалилась со сцены, и на спуске ей галантно протянул руку он. Антон клянётся: он не может его не узнать. Он не может ошибаться. И окончательно признаёт свою проницательность в тот момент, когда синие глаза, спрятанные за поблёскивающими сине-фиолетовыми стёклами, встречаются с его. Что там говорят? Искра, буря, безумие? Именно так. Шастун чувствует, как его втягивает в синий омут, и никакие диоптрии не преграда для этих глаз. Мир сужается в точку, в песчинку и концентрируется только на одном. Это безумное наваждение, от которого трудно дышать, пересыхают губы и ноги — такие ватные, — делают шаг куда-то не туда, путаются. — Антоха, — слышит Шаст сквозь вату раздражённый голос Димы, — живо объявляй следующего. У Антона — язык не ворочается, у Антона — все системы отказали. — Шаст, соберись, — повышает тон Позов, хватает парня за рукав, — Шаст, тебе плохо что ли? Сквозь шум — собственный голос, хриплый, буквами-наждачками по горлу: — Д-да. Поз — профессионал своего дела, отпихивает Шаста в тень и сам начинает читать за соведущего. Антону срочно нужна вода, потому что ему плохо, его тянет туда, в толпу, где один мужчина, наверное, танцует сейчас что-то невообразимое, движется, сливаясь с музыкой. Антон рвётся туда, но лишь тяжело оседает на стул — ноги не держат, — и прикуривает прямо в «гримерке», у открытого окна, пытаясь успокоить самого себя. Где-то в зале ломает еще одного человека, которому тоже несут воду, не слыша, как неожиданно сухие губы шепчут «Анто…шенька». Антон возвращается на сцену минут через пятнадцать, когда общее состояние нормализуется, и только пальцы зудят: хочется хорошенько протереть руки антисептиком, скоблить их ногтями, натирать вонючим мылом… хочется… найти в толпе и коснуться-коснуться-коснуться. В касании — панацея, в касании — попытка найти ответ. Парень не знает, что с ним, почему так, он никогда о таком не слышал. Мужчина в зале — глядя на девушку, с которой ему давно стало комфортно делить одну крышу над головой, — помогает ей встать, чтобы довести до машины, потому что так надо, так должно быть, и он не имеет права разбивать ее сердце, а собственное — склеит, перетерпит, ведь черт его знает, есть ли хоть слово правды в истории о соулмейтах. Ведь черт его знает — есть ли в тех зелёных глазах отражение их общих воспоминаний, ждёт ли этот яркий ведущий его касания или в матрице случился сбой. Или сбой во мне? Сегодня, под бой курантов, под шум толпы и хлопки открывающихся бутылок с шампанским сходят с ума двое, рушатся семьи и создаётся что-то новое.

***

Мир всегда рушится в одночасье. Мир, где многие давно смирились с тем, что соулмейты — это лишь дань памяти, красивая сказка, рассказываемая из поколения в поколение, вдруг распадётся жалким песчаным замком. Антон, так отчаянно желавший верить в правдивость этих сказок, бесконечно одинок, на самом-то деле, лишь по этой причине. Его умоляют забыть, жениться, забить голову другой, но на самом краю сознания, где тлеет угольком надежда, верит, что в этом мире его ещё ждёт соулмейт. И, может, когда-нибудь они встретятся, потому что Антон — тоже — ждёт лишь его. Кто она? Или он? Или все — глупые выдумки? Его родители спокойно живут без истории про соулмейтов, и сколько ещё семей — мирно, без необходимости искать и связывать нездоровыми узами? Соулмейтов, если они все же находят друг друга (а шансы с каждым годом все меньше) уважают, считая едва ли не раритетом, редкостью, диковинкой, но иногда относятся к ним и просто скептично, считая невероятную связь лишь глупой выдумкой двух влюблённых со слишком бушующими гормонами. Шастун не знает, во что верить. А потом его мир рушится и обретает вполне конкретную веру, которая — черт ее знает, что с ней делать, куда засунуть и к чему приложить. Все меняет один телефонный звонок, который раздаётся ранним утром третьего января, когда Шаст ещё не в том состоянии, чтобы понимать, где он и что делает на этой бренной земле. Тем не менее, от настойчивого звука откреститься не удаётся, парень берет трубку и слышит сбитое, восторженное, такое не похожее на Позовское: — Шаст, они существуют! — Бля, Поз, — хрипит в трубку Антон, потирая глаза, — кто? Зелёные человечки? Качественные российские фильмы? — Да ну тебя, — раздражённо в ответ, — соулмейты существуют, Шаст! В эту секунду парень вскакивает с кровати и чувствует, как что-то защемляет в спине: — В смысле? Как?.. Слов мало. Кажется, что все это — розыгрыш, попытка вывести из себя Антона с его слепой, почти детской верой. — Я… был на тусе. Там была девушка… Катя… я пожал ей руку… Антон, там все было! Все! Каждая жизнь — она. С каких-то крестьянских изб, горящих городов, партизан и до… сейчас… Антон, она была со мной каждую жизнь! Она — мой соулмейт! В голосе у Димы — радость вперемешку с истерикой. У Димы и в голове, наверное, то же самое. У Антона рушится восприятие вообще всего мира, все ранее знакомое и известное ему, и парень с трудом выдавливает: — П-правда? — Нет, блять, Шаст, только что решил подшутить над тобой самой священной вещью, в которую общество и так теряет веру, — раздраженно выдаёт Поз заумную фразу. — Шаст, у меня мир весь перевернулся, это… это изменяет все в тебе. За эти несколько секунд человек к тебе под кожу проникает, а ты — ему. И вы становитесь частью чего-то неделимого, и вам это нужно, вам это нравится. — Это правильно, да… — тихо шепчет Шастун, оседая на кровать. Дима сбрасывает, не прощаясь. Антон прячет лицо в ладонях и стонет. Он вспоминает те удивительные глаза синего цвета, цвета океана, которые сразу — ему в душу, в контрольную точку внутри и насквозь. Вспоминает то невероятное, словно весь мир в одну секунду притягивает лишь один человек, словно именно для него открыли вновь гравитацию, и не может поверить в происходящее. Может, это помутнение? Может, нездоровый фетиш? Может… они ведь даже не имели возможности соприкоснуться… А ведь только в касаниях заложена правда. Антону вновь жжет кончики пальцев, и он даже стягивает кольца с рук, лишь бы горело чуть меньше. Парень трёт подушечки пальцев об ткань спортивок, а потом начинается личное схождение с ума имени Антона Шастуна. Шаст никогда не знал доподлинно: сильно ли он целеустремлён, действительно ли хочет достигнуть поставленных задач или больше плывет по течению. Но сейчас все его существо поглощено одним стремлением: найти того удивительного брюнета, который с каждой секундой, кажется, все больше поглощает каждую мысль. Антон не знает, случится ли в его ситуации история, как у Димы, или все обернётся провалом, но бросается с места в карьер, и, отгуляв новогодние праздники (немного попытавшись подготовиться к сессии), начинает свои поиски неизвестного и пропавшего без единого следа мужчины. Для этого Шастун применяет все имеющиеся у него ресурсы (даже выясняет, что они вообще у него есть). Мониторит сайт компании: вдруг он — ее сотрудник? Изучает каждую фотографию и портфолио, запоминает историю конторы, но среди присутствующих на сайте лиц и имён не признаёт ни одного даже смутно похожего, а этого человека он бы точно узнал. Потом Антон совершает и вовсе невозможное: через администратора мероприятия, с помощью молитв, соплей, стояний на коленях (ну…), уговоров и переговоров, он получает в свои жадные окольцованные руки список гостей, но объебывается так смачно, что самому тошно: в списках стоят уже заученные фамилии сотрудников двух филиалов и совершенно обезличенное «плюс гость», среди которых он никак не найдёт того самого. Потом до Шастуна доходит: он может найти девушку, присутствующую на празднике вместе с тем мужчиной, в соцсетях, по имени и фамилии — на сайте компании есть фото всех сотрудников. И он находит эту петербурженку, лазает в поисках совместных фото, комментариев, лайков, но не выясняет ничего. Даже в друзьях столь близкого для Алёны (так зовут девушку) человека не находится. У Антона от нескольких недель маленького следственного эксперимента пухнет башка и стремительно начинают болеть глаза. Все его мысли сводятся к одному, и именно тогда парень понимает, что раньше ошибочно принимал за зависимость свою тягу к курению. Его настоящая зависимость оказывается в другом человеке, личность которого покрыта тайной и мраком для него, но от этого, как для маленького мальчика, она становится ещё более интересной и загадочной. Антон ищет и ищет, не зная, как взять этот след, оставленный человеком в мантии-невидимке, след, оставленный на песке и смываемый прибоем. А ведь я готов целовать песок, по которому ты ходил. Состояние Шастуна постепенно становится очевидно для посторонних глаз: парень все больше замыкается в себе, у него нездорово блестят глаза при взгляде на телефон и все больше людей в толпе напоминают ему лишь одного человека. Когда выкладывают фотографии с того корпоратива, Антон как ненормальный бросается в дебри облачного хранилища — ищет снова, но и тут — растворился, исчез, никогда не существовал. Если бы Шасту предложили поймать за хвост птицу счастья, он бы отказался. Потому что для его счастья нужна вовсе не птица. А потом случается то, чего действительно никто не мог ожидать. И тогда мир действительно рушится. Когда слышишь по телевизору о чужих бедах, всегда думаешь, что это безбожно далеко и никогда не достигнет тебя. Так думалось — эгоистично — и самому Антону, а потом он все же осознал, что иногда у мира бывают другие планы, и тебя может коснуться все то, что казалось лишь отголосками грома, молнией, которую никогда не увидишь. Все случилось действительно как-то нелепо: просто в один момент распространение ситуации приобрело гораздо больший масштаб, чем можно было предполагать, и оно цепкими пальцами начало захватывать города, а после перешло и на страны, в конце концов добравшись и до Москвы. И так, разделив Антона не то, что с одногруппниками и друзьями, но и с работой, и с семьей, она заперла его в собственной квартире, оставив лишь походы до магазина и мусорки во дворе. Общая паника воцарилась в мегаполисе. Казалось, заражён даже воздух, которым не хотелось дышать, от которого действительно — маской, от которого лучше закрыться в собственных домах и смотреть сериалы вприкуску с чипсами. Прикольно было первую неделю — никуда не надо ходить, можно подольше спать, диван в шаговой доступности круглые сутки, огромный мир фильмов и книг (или хотя бы любимый Шастом «Армагеддон») — все перед тобой, желанное быть прочитанным и просмотренным «от и до». Настал тот самый момент, когда можно было решить многие вопросы, на которые так безбожно не хватало времени в обычной жизни: например, Антон впервые за полгода убрался в квартире, перестирал почти все вещи, став окончательно на «ты» со стиралкой, повесил книжную полку над кроватью (ведь теперь она стала ему реально нужна), разобрал шкафы, отсортировав вещи, ставшие «неликвидными». Словом, сначала все действительно шло неплохо. Банально появилась возможность просто отдохнуть от людей: в суете шума, постоянного внимания, работы с клиентами, действительно свойственно забыть о себе, растерять свои мысли и чувства, а сейчас все время — смело, искренне — можно посвятить себе. И это радовало Антона: он услышал себя, наладил режим питания и сна, набрался сил, был готов работать на благо общества. Только вот дальше ситуация во всем мире не улучшалась, и тут постепенно начали вылезать демоны. Одним из главных стало одиночество. Оно пришло в какой-то момент, буквально ухватив за горло, вцепившись и спросив — аки Мориарти в уже просмотренном Антоном сериале — «Скучали по мне?». А Шаст, сука, и не скучал! После этого осознания все пошло гораздо труднее: дома начали давить стены, общение в соцсетях превратилось во что-то среднее между «я так больше не могу» и «данность», и Шаста буквально пидорасило из состояния в состояние. И тогда проснулось самое дрянное чувство, загнанное до этого в самый дальний ящик, недопустимое для того, чтобы доставаться и показываться людям. Оно проснулось в нем, вылезло на свет и захватило каждую мысль. Антон хотел бы верить, что все его мысли о том синеглазом танцоре растворились в общем хаосе и рухнувшем мире, но сейчас, оставшись наедине со своими демонами, он понимал, насколько сильно лгал себе. Или ошибался. Или все сразу. Парню было искренне жаль, что художник из него — оторви и выброси (причем, сами руки), и раскрасить не чужой, даже свой мир, он не в силах. Потому что в голове бесконечно — как диафильм — плавные движения, грация, тёмные волосы и взгляд — навылет. Антон заболел этим обстоятельством. Все его мысли — туда, смешиваясь с хандрой и невозможной тоской. Все его мысли — в попытки вспомнить до мелочи, до каждой черточки на лице, а может, и родинки. Но с каждым днём воспоминания все слабели, скрывались за дымным маревом, словно неудачно проявленные фотографии. Ему было погано. Хотелось курить — и курилось — в открытую форточку. Где ты? Почему тебя невозможно найти? Существуешь ли ты хоть где-то за пределами моего разума? Из этих мыслей (ежедневных спутников) Антона вывело воспоминание о королеве веснушек, телефон которой так и хранился где-то в заметках. Ира в его воспалённом сознании вдруг стала связующим звеном с былой реальностью, и Шасту остро понадобилось позвонить ей, словно бы это — пропуск в здравый смысл. И Антон набирает ее номер на экране смартфона. Сначала идут безразличные гудки, и парень даже глаза закатывает: девочка моя, не смеши меня, как будто в наше время есть люди, которые не сидят в телефоне в попытках убить время. Наконец, в трубке слышится голос, который оказывается для Шаста удивительно знакомым, хотя между ними была одна (и то — нелепая) встреча. — Алло? — Привет, королева веснушек, — улыбается в трубку Антон, надеясь, что не каждый второй зовёт ее именно так. — Котик? — недоверчиво-нерешительное. — А в клубе звала «Антон-гандон», — смеётся в ответ Шаст. — О, это ты? — осознанное. — «Фауст»? — Тридцатое декабря, — дополняет парень, в глубине души поражаясь удивительной памяти девушки. — Именно! У тебя тогда ещё не встало после того сексуального мужичка, — Ира хихикает, а у Антона краснеют уши. — Какими судьбами? — О, ты его тоже помнишь? Схожу с ума на самоизоляции. Она тоже его помнит. — А-а-а, а я думала, что хочешь предложить интим без обязательств по старой памяти. — Ир, ты классная, но… — «Я вижу в тебе только друга», ага, — полугрустно отвечает она, — когда я уже найду того самого? — Соулмейта? — ляпает Шастун. — Да хоть трахаря, — смеётся девушка. — Ну что, Антон-гандон, хочешь предложить мне виртуальную дружбу? Тогда ищи меня во всех соцсетях как Иру Кузнецову. — А… — А мужика того помню, классный. У меня бы самой на него встало, да нечему. И она сбрасывает, не давая ни единой надежды на адекватный диалог между ними. Антон его и не ищет. Ведь одно здесь точно — либо тот танцор существует, либо то были массовые галлюцинации. После такой беседы Шаст даже не понимает, что испытывает: все эмоции мешаются и путаются в какую-то кашу, растекаются по внутренностям тоской и ноют-ноют-ноют. Воспоминания — автоматной очередью. Антона — каждая пуля — навылет, задевая жизненно важные органы и бросая в жар войны с самим собой. Неужели нам больше не суждено встретиться?..

