И грязное-грязное небо

План — хрень полная. Это смущает, обижает, бьет, вводит в недоумение, раскраивает башку на несколько частей. Он в такой ситуации — когда не удается самого себя в чем-то убедить — оказывается впервые. Всю жизнь, всю гребаную жизнь работало. А сейчас проваливается сквозь землю и затягивает его корнями туда же. Он себе повторяет: дебил, дебил, дебил. Не ты, а он, он, он дебил, дебил, дебил. Только вот Рыжий наверняка уже забыл, какого цвета у него волосы, а Тянь помнит все: и прозрачные глаза, и пыльную шею, и рубец бровей. И все — все до единой мелочи, и на каком столе лежат запчасти, и как чисто у этого придурка в квартире, и насколько же он придурок. Тянь смотрит, как за окном пролетает какой-то паролет, то ли военный, то ли частный. Летит ужасно медленно и как будто зависает в воздухе. Или это просто окружающий мир застывает у него в голове. — Ну нахер, — тихим будничным тоном говорит он этому паролету, как будто тот его слушает. Как будто тому интересно. Как будто хоть кому-то интересны его беды с башкой из-за рыжего придурка. Тянь нестабилен примерно на сто девяносто девять из десяти. Наверное, поэтому он сначала ноет сам себе весь день, а потом откапывает в шкафу старые рубашки, которые буквально вчера стянул у Чэна из мастерской. Они не порванные, но все равно грязные. Трогает закатанные рукава и почему-то вспоминает, как свисала одна подтяжка у Рыжего в первый день их встречи. Он удивительно нестабилен в своем настроении. И это для него — двадцатиоднолетнего парня — даже как-то не комильфо. Говорит себе: ничего такого, просто поговорить надо. Говорит: просто скажу ему, что отвалю, когда… когда что-нибудь. Говорит: просто нужно поговорить, просто пусть он объяснит, какого черта так себя ведет. А мозг и сердце ему в один голос отвечают: просто тебе, идиоту, нужно его увидеть. Болезнь, долбаная болячка — где-то в легких, может, в мозгу, в крови, как простуда, которая постепенно перерастает в туберкулез. Тянь потирает сухими пальцами чэновскую рубашку, на закатанном рукаве которой видны следы масла, и невольно жует губы. Как это вообще возможно — вот такое вот отношение к нему? К нему весь мир относится прекрасно, пофиг: когда он в дорогих костюмах в верхнем городе, когда он в дешевом тряпье в барах нижнего, когда он во фраке и с кольцами на пальцах пытается строить из себя дипломата за границей. Они все без ума — от улыбочки, от учтивости, от энергии, от приятного голоса, его лица, его. А вот этот вот… пидор рыжий — по-другому и не назовешь — просто шлет его к чертям собачьим. И ладно бы он его к стенке припечатывал, ладно бы он его палками бил, ладно бы он сжег Рубикон и сдал его тайной полиции. Но Тянь из кожи вон лезет, он просто нахрен вылезает из нее, как из скафандра, ради этой собаки. А эта собака не чувствует мяса в руке, видит вместо него палку-колотилку. Тянь выдыхает и сильнее сжимает мягкую ткань рубашки в пальцах. Потирает. Что-то делает, что-то надо делать. Со своей головой, с Рыжим. Как его там — Мо Гуань Шань? Тупое имя. Для него — тупейшее. Слишком приятное, чтобы его носил вот такой кусок говна, как Рыжий, с его этими летящими в стены деталями, пальцами адского холода, с тем, как он обрабатывает ему ладони или перевязывает перерезанное плечо. Этот ублюдок имя его запомнил и все равно впервые назвал в контексте «заткнись и иди нахрен». Да нахрен. Его, себя, Рубикон, нижний город. Тянь просто собирается прийти, найти его, посмотреть в эти глаза и… сымпровизировать. Он смотрит в окно, возле которого просидел пару часов, довольно грубо выставив за дверь Дженга, позвавшего его