***

Фролова выходит замуж. Антон узнает об этом так спонтанно, что валится на пол с кровати, когда непроизвольно подрывается с места. Из динамика продолжает булькать голос Позова, а Шаст принимается измерять шагами комнату. — Бля, Поз, но как они могут жениться, если сейчас такое время? — Так исключения для тех, кто беременный, — Дима отвечает так, словно пытается донести малому ребёнку прописную истину. — Оксана беременна?! — срывается на истерический вопль Шастун, уже готовый рвать на себе волосы. — Шаст, ты в какой момент свернул нахуй и сразу — в параллельную вселенную? — Да Поз! — кричит в трубку растерянный парень, — Она мне ни слова не говорила! — Она скрывала. Но завтра приглашает всех на свадьбу по «Zoom», — отзывается друг и коллега по сцене, — даже Катю мою позвала. Голос Димы — на пару градусов теплее, и Антону что-то саднит под или в рёбрах, тянет и цепляет…ся. Впрочем, это все лирика. В реальности же Антон Андреевич Шастун, современный молодой человек, ощутив себя дедом за сто пятьдесят, начинает изучать шайтан-машину под названием «Zoom», желая периодически перекрещивать свой старенький ноутбук, кряхтящий и кашляющий на каждое резкое движение мышкой. Наконец, он слышит голос Оксаны в отдалении, и, не выходя из образа деда, громко кричит в микрофон от наушников: — Ребят, меня видно? Меня слышно? Ребят? Оксана?! — Антон, внизу экрана значок видеокамеры, включи его, тогда и тебя видно будет, — голос у девушки мягкий, пропитанный теплом и особой нежностью, которая так идёт будущей матери, что Шастун улыбается, думает с каким-то благоговейным восторгом: «Она беременна…» Это даже временно выводит Антона из строя, он зависает, бессмысленно глядя на видео, где празднично-нарядная Оксана воркует с Лешей, а последний улыбается и нежно оглаживает заметно округлившийся живот. Антон и не заметил, как сильно все изменилось. — Шаст? — раздаётся в наушниках. Парень мечет взгляд по экрану, находит необходимую «иконку» и машет рукой в камеру — теперь он виден для всех. — Поздравляю молодых, — Антон — патокой в голосе, морщинками-лучами в уголках глаз, радостью за Оксану и Лешу, которые бесконечно заслуживают этого счастья. — Спаси-и-и-бо, — тянут они почти синхронно, и Шастун шутливо отдаёт молодоженам честь. Постепенно подтягиваются и другие: появляется Дима со своей солнечной Катей, влезает в кадр вечно недовольный Матвиенко, у которого даже дома весь письменный стол усыпан бумажками. Даже Шеминов — и тот! — является на огонёк, поздравляет молодых и чудом не заводит шарманку-мудянку про тяжёлые времена на работе. Правда, исчезает тоже довольно быстро, потому что, видимо, идёт обдумывать мысль о том, как спасти компанию от кризиса. — Стас молодец, — вдруг выдаёт Серёжа, — зря мы на него баллон катим. Все вот это «Волк говна не скажет, волк говно покажет», бла-бла-бла… Все смеются, и под весом общего веселья даже не замечают, что к конференции присоединился еще один человек. Сквозь смешки девчонок — тихий, бархатный голос, который заливает всего Антона, проникает в нутро и ласкает слух — почти буквально, как об этом обычно и пишут в книгах. — Простите, что опоздал, — шуршание в эфире, — Оксана, малышка, поздравляю тебя и твоего мужа — Алексея. И на экране на жалкое мгновение появляется он. Что это? Дурацкая мелодрама? Насмешка вселенной? Воспалённый мозг? Гребаное пересечение судеб? Антон натурально забывает как дышать. Лицо — улыбчивое, с озорными синими глазами, с морщинками счастья в их уголках, с хаотично рассыпанными родинками, с непослушной челкой — мелькнуло в кадре всего на одно мгновение, которое стоило Шастуну здорового рассудка. В эту же секунду картинка сменяется равнодушным чёрным квадратом — собеседник отключил видео. Внутри Антона тоже — чёрный квадрат. Безбожный, всасывающий самого парня в себя. Кажется, только сейчас он впервые за долгое мгновение моргает, и только сейчас переводит дух, наконец осознавая то, во что верится — с трудом. Он поймал птицу счастья за хвост. Он сорвал куш. Он выиграл эту жизнь. Верить в происходящее сложно, и Антон, отключив на время видео и микрофон, вскакивает с места и начинает ходить по комнате. Парня тянет туда — сквозь экран, сквозь равнодушные, облезличенно-личные буквы чужого-родного имени — «Арсений Попов». Там, за чёрным экраном, еще одно сердце — с места — в карьер, безбожно долбится о грудную клетку, стучит по рёбрам агрессивно, с невероятным эхом — сразу в голову, в виски, болью. Арсений кусает губы. Его эти зелёные глаза — топят, и он… утопает в этой зелени. И если это болото, то он готов в нем сдохнуть. Антон слышит лишь краем уха: — Арс, спасибо, — Оксана улыбается одним лишь голосом, машет в камеру, — передавай привет Алене. Представь, что я бросила ей свой фантазийный букет невесты. Камера включается, и видно хрупкую, тонкую, кажется, даже тоньше самой Оксаны, темноволосую девушку, которая шутливо-бережно прижимает к груди воображаемый букет. Арсений целует ее в висок, прижимает к себе, и Антона раз-ди-ра-ет. Арсения тоже — где-то там, в городе-на-Неве, — раздирает. Кажется, они сквозь пиксельные точки — пересекаются взглядами — и спрашивают лишь одно: «Как же так?» Антон проводит языком по пересохшим губам, в горле так же сухо, даже не удаётся сглотнуть слюну. Приходится продолжить жить. Арсений Попов оказывается интересным человеком: он знает Оксану едва ли не с детства, когда последняя, оказывается, приезжала в Ленобласть на лето к бабушке, а туда же (как сказал сам мужчина) ссылали и его. Так и завязалась дружба, которую ребята несут через года. Не менее интересным оказывается и стиль Арсения говорить — каждая буква пронизана Петербургом, из которого Антон бежал, душимый чопорностью и историей на каждом углу. Арсений же дышал городом и отчего-то — давно минувшей эпохой. И в этом был гармоничен. Он много говорил — рассказывал истории их с Оксаной юности, шутил про новоиспечённую жену, поддерживал беседу и становился центром внимания, центром его, Антоновой, вселенной. Шастуну даже не нужно было слушать — он просто качался на волнах чужого голоса, который словно обнимал за плечи, кутал в себя и согревал. Антон пропадает — безбожно, слепо, проваливается. Он не может знать, что это: соулмейты, любовь, влюблённость? Так ли все внутри у Арсения или его соулмейт — Алена? Парень душит себя и душит вопросы, которые рвутся наружу. — Давайте каждый откроет свою телефонную книгу. Один называет контакт и описывает, почему он так назван, а другому нужно на последнюю букву этого контакта назвать свой, как игра в города, — приходит в стадию «массовик-затейник» Позов. Многие уже подшофе, поэтому легко соглашаются нестройным хором, и Дима начинает свою игру: — Долбоеб, — гордо объявляет он контакт, которому посчастливилось получить такое высокое звание, и многие хихикают, — это дурак, который названивал мне и представлялся службой такси. В семь утра, ребят! — Ты слишком жесток с ним, — замечает Лёша. — Он это заслужил, — пожимает плечами Поз, — Антон, твоя очередь. Шастун, высунув от напряжения язык, листает пару мгновений телефонную книгу, ища запись на букву «б» поинтереснее, а затем гордо (в душе не ебя, что это), озвучивает находку: — Барсик! — Кто такой Барсик, ты звонишь коту? — смеется Катя. — Возможно, это зашифрован Арсик! — предполагает тот, от кого нельзя было этого ждать, голосом, сквозящим лёгким алкогольным опьянением. — Снимите номер, — смеется новоиспечённая Суркова, пока оба, словно действительно пойманные на чем-то, суетливо прячут глаза. Алена смотрит на Арсения, Арсений смотрит на Антона. Антон смотрит на все происходящее и осознаёт, что если они и вляпались, то оба. А, может, я действительно когда-то записал тебя так? А, может, я действительно когда-то тебе так представился?

***

После той свадьбы в «реалиях нашего времени» Арсению кажется, что ему перекрыли кислород, и дышать — непривычно тяжело, на грудь давит и внутри все — не на месте, все — не в порядке. Он наблюдает за Аленой: она пританцовывает, намывая бокалы, и подпевает под нос песне из колонки. — Обещай не обронить признаний, — напевает она. Обещаю. У нас уже слишком много всего, чтобы разорвать, чтобы нарушить и уничтожить мир, который мы так кропотливо создавали. — В измученной любви… Моя любовь к тебе — мое спасение. И меня мучает лишь то, что сейчас есть он. Уничтожающий реальность, нас с тобой, выжигающий своим взглядом меня и переворачивающий — сердце. — В тот мир, когда уйду, застыв в немой улыбке, пусть со мной будут глаза твои, — продолжает Арсений, закрывая глаза и улыбаясь. Слова — как приговор, как невысказанное «да», которое уже — в его бессознательном, ещё не понятое, но неизбежное. И глаза — не ее, его, пусть только будут. Арсений всегда был с Аленой рядом, потому что на это рассчитывали, потому что так должно было быть, и от него этого ждали. Потому что потенциальная свадьба — хорошо, дружба семьями — удобно. Только вот… Одним из самых больших его страхов было однажды понять, что на Аленино буднично-привычное «Люблю тебя» он ничем не сможет ответить. — Люблю тебя, — легко, «клюя» его в щеку. Стиснув зубы: — Люблю.

***

Антон мечется по комнате, нервно зарываясь пальцами в волосы. Все в нем не на месте, вся история — ебанный сюр, рассказать о котором — не поверят даже, черт возьми! Он падает на кровать, стонет, трёт глаза. Шаст так искал встречи, отчаявшись в ее реальности, а теперь, как дурак, столкнувшись лоб в лоб, не знает, куда бежать и где прятаться. Боже, как ты импульсивен и слеп в своих желаниях! Антону — выговориться бы, да кому? Дима… вдруг не поймёт влечения к парню? Оксана? Она про беременность не сказала, какое уж доверие! Матвиенко? Сочтёт за пизданутого, приедет, изобьет ещё. Шастун бессмысленно листает телефонную книгу, словно этот перечень имён даст ответы на все вопросы. Даже внимательно смотрит на контакт «Барсик» и — чем черт не шутит? — нажимает на «вызов». Номер не отвечает. И то правда: зачем коту телефон? Антон листает дальше и натыкается на контакт «Королева веснушек». Хмурится, задумчиво жует губу. Палец кружит над записью, не решаясь нажать. Шаст сомневается, не зная, стоит ли вот так — незнакомому человеку. С другой стороны, это как подсесть в баре к незнакомцу: выложил все говно, что за душой, а утром никто никого даже и не вспомнит. Рассудив подобным образом, Шастун принимает волевое решение: звонить. Трубку берут после пары гудков, не давая парню даже минимального шанса на побег из сложившейся ситуации. — Да, Антон-гандон, — отвечает Ира. — Я у тебя прям так и записан? — Та-а-а, — довольно отзывается девушка, — Чего хотел, штопанный? — Ну… тут такое дело… — мнётся Шаст. — Какое «такое»? — игриво спрашивает она. — Кажется, я соулмейта своего встретил, — выпаливает Антон и жмурится. — В смысле «кажется»? — озадаченное в ответ, и Шастун прекрасно понимает такую реакцию. — Меня тянет… но я ни разу не смог прикоснуться. — Капец мелодрама. А как ты понял, что это соул? — Меня к нему тянет, Ир. Прям аж ломает. — «К нему»? — в голосе нет брезгливости или недовольства, лишь внимательная учтивость, этакий приём у психотерапевта. — Да, — негромко отвечает он, — помнишь, тогда, в «Фаусте»… — Тот красавчик с танцпола? — ахает Ира, и Антон непроизвольно улыбается. — Он самый, — кивает сам себе, — а потом ещё встретились с ним на корпорате, который я вёл. Меня вообще унесло. А вчера выяснилось, что он близкий друг моей коллеги, когда мы все общались по видеосвязи. — Так чего же ты сидишь?! — У него… девушка есть, — отзывается Антон. На обратном конце — тягостное молчание. Сквозь расстояние Шаст слышит, как крутятся шестеренки в голове у Иры. Она мычит что-то нечленораздельное. — Ир, я не знаю, как мне быть. — Знаешь, — раздаётся после раздумий, — как особь женского пола и представитель движения «женская солидарность» (запрещённого в России, ага), я должна была бы обозвать тебя пидорасом и приказать не портить чужую семью. Но ты так смотрел на него ещё тогда… словно всю жизнь ждал его, его касания. Антона пробирают мурашки. Неужели все вот так очевидно, прямолинейно, открыто? Неужели не смог утаить с первой секунды? — И что ты предлагаешь? — Ты мужик или где? Добиваться! — А как же… — Все, ничего слышать не хочу. Иди завоевывать. Пиши в мессенджерах, находи через коллегу. Мне все равно. Жду приглашения на свадьбу в Вегасе. Чао, персик, дозревай, — и сброшенный вызов. Антон же сидит и орет. Как мем, да-да. Вся его жизнь — один сплошной мем.

***

Объяснять все происходящее далее никто не хочет и не может. Потому что Шастун пишет Сурковой буквально на следующий день: несёт лабуду, которую даже наивный лох распознаёт мгновенно, прет в околёсицу и вообще. Каким образом Оксана соглашается дать номер Арсения с припиской: «Пиши только туда, в других соцсетях не найдёшь», остаётся даже для самой девушки загадкой. Шаст какое-то время туповато пялится на номер — питерский, красивый, а потом вбивает в контактах чопорное: «Арсений Попов». Ещё через пару часов, уже накатив для храбрости (ни много ни мало) коньяка, Шаст пишет своему загадочному собеседнику простое «Привет. Я Антон. Коллега Оксаны. Мы виделись в Зуме. Пообщаемся?» Отправляет. Смеется — к этому должно прилагаться ещё и полуголое фото, где Шаст призывно показывает член и предлагает, так сказать, присесть. Остаётся ходить по комнате в ожидании ответа, который и не заставляет себя долго ждать. Арсений Попов Привет, Антон. К твоим услугам. Что привело тебя в чат со мной? :D — Ебать ты дед-старовер со своими смайлами, — бурчит Шастун, но отвечает иначе.

Я Просто решил пообщаться. Ты показался мне интересным собеседником.

И вот так-то все действительно начинается. Знаете, есть события и действия, на которые никто не возлагает надежд, их совершают наугад и удивляются, если вдруг все же выстреливает. И это — именно из подобного рода, когда, как говорил классик: «Не прилагай столько усилий — все самое лучшее случается неожиданно». В тот вечер у них действительно завязывается диалог. Они говорят легко: Арсений рассказывает про свой путь от учебы на экономическом до театрального — и это — вопреки родительским запретам, когда пришлось даже не поругаться — пересраться — со всей семьей, и бросить не только учебу в вузе, но и родной город, сбежав в незнакомый, неприветливый Питер, в котором осталась разве что квартира от покойной родственницы. — Знаешь, он меня совершенно не принял сначала, — слышит в голосовом Антон бархат чужого голоса, — Питер как будто постоянно говорил: «Ты мне чужой, и я тебя никогда не приму, но ты любуйся мной, восторгайся, люби». Я и полюбил, вот и живу теперь здесь.

Я Сложно было?

Антон попутно накидывает вопросы (а их много), словно боится, что диалог вдруг прервётся, станет скучным и бесполезным. Арсений — отвечает на каждый, потому что тоже… боится. — Ты с кем там? — спрашивает Алена, и Попов вздрагивает, словно совершенно забыв о том, что живет в этой квартире не один. — С Антоном, — отзывается мужчина, — помнишь, тот забавный парень, друг из конторы, где работает Окс? — А-а, лопоухий, — мягко улыбается девушка и скрывается в соседней комнате. — И ничего не лопоухий, — бурчит Арсений, и случайно отправляет все ещё висящее на записи голосовое сообщение, которое Антон, конечно же, мгновенно читает. И он улыбается, когда слышит это особенное, оправдывающее: «И ничего не лопоухий». Они общаются каждый день: сообщения, голосовые, фото, обсуждения фильмов, сериалов, книг. Шастун честно признаётся, что не любит читать, а Попов советует ему максимально легкие книги с интересным сюжетом, которые парень в итоге прямо-таки заглатывает. В ответ же — заставляет смотреть «Армагеддон», буквально облизывая потом каждую сцену и смакуя каждый момент. Арсений действительно интересный. Антон же не понимает, что тот находит в нем. Арсений рассказывает про свои путешествия, и Антон не устаёт восхищаться.

Я Венеция? После Санкт-Петербурга решил и ее посетить?