обедать. Да, ему уже давно стоит прекращать ошиваться здесь, в отцовском доме, и терпеть его лижущих задницы людей. Но тот уламывает: в твоем доме сейчас ремонтные работы, мало ли что, плюс в любой момент, в любой момент… Тянь не сопротивляется уже. Ему просто сопротивляться надоело. Чэн позволяет ему не ходить на семейные вечера, на мероприятия и весь остальной тупизм, и ему нормально. Было. Осталось где-то там, за секунду до проломанной крыши. Он потирает ладонью уже почти зажившее плечо. Да на-хре-н. Тянь стягивает с себя чистую черную рубашку, потирает забинтованное плечо и надевает рубашку брата. Она велика, разве что в штаны заправлять — даже немного обидно, что Чэн вырос такой здоровой скотиной. Хотя, судя по тому, насколько он сам вымахал уже к семнадцати годам, в тридцать будет выглядеть примерно так же. Тихо, практически незаметно, выходит из дома и тут же петляет по дворам, как подбитый паролет. Брешь в заборе, закатное небо, это даже необычно — тащиться в нижний город, когда еще не стемнело до конца. Но он тащится. То ли яиц не хватает, то ли, наоборот, чересчур много. Потому что вернуться после такого взгляда Рыжего решится не каждый. Просто поговорить. Сказать, как он его бесит, попросить — приказать — объяснить, какого хрена происходит, почему он такой, что не так. И это будет последнее: если Рыжий опять загавкает, Тянь просто пошлет его нахрен и затолкает на дальнюю полку. Куда-то с пометкой «потрачено». Выбросит на свалку, куда Чэн выбрасывает нерабочие и ремонту не подлежащие детали. Краем мозга он хочет, чтобы Рыжий загавкал. Нижний город в лучах грязного заката выглядит уныло. Как будто ему дают надежду, вон туда, в небо тычут, а крыльев у людей все еще нет. Они даже дышать нормально не могут, не то что летать. У них даже дирижаблей для этого нет. Он подходит к мастерской Рыжего и стучит три раза. Ему не отвечают. Стучит еще три, глуша в ветре желание раскромсать себе костяшки об эту гребаную дверь. Еще стучит. Еще. Господи, он, Хэ Тянь, стоит и стучит минут пять в чью-то задрыпанную мастерскую, а ему тупо не отвечают. У мастерской нет окон, поэтому света не видно. Варианта два: или этот кусок говна просто его игнорирует, или его нет в мастерской. Тянь только сейчас задумывается, глядя на закат, что тот, скорее всего, на работе. Он всегда приходил сюда часов в одиннадцать вечера, в темноту, а сейчас всего девять. А на работе он у него никогда не был. Это не проблема. И точно не повод останавливаться перед прыжком в ад. Он плетется еще минут двадцать к железнодорожным путям, оглядывая здания, и утыкается глазами в какую-то забегаловку с убогими декорациями в виде маленьких металлических макетов паролетов. И название — «Ветер М-3». Тянь пару секунд стоит и смотрит на это название, как пришибленный. Ветер М-3 — очень старый и неимоверно популярный дирижабль. Единственная в своем роде модель, которая вдохновила множество механиков нижнего города на свои изобретения. Создал его, Ветер М-3, Чэн, когда Тяню было тринадцать. Тот до сих пор стоит, нерабочий и с изъятым двигателем, на площади верхнего города, как идол. А здесь, в нижнем городе, его именем названа убогая забегаловка рядом с пыльными железнодорожными путями. Тянь заходит в кафе, которое ничем не отличается от любого из пабов, в каких он часами зависал с пьяными механиками. Такие же красные рожи, металлические уродливые украшения и дядька, потирающий стаканы тряпкой. Хотя б не той же, которой вытирает машинное масло. — Эй, — Тянь салютует бармену. — Мне кое-кто нужен. — Кое-кто или кое-что? — хриплым голосом фыркает дядька и оглядывает его с ног до