Арсений Попов Сложно сравнивать эти города. Они слишком разные. Венеция вся состоит из каналов, в Питере реально передвигаться и на машинах. Хочешь, в зуме тебе расскажу все? «Боже, Попов, ты сходишь с ума, перестань так сильно искать возможности пообщаться с ним. Вы убьете друг друга».

Я Хочу)

У Антона — руки трясутся, он подрывается с места и ощущает себя как девушка перед первым свиданием: надо бы побриться, да и футболку надеть поприличнее, чтобы выглядеть презентабельно. Где-то на краю сознания уже появляется желание воспользоваться парфюмом, но парень вовремя себя одёргивает: технологии все ещё не научились передавать запахи, куда уж там… Арсений же, как всегда, чувствует себя превосходно и готов позвонить Антону через пару минут. Ему не страшно вести с парнем диалог, да и вообще, в целом — крайне, почти пугающе — комфортно. Через пятнадцать минут они созваниваются, и у Попова перехватывает дыхание от мягкой уютности парня, от тёплой улыбки и какого-то совершенно ласкового взгляда тёплого кота. Он раньше и не замечал, что Шастун такой… заворачивающий в себя, как плед, греющий солнечными лучами, вшитыми в него, а сейчас… — Привет, — выдавливает мужчина, когда молчание затягивается. Хочется коснуться этой гладко выбритой щеки — до жжения в кончиках пальцах. Арсений тянет руку — почти неосознанно — к экрану, в последний момент отдёргивает, обожженный стыдом. — Привет, — улыбается Шастун, — ну, рассказывай. — Ты был в Париже, Антон? — спрашивает мужчина, и его глаза сияют той самой любовью к путешествиям, которую не спутаешь ни с чем. — Я бывал там в юности и мечтаю оказаться там вновь. Париж до сих пор остаётся моей главной мечтой. — Почему? — Очевидно же! Елисейские поля! А театры? Музеи? Я столько всего посмотрел в то время. А la Tour Eiffel? Удивительная конструкция! Не понимаю, почему ее сравнивают с Шуховской башней — они не имеют ничего общего. — Почему же? — Эйфелева Башня монументальна, Шуховская же лёгкая, и стили — совершенно разные. — А как же Санкт-Петербург? — вспоминает Шастун их диалог тогда, в чате. — Этот город принял меня, и я благодарен ему за это. За то, что нашёл мне пристанище, место работы, что свёл меня с… Аленой, — Арсений нервно сглатывает. Она твой соулмейт? Мир дал осечку? Купидон со своими стрелами попал не туда? — Я Прагу люблю, — отзывается Антон не в лад. — Карлов мост и замки? — Пиво и трдельник, — смеётся Шаст, и Попов сдаётся — улыбается тоже, посмеивается. До чего непосредственный в своей искренности! — А в Венеции вино и пицца? — подыгрывает ему Арсений. — Ещё паста, — довольно жмурится парень. — У тебя прямо гастрономические туры. — Либо так, либо пузом кверху — типа отдыха на Мальдивах. Диалог — лёгкий, построенный на взаимных подколах и понимании друг друга с полуслова, завязывается между ними. Антон тонет в голосе Арсения, накрываясь с головой, пока за окном валит снег — в марте. Арсению кажется, что это, черт возьми, самый тёплый март в его жизни.

***

Арс (буквально за месяц они дошли до таких сокращений — «Арс» и «Шаст») звонит Антону в двенадцать ночи по видеосвязи. Шастун, конечно, в столь раннее время не спит, поэтому трубку берет почти мгновенно, только зевает ради приличия. — Арс, ты где? — задаёт сразу же вопрос парень, увидев перед собой непонятное чёрное пространство в экране. Шаст смотрит на своё напуганное лицо в отражении. — Арс? — О, Антон, это ты-ы-ы, — раздаётся довольно-опьяненное, и в кадр влезает лицо Попова. — Ты что, пил? — Чуть-чуть. Представляю себя барменом, который пробует все, что готовит. Антон вспоминает, как Арсений бил себя пяткой в грудь и заявлял, что никогда не пьянеет. Вспоминает, как точно также мужчина утверждал, что не целовался с представителями своего пола. В голове проскальзывает: «Какой же ты пиздун, Арс», но вслух он сообщает другое: — И что же ты мешал, бармен? — Виски с колой. Болтал низушкой от ложки. «Низушкой от ложки». Ну что за человек? — По какому поводу? — Антон ложится на кровати с удобством, разглядывая лицо Арсения. — Контора, в которой я работал ведущим мероприятий, закрылась, не выдержав всей ситуации с экономикой. Я безработный, — спокойно сообщает он, и только подрагивающая нижняя губа говорит о том, что Арс волнуется гораздо сильнее, чем старается показать. — Сочувствую. Но… это ведь не конец света. Ты хороший специалист, актёр, думаю, найдёшь себе место и заживешь счастливо, — Шаст говорит честно, от сердца, но все слова получаются картонными, потому что иногда они не помогают, потому что иногда спасает лишь честное касание, лишь объятие, лишь невысказанное: «Я рядом», выраженное неловким поглаживанием плеча или робкой ободряющей улыбкой. — Только вот податься мне некуда, Антон, — Арсений говорит так, словно обьясняет очевидные вещи маленькому ребёнку (хотя так оно и есть), — сейчас ничего не работает. Мероприятия проводить нельзя. Куда я могу устроиться? Сейчас надо держать тех работников, которые уже есть — не до новых. Я безработный. Я… — Попов утыкается лицом в ладони и трёт глаза, злобно ерошит волосы, зарываясь в них пальцами. Он выглядит растерянно-усталым. Антону искренне жаль собеседника, хотя он прекрасно понимает, что жалость — это не то, чего хочет сейчас Арсений. Поддержку — да. Но не жалость. — Арс, — Шаст теряется в попытках найти те самые слова. — Знаю, все наладится, а пока что я тяну на неудачника из голливудских фильмов, — ухмыляется мужчина. — Э, не, так дело не пойдёт. Меняй! — нарочито бодро выдаёт Шастун. Попов замирает, удивлённый: — Тяну на лузера? — Меняй! — Жду, когда мне будут просто так выдавать немного денег? — Меняй!.. — Жду, когда будут выдавать мне хоть немножечко ласки? — Я бы выдавал… — отвечает Антон тихо, одними губами, но Арсений его понимает даже так. — Все будет хорошо, Арс.

***

Общение между парнями стало чем-то средним между данностью и необходимостью, сходной с нуждой в кислороде, в улыбке, во взгляде. Им — это — так остро, что резало ладони, что щипало глаза: не то от слез, не то от того, что почти все время приходилось проводить в гаджетах. Они были разделены обстоятельствами и расстояниями.

Но у его Москвы и его Невы Стало общее что-то, наверное, они.

Антон знает, что между ними — слишком много всего, все в целом — уже слишком. За пределом дружеского общения, за гранью адекватного взаимодействия. И внутри бесконечно тянет под рёбрами, до хруста суставов, до сбитого биения сердца — касаться тебя, касаться тебя, касаться… он знает, что это все — уже не привязанность, не больная зависимость или что-то из такого, а самая настоящая связь, которая между ними не просто так, которая — знак, предсказание, данный свыше выигрыш. Антон безоговорочно верит в них, потому что это есть, и закрывать глаза невозможно. Арсений закрывает глаза — бесконечно, желая ослепнуть и больше никогда не воспринимать то, что происходит между ними. Он смотрит на Алёну, гладит ее по щеке привычно-заученным жестом, но ничего не чувствует — касания кажутся данностью, необходимостью отыгрывать роль. Девушка смотрит на него — так болезненно-проницательно, что становится нехорошо, что кажется — оголён перед ней, прозрачен. Арсений не знает, что с ним. Ну не могут они быть с Антоном… нет-нет-нет! Он столько лет уже прожил — и ещё ни одних не встретил. Ему бы оставить все как есть. Или… встать раньше всех, сесть на первый поезд и исчезнуть, совершить побег. От себя, от мира, от ситуации. У Арса — не то навязчивая мысль, не то мечта — бежать-бежать-бежать-бежать прочь из города с чужими людьми, поребриками, пронзающими небо шпилями. На город — дождь, и все спит, а ему… исчезнуть. Без помех. Но снова откладывает этот побег. Как распрощаться с ним? Арсений знает, каким-то глубоким, внутренним чувством, ощущает — никак. Больно ли ему? Он не знает. Он знает только, что вокруг болото, и он — с макушкой — тонет, нахлебавшись грязи. Почему бы не взрывной волной — дальше друг от друга? Почему лишь сближает? Почему вязнут друг в друге? Это все душит Попова до такой степени, что во время одной из видеоконференций он говорит то, что не должен, то, что не было предназначено для ушей Антона, но выливается на парня — потоком, признанием, искренностью, которой никогда не бывает много. — Арс, хватит метаться по комнате, ты мельтешишь у меня в экране. Потерял что? Ищешь что-то? Арсений замирает, глядя в окно. Из него вырывается другое — настоящее, действительное, то, что на самом деле терзает и волнует, что действительно имеет хоть какой-то смысл в этой истории. — Что я ищу? — Он прислоняется головой к стеклу, жмурится, словно прыгает с вышки, — Я потерялся. И в жизни, и в себе. Арс оглядывает комнату равнодушным взглядом, смотрит в окно: темно, не видно нихуя, только чувствуется, что где-то там плещется Нева. И та — холодная, серая, то-пя-ща-я. — В чем ты потерялся? — осторожно спрашивает Антон, и его голос в наушниках — сразу в мозг, гладит невидимыми пальцами по волосам и заставляет хотя бы немного расслабиться. — Все чего-то желал, ждал. И запутался. Там запутался и тут… — он машет в сторону комнаты, где наверняка уже спит Алена, и сглатывает болезненный ком в горле. Шаст даже забывает дышать. Он словно там, где не должен быть. Словно Арсений сейчас дал ему своё сердце — горячее, жгущее, — прямо в окольцованные, пропахшие куревом, пальцы, и Антон по глупости даже не знает, как его держать, и руки дрожат от волнения. Попов продолжает, наконец-то поймавший за хвост возможность говорить правду: — Весь мир… серый. Обыкновенный. Нева за окном — река, Шаст! Обыкновенная! Набережная у неё — обыкновенная. Я сам… — Но это же твой путь. И ты на нем выбираешь: вот тебе обыкновенный песок, вот тебе обыкновенная вода, вот тебе обыкновенный ты, — замечает Антон мягко, говорит совсем тихо, идёт на ощущениях. — Да нет, не то чтобы я обыкновенный, — вдруг поворачивается к экрану Попов и тепло улыбается, по-настоящему. — Ты необыкновенный, Арс, — шепчет Антон, — только сам этого не понимаешь. Внутри все — на опасной грани. Они сами — одна сплошная грань, оголенный нерв, пропасть, минное поле, водородная бомба. Они оба — разрыв атомов. Неминуемая гибель. Только тянет так, что внутренности сворачивает узлом до боли, что дохнут бабочки и горит все синим пламенем. — Арс, слышишь? — на грани шёпота, срываясь на сиплые ноты. — Слышу, — вторя ему, — Я никогда не слышал самого главного… я никогда не слышал себя. Теперь я слышу не только себя, но и тебя, Антон. — Надолго повисает тишина, но от неё не становится тяжелее. Каждый думает о своём, но при этом — об одном и том же, видимо, ставшим для них общим. За окнами занимается рассвет, и Арсений неотрывно смотрит на него. — Ты знаешь, я никогда не видел Неву на рассвете. Все это так красиво, — говорит он, а потом оборачивается и смотрит неотрывно в глаза Шастуну. — И ты тоже — красивый. С губ готово сорваться иррациональное: «Я люблю тебя», но час их конференции подходит к концу, и звонок обрывается. Попов думает, что это остается только между ними. Он не знает, что Алена слышала все, и теперь сжимается в постели в болезненный ком, понимая, к чему движется их история.

***

Арсений целует Антона. Целует жадно, грубо, не спрашивая разрешения на свои действия — завладевая с порога, с первого касания губ. Антон стонет, кажется, даже глухо рычит, хватая Арса за плечи и вминая его в стену, сжимая ткань рубашки, впечатываясь в кожу кончиками пальцев и рассыпаясь по телу синяками. Арс стонет — по-блядски-восхитительно — и Шасту окончательно сносит крышу, он мажет губами по родинкам на щеках, по щетине, и кусает за ухом, втягивая в себя чужой аромат, от которого рот наполняется слюной. Ты пахнешь как любовь, как сумасшествие с первой секунды. Шастун покрывает поцелуями шею, оставляет следы на теле, оставляет себя на коже, в крови и в воспоминаниях. Он кусает, зализывает раны и стонет от нетерпения — так в унисон с Поповым, тянущим его ещё ближе, комкающим футболку в руках и в бессилии закатывающим глаза, что самому не верится. Арсений ведёт ладонями по спине Антона, цепляется, трется возбужденной плотью о плоть, Антон откидывает голову назад и… Бьется башкой об изголовье дивана, на котором ему довелось заснуть сегодня вечером. Шастун сонно оглядывается, не понимая, почему оказался здесь, а не в жарких объятиях Попова, но осознаёт, что между ними — города, разочарованно стонет и запускает пальцы в волосы, сжимает их, ерошит, кусает губы. Свободная рука скользит вниз, к потяжелевшему члену, почти болезненно ноющему от такого яркого и реалистичного сна, и парень, втянув носом воздух, запускает ладонь под резинку спортивок. На трусах уже выступило влажное пятно смазки, и Антон ухмыляется: сукин ты сын, Попов! Он проводит по ткани ладонью — привычным жестом — и запускает руку под неё, ласкает ствол, размазывает смазку с головки, тяжело дышит сквозь стиснутые зубы. Он мечтает, чтобы все это делали чужие руки, которые, несомненно, будут каким-то образом знать, как действовать и касаться, как доводить до исступления и обрывать его за секунду до. Антон видит синие глаза с искрами азарта и похоти в них, видит чужие обкусанные губы и чувствует нетерпеливые касания, дрочит хаотично, сбиваясь с ритма и сразу задавая бешеный — чтобы быстрее, не оттягивая скорую разрядку. И, господи еб вашу мать, как же он устал дрочить! Он горит, плавится, стонет громко, теряется между фантазиями и реальностью, предохранители сгорают, и он кончает — как в оглушающий кайф. Хочется шептать имя Арсения, но Антон лишь кусает свою ладонь и умоляет себя замолчать.

***

К осени жизнь вернулась в привычное русло. Остались ограничения и нововведения, но к ним уже привыкалось, и жизнь казалась нормальной. Антон встретился с Ирой чуть ли не в первый же день, когда появилась такая возможность — потащил девушку в кафе, и они долго-долго разговаривали. Ира рассказывала о нескладывающихся отношениях, о дружбе с парнями, которая никак не переходит во что-то большее, о работе медсестрой и мечте жить где-то в Европе. Кузнецова трещала про соулмейтов и много смеялась над самой собой — такая уж она вечно «влетающая в истории», а Антон не мог не смеяться в ответ. Ира была прекрасна, и он действительно не мог понять, почему же девушка одинока. Хотя, может, просто не встретила «того самого»? Разве это плохо? Антон тоже говорит — как заведённый — про Арса, про то, что с ними происходит — то невообразимое, разрешить которое может только реальная встреча, которой оба — так трусливо — боятся как огня, потому что исхода может быть только два: либо они соулмейты (но что тогда сказать Алене?), либо они просто заигрались в симпатию и любовь (тогда кто же реальный соулмейт?), и никто не знает, какой вариант хуже. Шаст вновь совмещает работу с учебой, забывает спать и сидит на энергетиках. На общение с Арсом остается катастрофически мало времени, и они лишь перебиваются редкими сообщениями. Как ты там? Где ты там? С кем ты там? Антон пытается разгрести хвосты на учебе, пишет Арсению об очередном удачно закрытом зачете, а потом бежит работать с Димой (он теперь трудится в бешеном графике, ведь Катя беременна, и скоро кормить придётся ещё один, пусть маленький, но все же голодный рот) на очередном мероприятии. Оксана шутит, что парни задались в передовики производства, и она не успевает ставить на них заказы, которых не становится меньше несмотря ни на что: люди словно дорвались до общения, до возможности собираться компаниями и веселиться. Веселиться с нездоровым надрывом, как в последний раз. Арсений выходит на репетиции в театр, в котором служит, но понимает, что жалованья актёра несказанно мало для счастливой и сытой жизни. Алена ждёт его дома с улыбкой, тёплым ужином и объятиями. И Попову постоянно так стыдно перед девушкой, которую он не в силах взять в жены, и да и просто — любить. Купидон, зачем ты так косо запускаешь свои стрелы? …Шастун прикуривает сигарету и выдыхает сизый дым прямо в высокое осеннее небо. Справа, внизу живота, начинает что-то неприятно ныть, и парень осторожно прижимает ладонь к нему, стараясь утихомирить боль. Думает, что стоит начать нормально питаться, чтобы не умереть к тридцати, и тяжело вздыхает, когда от давления рукой становится только хуже. Действительно — стоит поесть. Только вот… Антон снова не успевает этого сделать. График, в котором Шаст словно убивает себя, стараясь не тратить время на Арсения, стараясь восстановить месяцы, когда денег было катастрофически мало, заставляет Антона не обращать внимания на самого себя. Он терпит приступы боли и вечно не успевает поесть, а если и ест, то редкостное говно. Но молодость же все простит, верно?

***

На одном из корпоративов ведущие могли беспрепятственно прихватить на фуршете пару канапешек, и Позов замечает, как со зверским аппетитом Шастун запихивает в рот сразу несколько штук (фу, животное ебаное) и поглощает, кажется, даже не пережёвывая. Потом лицо Антона меняется, он искривляется весь, прижимает ладонь ко рту и сгибается едва ли не пополам. Поз понимает все без слов, хватает Шаста чуть ли не на руки и, пока на сцене кто-то что-то поёт, тащит парня к туалетам, где его и выворачивает наизнанку. — Ты как? — спрашивает Дима Антона, когда тот бледный и взмокший выползает к раковине и умывается ледяной водой. — Сносно, живот только ноет, — парень почти неосознанно хватается за него, ведёт ладонью в полузащитном жесте. — Отравился? Или совсем за питанием не следишь? — Даже и не думаю, ем все подряд, как пылесос. — Пересмотри своё питание, Шаст. И к врачу сходи, — мягко отзывается Позов. Этого всего Шастун, конечно, не делает.

***

Небольшая ноющая боль не становится для Антона причиной отказа от выхода на смену, и он летит в офис за костюмом (черт бы побрал эти костюмированные вечеринки в честь Дня всех святых — Хеллоуина), а после слышит от Оксаны просто «фантастические» новости: — Вместо Димы поставили другого ведущего, он уже на точке. Катя рожает. Антон забывает все начало фразы и фокусируется только на двух финальных словах: «Катя. Рожает». — Как?! — вопит он несдержанно, и Окс недовольно хмурится, — уже?! — Как-как… насколько мне известно, естественным путём. И да, вот так и пролетело девять месяцев, — Оксана улыбается мягко, как женщина гораздо больше понимающая в материнстве, чем растрёпанный студент с осоловевшим взглядом. — Хватай костюм и беги. — Есть, Госпожа Суркова, — шутливо отдаёт честь Антон и вылетает из кабинета под громкое: — К пустой голове не прикладывают, дурень! На корпоратив Шаст приезжает удивительно заранее (видимо, Оксана так хорошо рассчитала за него время: есть возможность спокойно нанести грим и переодеться) и лениво плетётся в сторону выделенных им с новым ведущим гримерок (не кладовка как в «Зелёной книге» — и слава богу!). В помещении, напоминающем брифинг-рум (ладно, так написано на табличке), Шаст находит взглядом второго актёра и замирает, ошарашенный. Он доходит до стула, неизящно плюхается на него и тяжело выдыхает, не сводя взгляда со стоящего к нему спиной мужчины во фраке, расшитом золотом. Он узнает эти тёмные, особенно уложенные сегодня волосы и выправку танцора и сглатывает сухой ком в горле. Арсений, мать его, Попов. Арсений чувствует этот взгляд, убивающий самообладание, и боится обернуться, ведь мир так хорош за секунду до взрыва, который неизбежен, который унесёт за собой все живое и их самих. Они встречаются взглядами в холодном отражении зеркала и впервые так остро осознают, как сильно тянет, как ломает и умоляет сжать в объятиях, наплевав на весь этот мир, обстоятельства и обязательства, даже наплевав на то, что может ничего не произойти. — Арсений, — хрипло зовёт Антон и облизывает сухие губы таким же сухим языком, — привет! Какими судьбами? — Привет, Антон, — Арс продолжает наносить грим, — Сегодня к твоим услугам не Арсений, а граф Попов, предводитель восстания декабристов! А ты? — А я просто Прошка, не вели казнить, — отшучивается Антон и делает вид, что планирует пасть в ноги Арсению (а он бы и пал). — Ты не ответил на мой вопрос. — Ах, да, — Попов смущённо улыбается, — Суркова подсобила: у меня же актерское образование и полное отсутствие работы на корпоративах сейчас, нужна была срочная замена проверенным человеком, вот я и сорвался ближайшим рейсом до Москвы. Ну ты, Фролова, и сучка, конечно! — Афигеть, — выдаёт Антон, и морщится от приступа боли в животе, жмёт руку к нему и морщится ещё больше, — Тогда будем знакомы вновь, верно, коллега? Шаст тянет руку к Арсу, но тот лишь переводит задумчивый взгляд и спрашивает: — Коллега, а Вы мыли руки? Встречаются они уже только на сцене. Под светом прожектора Попов разглядывает сияющий костюм Шастуна — на нем сюртук, очень похожий на настоящий, словно из исторической реконструкции, расшитый, конечно, чрезмерно вычурно, и сияющий так, что слепит глаза… но при этом так прекрасно сидящий на нем, что Арсений видит в парне молодого помещика, волнующегося перед дуэлью — не иначе. Ещё больше слепит улыбка Антона — искренняя, широкая, такая, что ни один прожектор не сравнится, и Арс тонет в одной лишь мысли: «Какой симпатичный мальчик!» Арсений в глазах Антона сияет не меньше. Его фрак словно влитой — по фигуре, а руки в белых перчатках, кажется, приковывают к себе максимально, из-за чего за каждым движением Шастун следит неотрывно и едва ли не забывает свой текст, потому что все вокруг меркнет перед графом Поповым. Они словно действительно сошли со страниц рассказов о декабристах, из сияющего огнями Санкт-Петербурга, из эпохи конных повозок и кринолиновых платьев. Шастуна бросает в жар: он что глупый наивный помещик, мелкий чиновник, с опаской смотрящий на графа, и от этого становится бесконечно дурно. В перерыв на какого-то мало-мальски известного певца Шаст убегает в «гримерку» — боли в животе напрягают все больше, и парень рассчитывает затупить ощущения обезболивающим. Следом в помещении появляется Арсений и тихо интересуется у копающегося в вещах Антона: —  Тебе нездоровится? — Желудок что-то… знобит, — невпопад отзывается он, а собеседник неожиданно оказывается совсем рядом, парень даже чувствует запах его парфюма, и кладёт руки — приятно-прохладные — на лоб. Антон, оторопевший, жмурится, боится поднять взгляд и…