головы. — Кое-кто, — раздраженно, но с ухмылкой отвечает Тянь. — Мо Гуань Шань. Он здесь работает? Мужик хмурит лоб, щурит глаза и, видимо, пытается вспомнить, о ком идет речь. Потирает стакан, как заведенная игрушка, и тупит секунд десять. — А, — выбрасывает он. — Рыжий, что ли? — Да. — Странно, — щурится, смотрит с подозрением. — Ты что, от Ли, что ли? Мне тут не нужны очередные пиздилки. Тянь хмурится. Ли? У этой дурной собачки что, секретиков чуть больше, чем старый рыже-медный дирижабль в подземелье мастерской? — Не понимаю, — цедит Тянь, — о ком ты. Он здесь? — Да здесь, здесь. Как раз заканчивает. Можешь пока что пивка купить, подождешь. И Тянь покупает — просто «спасибо» за информацию. Садится за прилавок, хрустит шеей и смотрит на пенную жижу в стакане, который этот мужик только что натирал. Не то чтобы он очень любит пиво, но нижний город варит его отменно, а вот вино здесь лучше не покупать. Хотя сейчас он был бы не прочь наглотаться виски или водки. Остудить нейроны. Спустя полстакана Тянь замечает знакомую рыжую морду, выходящую из двери рабочего персонала. Даже немного застывает, так, чуть-чуть. На Рыжем черная рубашка, и это так непривычно, так чертовски непривычно — видеть этот контраст между черным и янтарным, черным и рыжим, черным и бледным. Сглатывает. План трещит по швам. По металлическим пластинам его разума. — До завтра, — кивает Рыжий бармену, и тот салютует ему стаканом. — Там Чжо разъебал тарелку, завтра он… И застывает. И смотрит прямо в глаза, впервые не волчьим взглядом. — Завтра он, — сквозь зубы выдавливает Рыжий, — пару своих принесет. Дядька-бармен следит за этой немой сценой приподнятыми бровями, продолжая натирать стакан, ровно до того момента, пока к барной стойке не подходит какой-то человек. А Тянь смотрит на Рыжего, на то, как из-за низкого ворота рубашки видна на коже линия загара. Как расстегнуты верхние пуговицы, будто тот переодевался наспех. И там, в волосах, слабо виден вчерашний порез. Тот пилит его глазами. — Какого хрена, — тихо цедит Рыжий, подходя очень близко, — тут делаешь? — Поговорить пришел, — отвечает Тянь и… …и, сука, чувствует, как от Рыжего пахнет едой. Не пылью, не потом, не машинным маслом или старым металлическим ядом Рубикона, а просто едой. Каким-то тестом, приправами, специями, мясом. Ему внезапно хочется есть, и не то чтобы еду. — Вали отсюда, — шипит Рыжий. — Ты же вчера сказал, что все, свалишь. Что изменилось? — Не все так просто, солнце. Блять, его план проваливается, просто трещит, умирает, как дохлая костлявая собака на дороге, которую еще и колесом переехало. Он просто называет его солнцем, смотрит в его глаза, чувствует запах еды. В черной рубашке, рыжий-рыжий, пилит его глазами. Твою мать. Это реально болезнь. — Пошли, — рыкает Рыжий и дергает его за плечо. — Нехер тут сидеть. Просто болезненная болезнь нахрен. Рыжий сжимает пальцы на его плече, прям там, где под рубашкой все еще наложены бинты, и тащит Тяня за собой. И — ну, тот идет следом. Как глупый львенок, которого браконьеры из заповедника куском мяса выманивают. Там, за кустами, клетка, вот-вот захлопнется с ним внутри. Тянь ухмыляется, хотя хочется заржать в голос от тупости. Они выходят из прокуренной забегаловки на воздух, и маленькие уродливые дирижабли вывески поскрипывают от ветра над их головами. Летом всегда почему-то очень быстро темнеет. Возможно, из-за дыма над городом. Рыжий делает пару шагов в сторону, за угол, и Тянь послушно — твою мать — следует за ним. — Блять, — выдыхает Рыжий и качает головой. — Просто… что тебе надо? — Поговорить. — Не о чем нам разговаривать, — рычит, как дворняга. — Ты вчера все сказал, я вчера все сказал. Хули так сложно это понять? — Я не все сказал, — отвечает Тянь и нагло лыбится, не отрывая глаз от его лица. — Валяй, — дергается Рыжий и делает мах рукой. Мол, давай, пизди, только быстрее. Тянь открывает рот, так и не придумав, что сказать, но внезапно из-за их спин доносится скрежет металла. Такой, когда кто-то гвоздем ведет по пластине. Он морщится и заглядывает за спину обернувшегося Рыжего. — Привет, котенок, — тянет чья-то фигура и постепенно выходит на тусклый свет фонаря. Рыжий дергается, нервно оборачивается на Тяня и зачем-то смотрит ему в лицо. Взглядом как будто: вали отсюда, беги, проваливай, давай же, ну же. И снова отворачивается, напрягая плечи так, как напрягает, кидая детали в стены. Тянь хмурится и отрывает взгляд от его спины. Смотрит в лицо, полускрытое серыми волосами. В высокую фигуру с куском заточенного — нарочно — металла в руке. У него вдруг тянет где-то под ребрами, и это плохой знак. Это — чуйка, которая никогда не подводит. — Что тебе надо, — без интонации выплевывает Рыжий и напрягается еще больше. — О, — хмыкает этот кто-то, — ты не один? Тяня легко выбесить, даже стараться не надо. Выбесить самым ужасным бешенством — хладнокровным, стойким, умеющим держать лицо и смотреть испепеляющим взглядом. Это то немногое, что он перенял от брата: всегда быть настолько холодным, что позавидовал бы даже Ветер М-3, всю зиму стоящий во льду. Как сейчас, когда он не успевает себя удержать и, отодвигая Рыжего в сторону, выходит вперед. — Какие-то проблемы, парниша? — холодно выбрасывает Тянь, ровняясь с этим кем-то. А тот нагло, с ухмылкой и вздернутыми бровями смотрит в ответ. Золотым взглядом, в который подмешали угля. Как расплавленная медь, не иначе. Вот оно, вот где разница: у Рыжего глаза янтаря и чистых медных механизмов без ржавчины и грязи. У мудака напротив глаза просто горят. — Никаких проблем для того, — парень ведет языком по губам, — чьего имени я не знаю. — Ли, хватит, — шипит Рыжий и толкает Тяня в плечо. Тянь крепко стоит на месте и не поддается этому нервному толчку. Думает: Ли, значит. Тот самый Ли, которого опасается бармен? Тот самый Ли, на которого у меня уже не хватает терпения, кем бы он ни был? — Надо же, — фыркает Ли, глядя на Рыжего. — Ты нашел себе телохранителя? — Ты со мной разговариваешь, — рыкает Тянь и заглядывает парню в лицо. Он таких ублюдков ненавидит. Их в нижнем городе — опасных и выебистых — осталось не так много после нововведенных правил и культа полиции, но все же такие остались. Вот эти вот ублюдки, с самодельными кольцами на пальцах, с вызывающим взглядом, с чаном кипящего детского говна в голове. Он почему-то сразу догадывается, что этот парень до Рыжего докапывается без дела. Почему-то сразу хочется дать ему за это в морду. — Ты кто такой? — Ли клонит голову вбок и внимательно его разглядывает. — Морда знакомая. — Я польщен, — скалится. — Что тебе надо, оборванка? Звучит несколько глупо, потому что сам Тянь сейчас, в замазанной машинным маслом рубашке и штанах с блошиного рынка, выглядит куда хуже, чем этот косорылый ублюдок. Вряд ли он механик, слишком аккуратно выглядят руки с начищенными блестящими кольцами. И одежда чистая — качественная. Как будто он или приполз сюда из верхнего города, или просто не признает своего низшего происхождения. — Хотел поговорить со своим другом, вот и все, — жмет плечами Ли и жрет его взглядом. — Но он, видимо, нашел себе нового дружка. Верно, Рыжик? Тянь косо, не дергаясь, смотрит на Рыжего, и — черт, это неприятно. Видеть его настолько напряженным и даже, кажется, напуганным. По крайней