Он оглаживает, давит на загадочные точки, иногда почти зарывается пальцами в волосы, и по телу помещика бегут мурашки. И действительно — помогает. Граф исчезает так же незаметно, как и появился раньше, Антон даже не успевает глаза открыть, как оказывается на балконе совершенно один.

Голос, пронесённый сквозь века, сквозь жизни, сквозь одно касание, говорит, сливаясь с хриплым голосом настоящего, живого Арсения: — Расслабьтесь, Антон Андреевич. У тебя температура, надо отработать это мероприятие, а потом срочно домой. В наушниках гремит: «Ведущие, на сцену», и кто-то из них (а, может, оба?) шепчет: — Я не хочу тебя отпускать.

***

Шастун не знает, как доводит до конца корпоратив: с каждой секундой боль становится все острее, растекается по всему телу и заставляет сгибаться сильнее, сидит уже в каждой клетке тела, пронизывает. Бросает в жар, а потом знобит, а после — выступает испарина. Антон хочет снять душащий его костюм и начинает раздеваться сразу, как только скрывается за пределами сцены. Шастуну так плохо, что в мыслях нет даже желания дождаться Арсения и довести до конца диалог. Хочется только одного — избавиться от боли, лечь так, чтобы никто не беспокоил, но Арс вваливается следом и сразу же спрашивает: — Антон, все хорошо? По лицу парня видно: все не хорошо, и мужчина принимает единственно верное решение на данный момент, видя, как Шаст ложится прямо на грязный пол и пытается свернуться в позу эмбриона: — Я вызываю «Скорую». Кажется, Антон его уже не слышит, проваливаясь в наполненную болью дремоту. Попов мечется, собирает вещи, пытается собрать Шастуна, и каждое касание к его разгоряченному телу — разряд тока по коже. Он, обвешанный сумками и конечностями Шаста, выпихивает парня в холодную ноябрьскую улицу, на которой только один жалкий фонарь освещает им путь, когда во двор въезжает карета Скорой помощи, взвизгнув тормозами. Фельдшеры мгновенно перехватывают парня из рук Попова, укладывают на носилки под стоны и уже готовятся захлопнуть дверь прямо перед носом Арса, когда тот выдаёт: — Стойте! — А Вам чего? — спрашивает полная женщина-фельдшер, окидывая мужчину недовольным взглядом. — Я с Вами поеду! — Да?! А кем Вы ему приходитесь? Он зависает лишь на мгновение, а потом выдаёт роковое, которое не помогло было бы ни в каких других обстоятельствах: — Я? Парень. Медсестра — неприязненный взгляд сначала на пациента, потом — на его бедового парня, но после словно бы сжаливается и запускает мужчину в стерильность машины, тихо говоря: — В следующий раз так и говори: соулмейт. Карета Скорой помощи под крики сирены мчит по ночному городу, пока врачи проводят обследование ничего не соображающего Антона и пытаются понять причину болей. Причиной оказывается острый аппендицит. За короткое время Арсений узнает о нем все и понимает, что проглядел стремительно ухудшающееся состояние Антона. Парня мгновенно забирают из машины на анализы и какие-то другие процедуры, Арса заставляют заполнять документы как соулмейта, и он пытается вписать в бумаги что-то по памяти, замечая, как трясутся руки. Последующие два часа Попов то и дело, наблюдая, как Шастуна перетаскивают из кабинета в кабинет на новый анализ, хочет воскликнуть: «Ему же больно! Начинайте уже!», но часть мозга, отвечающая за здравый смысл, требует заткнуться и терпеть так же, как это делает сейчас Антон: врачи обязаны убедиться, что парня можно оперировать и что это действительно именно воспаление аппендикса. Мужчина мечется по коридорам, нервно одергивает полы выданного халата и то и дело вздрагивает от недовольных цыканий медсестёр, которых уже порядком заебало это бесконечное нервное мельтешение перед глазами. Когда Шастуна все же увозят в операционную, Попову суждено в полной мере ощутить себя отцом ребёнка, потому что каждый его нерв напряжен до предела в ожидании исхода операции. Он остается наедине с собственным ужасом около дверей хирургии, куда и «укатывают» болезненно-бледного Шаста. Время начинает тянуться ужасно медленно, и Арсений продолжает исхаживать помещение вдоль и поперёк. Он бы и на потолок влез, да гибкости что-то не хватает. Мозг понимает, что такие операции не страшны, и их может (как написано в Интернете) проводить даже вчерашний практикант, но сердце так сильно ноет от осознания: он может вот так нелепо, почти мгновенно, потерять своего соулмейта. Попов стискивает зубы и едва ли не воет, накручивая себя и представляя в голове один хуевый исход за другим. Арсений, наконец, смирился: у них с Антоном — правда — память поколений, связь, которая была до них, которая будет и после, которую не разорвать, потому что она найдёт их сквозь поколения, вечности и сотни лиц. Арс утонул в Шасте, и этот утопающий не хочет спасаться. Служба спасения, не спасайте Арсения. Он сам сделал свой выбор. Спустя час с начала операции мужчина наконец устало плюхается на скамейку в коридоре и понимает, что его начинает жестко «рубить» — глаза слипаются, а тело становится ватным, но позволить себе заснуть нельзя — вдруг вот-вот выйдут с информацией об Антоне?.. Попов устало откидывает голову и упирается в стену затылком, потирая болящие глаза, в которых словно бы насыпан песок (с горкой). Слышен цокот каблучков какой-то медсестры, но Арс даже не пытается обратить на это внимание: пусть предстанет перед девушкой таким слабым и помятым, ему уже глубоко пофиг. — Арсений? — зовёт незнакомый голос, и названный вздрагивает. Он отнимает руки от лица и бросает усталый взгляд на девушку среднего роста с огромными карими глазами. Внутри ничего не щёлкает, и он никак не может распознать в чертах лица кого-то знакомого. — Мы знакомы? — спрашивает наконец. Медсестричка качает головой и бодро для столь поздней ночи отвечает: — Нет, мне про Вас Антон рассказывал. — Антон?! — Да, Шастун. А что Вы здесь делаете? — Антон… — Арсений машет головой в сторону операционной. — О Боже, что-то серьезное? — девушка тянет руку в перчатке ко рту, но вовремя отдёргивает: все равно лицо скрывает маска.  — Аппендицит. — Тьфу ты, — у неё вновь улыбаются глаза, — правду говорят, что соулмейты ненормальные. Нашли из-за чего переживать. — Соулмейты? — Антон в Вас влюблён, и Вы в него, кажется, тоже. Он все уши про Вас прожужжал… — Да кто Вы, черт возьми? — Я расскажу все за стаканчиком кофе, как раз мое дежурство закончилось, — отзывается медсестра, лукаво оглядываясь по сторонам, — но для начала: меня зовут Ира Кузнецова. — Приятно познакомиться. — Взаимно. И Ира, налив кофе из автомата, действительно рассказывает Арсению все, заставляя мужчину словно раскрыть глаза, взглянуть на историю под новым углом и едва ли не сойти с ума от того, как глубоко и сильно Антон прочувствовал его. А после понять, что также глубоко и сильно — он сам. — Я пущу тебя в палату к Антону, но это будет наш секрет, хорошо? — шепчет Ира, и Арс кивает. — Голуби вы мои любимые. Кажется, Арсений краснеет, но мгновенно теряет нить этой эмоции, потому что выходят врачи, что свидетельствует о завершении операции. Один мужчина кивает Кузнецовой, и она облегченно выдыхает, незаметно сжимая ладонь Попова: с Антоном все хорошо, теперь дело за малым — пробраться к нему в палату. Но и это чудесным образом в эту ночь не становится для них проблемой. В палате у Шастуна прохладно, тихо, сам парень, видимо, совершенно не отошедший от наркоза, спит мертвым (иронично!) сном. Попов двигает стул — тихо-тихо — к изголовью кровати, и аккуратно присаживается, вглядываясь в изнеможённые черты. Арсений касается острой скулы, ведёт по шершавой щеке, губам, находит пульс на шее, скользит от ключицы к изгибу руки, а после замирает, касаясь расслабленной ладони. Он аккуратно переплетает свои пальцы с его и проваливается в воспоминания, которые ставят всю их историю на свои места.

Раз

Антон плачет, бросается в толпу осуждённых, тонет в сотнях касаний и шуме толпы, а потом хватает руки Арсения, прижимает к себе, холодные, тонкие, к губам, целует и плачет — потому что не может. Он шепчет одно лишь имя раз за разом, целуя каждый палец, прижимая, сносимый потоком толпы. Арсений — тоскливо так, тихо, но отчаянно вторит ему: «Антон, Антошенька, только не забывай меня! Только дождись меня!»

Два

2638 эвакуационный госпиталь принимал под своё крыло бесчисленное множество пострадавших на фронте солдат, и сейчас командиру Арсению Попову несказанно повезло оказаться именно здесь, чтобы подлечить свои раны после одного особенно ожесточённого сражения. Он оглядывает помещение госпиталя и замечает на одной из коек молодого парнишку, бережно нянчащего свою загипсованную руку. Они встречаются взглядами и долго, неотрывно смотрят друг на друга, словно заигравшись в гляделки, а потом парень ухмыляется и прикуривает, едва справляясь с этим одной рукой. Он интересуется больше от нечего делать, чем взаправду: — Что, командир, несладко пришлось? — Неприятно, — отмахивается Попов и почему-то почти неосознанно тянет руку, чтобы пожать чужую ладонь, на что парень вскидывает свою загипсованную конечность, показывая на неё глазами, и посмеивается. Арсения уводят на процедуры. Утром старшину Антона Шастуна переводят в другой госпиталь. Встретиться на этой войне им больше не суждено.