мере, есть в глазах что-то такое. Не тот злостный страх, когда он прибивает его к стенке впервые на нулевом этаже мастерской, не тот, когда он выбивает пластину старого полуразобранного дирижабля. Что-то другое. И Тянь этого видеть не хочет. — Слушай, — резко говорит Тянь. — Сейчас не лучшее время для тебя. Откровенно. Так что свали, пожалуйста. Ему похер, вот вообще. Даже если этот мудак Рыжему действительно друг, даже если он ничего плохого не хочет, даже если что угодно. У него нет настроения терпеть или делить Рыжего конкретно сейчас с кем-то еще. Он не для этого весь день ломал себе мозг, плелся в край города, платил за вонючее пиво и тупил взгляд о раскол бледной и загорелой кожи, чтобы сейчас кто-то все испортил. Чтоб им так и не дали договорить, чтобы ему пришлось снова мучиться и повторять. Ему все равно. Плюсом к этому он смотрит на напряженное и испуганное лицо Рыжего и окончательно убеждается, что этот Ли — мудак. А с мудаками у него разговор короткий. Ли пристально следит за ним, с прищуром, разжевывая, коротко оглядывает Рыжего и хмыкает. — Ладно, — скалится. — Дам тебе сегодня сбежать, дворняжка. Бросает последний взгляд Тяню в лицо, утыкает острие железки в стену кафе и проходит мимо. Толкает Тяня плечом. Тот напрягает мышцы, сжимает зубы и останавливает себя самого, одергивает за поводок, как дикого пса от пьяного прохожего. Получается плохо, три секунды до разворота. Пока не чувствует пальцы на своем предплечье. — Пойдем, — шипит ему Рыжий и сжимает хватку. — Пошли, придурок. Тянь быстро бросается взглядом от пальцев до глаз, от белых следов на костяшках — так сильно Рыжий сжимает — до его напряженного лица. И идет следом, как будто на поводке, как будто иного выхода у него нет. Злость проходит быстро, минуте на седьмой их молчаливого пути в мастерскую, и он просто смотрит в затылок Рыжему. Этот говнюк идет на два шага впереди, как разозленная мать, волочащая своего глупого ребенка сзади. А тот плетется следом, надувшийся и хмурый. Не дала подраться с соседским хулиганом, плохая мама, мама плохая, мама его не любит. Они подходят к мастерской, и Рыжий открывает ее ключом, едва от злости их не роняя. Это забавно и тупо — видеть его вот таким, на взводе. Хотя, одергивает себя Тянь, я его в другом состоянии и не видел, наверное. Они заходят внутрь, и Рыжий так громко хлопает дверью, что гул рикошетит от механизмов и стен. — Какого хрена ты творишь? — рычит он и впивается пальцами в дверную ручку. — Кто это был? — спокойно, но холодно спрашивает Тянь. — Какого хрена, блять, спрашиваю, ты творишь? — Кто это был? Рыжий злостно выпускает воздух через нос, краснеет ушами, лицом, глазами. Режет, пилит его взглядом, разрубает, как топором, как будто он просто красивое дерево и не более. А у Рыжего деревья не растут, ему нужно место складировать механизмы. Смотрит на него. И понимает, где-то там, в своей тупой голове, понимает, что не вывезет. Потому что этому взгляду Тянь тоже у брата научился. Такому, что ад замерзнет, такому, чтобы сжигать холодом. — Шэ Ли, — застывшим голосом выдыхает Рыжий. — А теперь ответь: какого хрена ты влез? — Кто такой Шэ Ли? — Да отъебись ты от меня, блять! Тяня бесит. И он не чувствует ничего хорошего. Зато все еще неимоверно хочет добиться, взять, сожрать, перекопать и вырвать. Эту злость, дурость, ненависть, чтобы его не били палками и не кусали в шею, пока он протягивает мясо и отстреливает приближающихся волков. Он подходит быстро и впечатывает Рыжего в стену. Упирается рукой в его плечо, наваливается и не дает вырваться. Тот, на самом деле, и не пытается, просто столбенеет, костенеет, превращается