Три

Арсений, с трудом удерживая длинные полы зеленого пиджака, бежит по местному Бродвею, стараясь лететь быстрее звука свистка милиционера, ведь он своими длиннющими ногами догоняет Арса с бешеной скоростью. И чего ему неймется? — Стой, кому говорю! — кричит представитель закона, а парень лишь заливисто смеётся и на мгновение оборачивается, даря свою улыбку злому дылде позади. Эта улыбка заставляет затормозить, зависнуть на мгновение и словно бы забыть все причины недавнего бега, впитывая в себя новые укороченные брюки-дудочки, туфли на очень толстой подошве и яркий галстук с крупным рисунком, который болтается за спиной у чертового стиляги. Младший лейтенант Антон Андреевич Шастун, тряхнув головой, срывается с места и быстро нагоняет прохвоста, почти хватает его за рукав пиджака, чувствуя, как стучит пульс в висках, но тот уже — сукин сын! — ныряет в тайный ход одного из дворов-колодцев. Он шепчет: «Ну попадись ты мне!», только вот этот проклятый стиляга ему больше ни разу не попадается.

Четыре

— Мама, ну хватит на мне виснуть, я же не на Северный полюс уезжаю, — молодой студент пытается выбраться из материнских объятий, пока за столь сентиментальной сценой издали наблюдает один начинающий актёр, надеющийся и тут найти новые образы. — Девушек не води! — причитает мама высокой шпалы. — А что такое девушки? У нас там такого нет, мам, в Москве-то! — смеётся парень. — Антон! — восклицает она, — тебе, правда, только в КВН идти с такими шутками. Ну, с богом! Она снова целует сына, оставляет след помады на щеке, и Арсений улыбается, но немного грустно: его никто не пришёл провожать. Они садятся в соседние вагоны, и одного уже совсем скоро ждёт ослепительный блеск КВН, а другого — подмостки модного нынче Театра на Таганке. Возможно, они ещё увидятся? Кто знает? Наверное… да.

Пять

Арсений распахивает глаза и пытается наконец-то вдохнуть полной грудью, словно бы и не дышал до этого, хватает ртом воздух и ощущает, как нещадно жжёт легкие. Он словно бы младенец, впервые вдыхающий сам, познающий всю мощь человеческого тела. Он смотрит на ещё спящего Антона и видит отпечатки каждой жизни на лице этого юноши, видит каждую эпоху, в которой они были так близки к встрече, но все равно — расходились. Каждый из них — молодой помещик, улыбчивый старшина, серьёзный младший лейтенант, студент на вокзале — это все — один лишь его Шаст, перерождающийся сотни раз, приходящий к нему и вечно не успевающий, отделённый, потому что им никогда не хватало времени, их вечно разрывали эпохи, обстоятельства, случаи. Но сейчас — они вместе. Арсений до боли сжимает чужую-родную ладонь и целует пальцы Антона. В нем граф Попов, что беззаветно поверил в любовь после смерти жены, что ждал его писем в Петропавловской крепости, что искал глазами в толпе. В нем командир Арсений Сергеевич, который так мечтал пожать чужую руку, что у его смерти оказались зелёные глаза, в нем — стиляга Арс, убегающий, черт возьми, убегающий! — от своего же счастья. В нем молодой актёр Арсений, влюбившийся с первой секунды в студента на вокзале, но боящийся подойти, а после изредка приходивший на игры КВН. В нем память поколений, которая слилась здесь и сейчас, в настоящее, в этого Арсения, на котором надет медицинский халат и не до конца смыт грим с очередного корпоратива. И одно только знание: я не хочу тебя отпускать. Попов принимает единственно верное решение: он берет билеты на первый и ближайший рейс до Питера. Из вещей с собой только документы. Решено бросать абсолютно все, потому что так больше нельзя. Он слишком много раз упускал в самый последний момент и не может упустить вновь, ведь его счастье оказывается всего в нескольких шагах — да, над пропастью, но он преодолеет их, потому что так… правильно? Правильно, да. Он не знает, как будет смотреть в глаза Алене, что скажет и как вообще сможет добиться ее понимания. Ему больно за женщину, которая так сильно, так нежно, так по-настоящему любила его все эти годы. Которую он тоже любил. И любит, но не так, как Антона — до боли, до необходимости быть рядом и знать, что у них есть вся жизнь, чтобы надышаться друг другом. Арсений любит Алёну. Именно поэтому он скажет ей все как есть и уйдёт, наверное, даже оборачиваясь, надеясь, что однажды она все же сможет его простить, и не веря, что это действительно возможно хотя бы в одной из этих вселенных. Он виноват, и об этом же заявляет с самого порога квартиры, как только Алена открывает дверь. Она смотрит на него… и так понимающе, так по-настоящему и так больно, что Арс отводит взгляд и топчется в прихожей, которая больше не его. — Сеня? Никто и никогда — кроме неё. Ломает. Зачем ты говоришь это сейчас? Это ничего и никогда не исправит для нас. — Алена, я… — Антон? Она задаёт лишь один вопрос, произносит лишь одно имя, которое рассыпается по слогам в прихожей и засыпает собой Попова, и он тонет в зыбучих песках, но не сопротивляется, потому что виноват, потому что не должен был так, но все равно поступил. Он кивает. — Я рада за вас. — Девушка мнётся, — Я давно все заметила и… это была наша с Оксаной идея — соединить вас на одном корпоративе, чтобы убедиться в моих догадках. Вот… они оказались верны. Арсений взгляд поднимает — и не верит, улыбается и видит улыбку Алёны — усталую, измученную. Обнимает ее — порывисто, кутает в себя и гладит по волосам. — Прости меня, моя маленькая. — Это выбираем не мы, так должно быть, — тихо отвечает она. — Не переживай за меня. Мое счастье уже в том, что я могу тебя отпустить. — Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. Я всегда буду оберегать тебя от всех бед. Ты дала мне сейчас слишком много, Алена… я в долгу у тебя. — Я тебя отпускаю, Арсений. И не возвращайся, — шепчет она. Кажется, на глазах у Арсения слёзы.