в холодный кусок металла. — Хватит, блять, — выплевывает Тянь в его лицо. — Хватит так ко мне относиться. Хватит быть таким диким. — Отъебись, — глухо и сипло выдувает Рыжий. — Хватит. Я ничего плохого тебе не сделал. И я не виноват, что ты не доверяешь, или думаешь, что я сдам тебя полиции, или просто бесишься. Я не виноват. Хватит. Я ничего тебе плохого не желаю и не делаю. Твою мать, понимаешь? Рыжий громко-громко дышит, у него до одури часто стучит сердце и отдает Тяню в пальцы, вжатые в плечо. Бьется где-то, как птица со сломанными крыльями, как нерабочий движок Рубикона. Он поджимает губы и уводит глаза в сторону. — Посмотри на меня, — говорит Тянь. — Отъебись. — Пожалуйста. Посмотри на меня. И Рыжий смотрит. Сука, смотрит. Лучше бы не смотрел, потому что в этом взгляде все и сразу: недоверие, бешенство, дикость, боль, апатия, тоска, страх, страх, страх. Он просто его как будто бы боится — боится довериться, подпустить к себе, пойти вслед руке с куском мяса. Как будто бы уверен: за поясом все равно окажется палка. — Я не хочу сделать тебе ничего плохого, — повторяет Тянь, как мантру. — И не собирался. — Ага, — сжато. — Все так говорят. — Я не все. Это звучит тупо. Это звучит просто-напросто жалко. Он сам в свои слова не верит. Потому что он, Хэ Тянь, сыночек богатенького дядьки из верхнего города, сам никому в своей жизни не доверяет. Даже брату, построившему Ветер М-3, который теперь служит названием для убогой забегаловки на краю нижнего города, никому. И это ужасно глупо — просить этого парнишку с мертвыми от пневмонии родителями довериться ему. Но он хочет. Чтобы Рыжий доверял, чтобы хотя бы пытался. Потому что за все эти дни, которые Тянь провел на полу его мастерской, часть металлического холода его пальцев впиталась глубоко вовнутрь. Тянь действительно не все. Тянь хуже, чем все. — Уже столько времени прошло, — с вымученной усмешкой говорит Тянь. — Неужели ты не понял? — Всего девятнадцать дней. — Что? Тянь застывает и не замечает, как громко бьется чужое сердце под ладонью. — Девятнадцать дней, — выжимает Рыжий, — назад ты ебнулся на мою крышу. Сглатывает. И горло — сухое, рваное — не хочет пропускать ни что ни вовнутрь, ни наружу. Тянь приоткрывает рот и дышит, как собака, грузно и кусками, выталкивая воздух, как заводы выталкивают в небо дым. Девятнадцать дней, девятнадцать дней. — Ты… считал? — Что? — резко дергается Рыжий. — Идиот? Я просто, э… — Ты считал, — кивает Тянь и чувствует, как растекаются на лице губы в разные стороны. — Нихрена я не считал, — шипит, как кот. — Я по сменам считаю. На работу хожу. Ра-бо-та. В курсе, что это? Тянь думает: в пизду мой план. И, отпуская плечо Рыжего, наваливается, сцепляет руки за его спиной и сжимает. Обнимает. Крепко, впитывая тепло его тела. Вжимая его в себя, не давая выбраться, даже когда Рыжий, очнувшись спустя пять секунд, начинает дергаться в его руках. — Да отвали ты, блять! Господи, что с тобой не так, придурок? — Пятнадцать секунд, — выдыхает Тянь ему в шею. — Что? — Дай мне пятнадцать секунд, и я отпущу. — Да уже больше прошло! — дергается, дергается, бьется в его руках, как адреналиновое сердце. — Пожалуйста. Рыжий устало выдыхает ему в плечо и, видимо, решает, что это бесполезно. Да, Чэн намного его выше, крепче и сильнее, но Тянь — выше, крепче и сильнее Рыжего. А сжимает аккуратно, боясь сделать больно, впитывая, поглощая. Ему мало. Ему хочется впитать внутрь страх, недоверие и ненависть. Вылечить, вытравить. Изменить этого мальчишку, показать ему, что бывает по-другому, что бывает не палкой, что бывает вот так — в теплых руках, с горячим дыханием, в пятнадцати секундах. Дать этой дворняге с глазами цвета новеньких медных механизмов то, чего ему, Тяню, самому до смерти не хватает. — Все, все, — устало говорит Рыжий и отталкивает его. — Не наглей. Тянь послушно его отпускает и отдаляется. Глядит прямо в глаза, ловит смущенный покрасневший румянец, скол бровей. Видит бог, он ебнулся. Поехал башкой своей тупой, раз ему действительно нужен этот крысеныш. Раз от него так дико кроет и вскрывает. — Видишь, — нагло ведет Тянь, — не умер же. — Заткнись, — прикрывает глаза Рыжий. — Боже, разве я заслужил? — Начнем заново. Кто такой Шэ Ли? Рыжий трескается моментально, отводит взгляд и буравит им стену. Будь он менее психически стабилен, думает Тянь, уже бы давно почесал костяшки о металл. Хотя в психической стабильности Рыжего приходится сомневаться примерно каждые пять минут. — Ебаный мудак, — отвечает он. — Я это понял. — Он, — выдыхает, — бля. Он придурок. — Информативно. — Да заткнись ты, — шипит Рыжий. — Я с ним всю жизнь почти знаком. А сейчас он руководит подпольной группой, всю жизнь желает начать восстание. Что-то лопается. Где-то внутри, в желудке, лопается, заливает собой все, и Тянь сглатывает. Все восстания — это всегда кровь, смерть и расстрелы. Именно поэтому нижний город давно смирился, именно поэтому больше никто не пытается, именно поэтому люди продолжают задыхаться забесплатно, продавать грязь по дешевке. Потому что восстания ничего не дают, потому что полиция перестреляет всех. Рыжий продолжает: — Они ублюдки. И не хотят нихрена хорошей жизни для всех. Просто… власти хотят или чего, я не ебу. — А ты им зачем? — серьезно спрашивает Тянь и клонит голову. — Я механик, — хмурится Рыжий. — Ну, типа, ты понял. Почти. И они… да хер знает, Ли меня уже полгода пытается уломать помочь им с оружием. Сделать что-то, изобрести. — Ты отказываешься? — Ты меня что, за дурака держишь? Конечно. Тянь двигается вперед, и Рыжий сперва коротко дергается, а потом становится прямым, как струна, и агрессивно смотрит на его приближение. Тянь останавливается на расстоянии вытянутой руки. — Тебе нужен Рубикон для того, чтобы свалить отсюда, да? Рыжий держит лицо, но у него не особо получается. Все плывет, особенно в глазах. Вся усталость, тянучка, машинное масло, все разливается и пенится. — Ты просто хочешь сбежать? — спокойно спрашивает Тянь. — Да, — хрипит Рыжий. — Хочу сбежать. Что, будешь меня осуждать за то, что я такой трус? Знаешь что, оба моих родителя умерли здесь потому, чт… — Правильно делаешь, — кивает Тянь, и Рыжий затыкается на полуслове. — Че? — Правильно, — кивает снова. — Беги отсюда. Рыжий смотрит в ответ недоверчивым и хмурым взглядом, но, видимо, не находит в его глазах агрессии. Встречает понимание, серьезность и честность. И, может быть, всего пару грамм тоски, как пересоленный суп. — С чего это? — Ты заслуживаешь большего, малыш Мо. Он говорит это впервые и катает по языку. Малыш Мо, малыш Мо, малыш Мо. Ему идет это, очень идет. И Тяню хочется его так называть, как никого другого. Рыжий на кличку не реагирует и просто фыркает: — Как будто ты знаешь, чего я заслуживаю, ебаный Тянь. Второй раз. Второй раз, когда он называет его по имени. Первый в контексте «заткнись и пошел нахрен», второй — с приставкой «ебаный». И Тяня оба раза устраивают. Он записывает их в голове, как на пленку, чтобы навсегда впечатать себе в подсознание. Навсегда, чтобы не забыть об этом странном рыжем парне, если тот все же починит Рубикон. Не забыть, когда он сам попытается ему в этом помочь, потому что до него впервые доходит, что Рубикон сделан по образу и подобию Ветра М-3.