***

Он снова мчит в Москву. Все происходящее просто сводит с ума: у Арса рушится мир и на его же обломках строится новый, и от этого невыносимо сложно держать себя в руках, сосредоточиться, и сон не идёт. Мужчина нервно ёрзает в кресле, то и дело встаёт до туалета и обратно — неугомонный, одним словом. Ему хочется рвать на себе волосы и кричать, а после — прижать к себе Антона и целовать, целовать, целовать. Им остаются считанные минуты до того, как счастье — выкраденное у тысячи бед, у чужих слез, построенное на обломках мира, все же найдёт их. Только в одном Арсений не сомневается: он все сделал правильно, он освободил Алёну от себя — холодного, привязанного не к ней, он освободил себя от вины за то, что никогда не сможет отдать ей всего себя. Да, сейчас будет сложно, но пройдёт время, и им станет легче, они смогут понять друг друга и даже начнут общаться. А пока… его сильной девочке нужно этим переболеть и найти человека, который ее полюбит, как Мастер — свою Маргариту. Арсению же сейчас — одна любовь, и она лежит в палате после удаления воспалившегося аппендицита. Вернее… не лежит. Арсений глупо мечется по коридору, готовый броситься с расспросами к любой медсестре, но надеется найти среди десятков лиц в масках смеющиеся глаза Иры. — Молодой человек, Вам подсказать? — окрикивает его грубоватый женский голос, и Арс вздрагивает, оборачиваясь. — Я… ну… в пятьсот второй палате был пациент, и сейчас там… никого. — А Вы кто? — Ань, я поговорю, — из ниоткуда появляется Ира и перехватывает мужчину, уводя его подальше от внимательных глаз. — Где Антон? — шипит Попов, наклоняясь к медсестре. — Уехал, — спокойно докладывает она в ответ. — Как «уехал»?! — мужчина готов метаться, как загнанный зверь, ищет глазами признаки шутки на лице у Кузнецовой. — Подписал отказ от госпитализации, да и все. Мы не могли ему отказать, ФЗ триста двадцать три, знаешь ли. — И… где мне теперь его искать? — Не знаю, дома, наверное, — задумчиво отзывается девушка. — Где он живет?! — Ира качает головой. — Арс, этого я не знаю, да и вызвать ещё больше подозрений не хочу. Позвони общим знакомым, может, помогут? Попов кивает смиренно, признавая, что хочет слишком много, и отпускает девушку по рабочим делам. Шаст, ну зачем же ты от меня ускользаешь? Арс действительно шарит дрожащими пальцами по телефонной книге, а после и вовсе зависает, ощущая себя в какой-то ебанной мелодраме или чертовом сюре. Ему кажется, что организм не может выдержать столько всего за сутки, а он сам физически не в силах испытывать сразу столько противоречивых эмоций одновременно. Палец случайно (случайно ли?) замирает около контакта «Кадровик Матвиенко», и решение принимается почти мгновенно. — Серёг, привет! Это Арс. Антон вчера прихватил мои вещи, а я его номера не знаю, подскажи адрес, где я мог бы с ним пересечься. — Арсений, твоя история крайне неправдоподобна, но я притворюсь, что поверил, — сонно отзывается Матвиенко и диктует адрес квартиры Шастуна, которая оказывается на другом конце Москвы. Арсений снова в дороге — в переполненных вагонах метро, в холодном ноябрьском ветре, в незнакомых улицах ещё совсем чужой Москвы, — спешит к Антону, который, господи, хоть бы ждал его. Мужчина уже не пытается вызвать лифт: слишком долго. Он летит на остатке сил на нужный этаж, несколько раз проверяет номер квартиры и звонит — настойчиво, бесконечно, настырно так, как ни за одну из его предыдущих жизней, извиняясь за каждую так по-блядски упущенную возможность, за каждый побег, за каждую рану на сердце и каждое «не дождался». Он едва не пританцовывает под дверью, готов уже двинуть по ней кулаком, когда в проёме появляется заспанный Антон и внимательно, шокировано смотрит на Арсения. Глаза в глаза. Поколения за поколением. Касание за касанием. Вечность за вечностью. Только руку протяни, только шаг сделай — и все дурное закончится, и эта погоня завершится удачей. Только… дождись моего касания. Они не знают, кто первый потянулся, кто схватил за руку и вцепился пальцами так, что заныла ладонь и хрустнули суставы, кто так сильно и бесконечно — любит. Арсений с Антоном — один шёпот, одна тайна и одна история, начавшаяся там, в городе на Неве, где декабристы и кровь на снегу, и продолжившаяся здесь, в городе, где шум, суета и маленький центр мира. — Ты меня дождался… Арсений целует Антона. Или Антон целует Арсения? Шастун сгребает в объятия Попова, вжимает в себя, втягивает в квартиру и захлопывает дверь наугад, наконец-то заполучая навсегда того, кто не давал покоя его мыслям, сводил с ума и отчаянно требовал быть рядом. Губы Шаста — как в самом сладком сне, ставшим реальностью — исследуют губы Арса, касаются бережно, осторожно, пробуя на вкус этот кофе вперемешку со жвачкой, узнавая, какие они все же мягкие и настоящие у его соулмейта. Арсений скользит языком глубже, обвивает руками Антона за шею и тянется, тянется, тянется. Они сплетаются и немного (много) кружат друг другу голову связью, необходимостью и вкусом сбывшейся мечты. Антон мажет поцелуями по щекам Арсения, ловит родинки губами. Мужчина дышит рвано, теряется в запахе парня рядом с ним, тонет в касаниях и самозабвенно отдаётся, доверяется, зная, что теперь все будет хорошо. Попов зарывается пальцами в волосы Шастуна, уже перешедшего с поцелуями к шее, прижимает к себе и тихо-тихо рычит от удовольствия и накатывающего возбуждения. Руки скользят по спине Антона, лезут под футболку, пытаются стянуть ее, и Шаст немного отстраняется, улыбается игриво-извиняющееся: — Ну не в прихожей же, — и тянет на себя, ближе, ловит губы — губами, вновь целует и ведёт за собой. Спиной задевает угол, мычит недовольно, но тащит, уверенно, уперто, как с той первой встречи ещё тогда, в «Фаусте». Арсений доверяется, даже не обращает внимание ни на что, кроме Антона. Парень сам отстраняется и говорит: — Вот и моя холостяцкая берлога. Арс ведёт замутнённым взглядом по комнате и кивает, тянется с поцелуем вновь, но Шаст прикладывает свои окольцованные пальцы к чужим губам, и Арсений едва целует их, скользит касаниями и улыбается нежно. — Как ты меня нашел?.. — Матвиенко сжалился надо мной и слил твой адрес, — смеётся Арс. — Вот он жук, — отзывается Шаст, — а ты ведь приехал и… — Приехал, — соглашается мужчина, обвивая ладонь парня своей и плюхаясь на кровать, продолжая оглаживать каждую костяшку увитой браслетами руки, — я и в больницу приехал, а тебя там нет. Почему ты уехал? — Да ну, — Антон переступает с ноги на ногу, — лежать там… Я лучше дома отлежусь. — А как же твои боевые раны? — Арсений заглядывает под футболку, видит швы у парня внизу живота и нежно, крайне любовно, ведёт пальцами по коже, ласкает, греет собой. — Я бы лёг, чтобы было легче, — отзывается Шаст, а в глазах — черти. Он мгновенно забирается на кровать, тонет в подушках и одеялах, растягивается, расслабленный, и хлопает по свободному месту рядом ладонью. Попов ложится, как-то глупо, по-наивному, как подросток, глядя на книжную полку над ними и потолок Антоновской квартиры. Он не рассчитывал, не надеялся когда-нибудь оказаться здесь. — Я не верю в происходящее, — хрипло говорит Шастун, разглядывая их сплетенные пальцы, переводя все ещё сбитое поцелуями дыхание. — Я сплю? — Я бы очень не хотел, — тихо смеётся Арсений, и снова целует руки Антона, скользит к кончикам пальцев и греет собой, своей улыбкой. Он осторожно облизывает их и косится на парня, который улыбается и закрывает глаза, давая Арсу полную свободу действий. Целует кончики пальцев, облизывает их, медленно пропуская глубже, лаская языком, едва ощутимо посасывая и почти бессмысленно, неосознанно, кайфуя от происходящего. Ещё больше ведёт от реакции Антона: его дыхание становится более глубоким и нервным, он весь словно полон томимого возбуждения. Арс скользит языком по всей длине пальцев, посасывает каждый, задевая зубами надетые кольца, а после целует раскрытую ладонь, стягивает кольца, бросая их куда-то на пол под недовольное ворчание Антона. Парень ловит Арсения в свои осторожные объятия, чтобы не повредить свежие швы, и прижимается своим стояком к вновь встающему члену Арса. Шастун рычит в шею мужчине, вновь целует ее, покусывает и между укусами тянет: «Так бы тебя и трахнул». Попов довольно хмыкает и подается весь, словно кот, словно проворный, свободный во взглядах стиляга из шестидесятых, готовый опробовать все. У Антона и хуй встал, и момент… а момент опять… Его смущает: как со швами заниматься сексом? Это явно противоречит минимальной «технике безопасности». — Так и трахни, — голосом ебанного суккуба отзывается Арсений. — Или я тебя сам трахну. У Шаста бегут мурашки по спине, он непроизвольно оставляет засос на шее у Арса и отзывается под его возбужденный стон: — Ну, попробуй. — Не будь ты старым дедом в швах, попробовал бы, — он целует сам, тянет с Антона уже изрядно надоевшую футболку, осторожно обнажает выпирающие рёбра, впалый живот и самое вкусное (по экспертному мнению Арсения Попова) тело в мире. Мужчина исследует — миллиметр за миллиметром, нависает, то и дело заглядывая парню в насыщенно-зелёные глаза с расширившимся от возбуждения зрачками. Арсений целует, кусает-зализывает, ведёт пальцами по рёбрам, считает их, оглаживает тазобедренные косточки. Антон стонет, когда зубы задевают соски, когда пальцы особенно чувственно сжимают бёдра, когда язык скользит все ниже по животу, оглаживая пупок и самые чувственные точки. Он сам хватает Арсения за плечи и вжимает в себя, Арсений же тянет с себя сразу и кофту, и футболку, и обнаженная кожа одного встречается с чужой, что сразу — до разрядов, до мурашек. До касания, которого до-жда-лись. — Ты снился мне, — Антон хватает Арсения, тянет к себе и судорожно целует лицо, — этой ночью. Мы столько лет были рядом… и не знали. Антон — так хотевший пожать руку старшина, Антон — едва коснувшийся ткани пиджака стиляги милиционер. — Я тоже видел этот сон, — шепчет Арсений, — мы все эти годы… ждали друг друга. — Я ждал тебя, не зная точно, почему… ждал. Я словно помнил ту твою просьбу. Тогда, в суде… Арсений — декабрист, потерявший надежду и вдруг утонувший в ней же: — Мы дождались друг друга… Шаст скользит ладонями к обтянутой джинсами заднице Арса и сжимает ее, отчего мужчина неожиданно громко стонет и кусает его за нижнюю губу, пуская по телу Антона новые разряды желания. В судорожных касаниях они стаскивают друг с друга джинсы и белье, оглядывая недоверчиво, видя в первый раз и одновременно — зная ещё из той, далекой, прошлой жизни, ведут широко раскрытыми ладонями по телам и впитывают запах отчаянного желания. Антон первый добирается до возбужденного члена Арсения, и легко, естественно, берет в ладонь тяжёлые напряжённые яички, перекатывает, массирует и заставляет Арса в наслаждении откинуть голову, задушено постанывая. Мужчина седлает бёдра парня, ёрзает стояком по члену Шаста, и последний непроизвольно вскидывает таз, стараясь урвать ещё больше ощущений, свободной рукой сжимая упругие ягодицы Арсения и медленно подбираясь пальцами к ложбинке, оглаживая, изучая. — А где смазка? — интересуется Попов, оглядывая скромное убранство комнаты. — На книжной полке, — Шастун тянет руку к ней, шарится, и на него падает тюбик лубриканта и целая лента ультратонких презервативов. — Ебать я альфа-самец, да? Арсений смеётся, продолжая растекаться и — буквально — течь от касаний Антона, а парень густо мажет смазку на пальцы, на самого Арса и слегка тянет его на себя, чтобы мужчина приподнялся и дал доступ к более откровенным точкам. Они даже здесь — единый организм, механизм, работающий как часы. Опыт Антона, пересмотревшего кучу порно за прошедшее время, и молодость Арсения с шальными историями — сливаются, заставляя действовать, и действовать правильно. Мужчина послушно позволяет, немного напрягаясь и ожидая действий парня, кружащего с касаниями пальцами, оглаживающего, едва ли входящего — он пока что только изучает. Он принимает один палец, слегка морщась, но быстро привыкает и начинает ловить лёгкий кайф, дает продолжить так со вторым и позволяет ввести третий под удивлённый взгляд Антона. Приходится оправдываться: — У меня хорошая растяжка. Антон хмыкает, и начинает двигать внутри пальцами, замечая, как Арсений над ним (и одновременно под!) движется в такт, неспешно насаживаясь, принимая на всю глубину и доверяясь. Словно бы снова танцует, но теперь для одного лишь Шаста, без сотни зрителей, без музыки, но все с тем же маниакальным остервенением. Попов — истинный демон, искуситель, устоять перед которым нельзя было ни в одной из жизней. — На моем члене было бы ещё лучше, — шепчет Антон. — Согласен, — Арс замирает, пока парень продолжает ласкать его пальцами, и начинает надевать презерватив на возбужденный до звона в яйцах член Шаста. Антон вынимает пальцы и глазами показывает: «Присаживайтесь», Арсений, упираясь ладонями в грудь парня, медленно насаживается на ствол, принимая в свой жар чужое тело, принимая в себя самого важного человека и отдавая ему себя — бескорыстно, с желанием слить их бесконечную память воедино, желая любить так ещё каждую их жизнь, желая так же находить и знать, что однажды в его доме вновь окажется этот улыбчивый парень с добрым взглядом и запахом сигарет. Антон — правда — дождался. Метался в поисках, но ждал. И дождался, и сжимает теперь эту упругую задницу, и целует эти губы, и любит, наконец-то, по-настоящему. Арсений насаживается на член с оттяжкой, входит во вкус, едва ли не скачет, оглушая своими стонами, Антон же надрачивает его член и мечтает, чтобы это длилось вечность. А если это все — слишком реалистичный сон, то пусть он никогда не заканчивается. Движения то плавные, мягкие, то заведённо-грубые, со вскриками при каждом попадании головки по простате и с рычанием от подкатывающего оргазма, который — снова вместе, снова одним пороком на двоих, в котором уже осознанное, высказанное спустя столько эпох: — Я каждую жизнь любил только тебя. — Я люблю тебя до сих пор. Арсений, взмокший, улыбчивый, падает на постель, устраивается рядом, и Антон спрашивает: — Давай сразу уточним, ты не состоишь ни в каком тайном обществе? Он смеётся и сплетает их пальцы. И это — навсегда. И пусть неизвестно, что ждёт их в новой жизни, в одном можно быть уверенным: любовь живет не три года, не умирает вместе с ними, любовь будет жить всегда, потому что перед ней бессильна даже вечность. А вечность они с Арсением уж точно разделят.