*

— Привет, неудавшаяся принцесса. Цзянь дергается и резко на него оборачивается, в дурацких очках, весь в грязи, с собранными на затылке в пучок волосами. Даже сейчас, в таком карикатурном прикиде, умудряется выглядеть если не красиво, то кое-как элегантно. Талант, не иначе. — Господи, — шипит тот. — Напугал, реально. Мог хотя бы предупредить, что придешь. Он оставляет на столе какие-то механизмы и подходит к нему с широко распахнутыми руками, чтобы обнять. Тянь увиливает в сторону. — Ты грязный, как лужа. — Ах вот оно что, — фальшиво-обиженно кивает Цзянь. — Ну понятно. Всем от меня нужна только детская невинная чистота. — Дурак, — хмыкает Тянь и проходит вглубь мастерской. Цзянь, пожалуй, единственный человек, у которого в мастерской творится еще больший хаос, чем у Рыжего. Чэна при виде этой помойки инфаркт бы хватил, честно. Если у Рыжего все чертежи валяются на одном столе, то здесь они повсюду. Если у Рыжего грязь среди механизмов и деталей, то у Цзяня — механизмы и детали среди грязи. — Чай, кофе, потанцуем? — скалится Цзянь и опирается на стол. — Нет, я по-быстрому, — выдыхает Тянь и оглядывает мастерскую. Тут наверняка чума, холера и оспа по углам прячутся, не иначе. — Дело какое-то? — Ты знаешь, какие детали используются в двигателе Ветра М-3? Цзянь хмурится, трясет головой и смотрит на него вылупленными глазами. — Ты меня пугаешь. Не говори, что ты начал интересоваться механикой. Ибо, если да, мир падет, придут всадники апокалипсиса и… — Завязывай, — бросает Тянь. — Мне по делу. — Ну, — нагло ведет Цзянь. — Допустим, знаю. Тянь дергает бровью: — Допустим? — Ну не то чтобы я знаю. То есть, ну, знаю, но не совсем. Я не совсем шарю в образцах старого класса. Толку в них разбираться? Такие уже не делают, да и… — Цзянь И, твою мать, — Тянь потирает переносицу. — Давай сначала. Ты знаешь, какие детали используются в Ветре М-3? — Да с тобой вообще неинтересно, — уныло тянет тот и театрально качает башкой. — Сиси знает. Он же у нас этот, ебанутый, ой, то есть — по классике. — Можешь спросить у него? — Могу, конечно, — кивает. — Но зачем тебе? Давай, я настаиваю. — Для великого дела, малыш. — Не дай бог реально в механику полез… Тянь смеется. Этот придурок — просто заряд энергии примерно каждый раз, когда они видятся. Подзаряжает его, подпитывает, отсыпает желания жить. Здесь главное соблюдать баланс не больше десяти минут, в противном случае начинает становиться плохо от миллиона слов в минуту. — Просто нужно помочь одному человеку. — Ладно, понял-принял, — устало говорит Цзянь и подпирает щеку кулаком. — Не настроен рассказывать. Ну и ладно, ну и не надо. — Узнаешь до вечера? — Ну, — смотрит в потолок, задумываясь. — Вообще, могу даже раньше. Часа через два. Тянь кивает. Впервые у него что-то начинает адекватно складываться. Впервые ему чего-то хочется, впервые за долгое-долгое время он чувствует себя живым. Как будто так никогда и не умирал среди холодно-фальшивого тона отца и темных глаз брата. Он выдыхает, на три секунды прикрывает глаза и искренне говорит: — Спасибо, принцесса.

*

Не все идеально складывается. Тянь закатывает глаза, шикает сам себе под нос и крепче сжимает в руке ткань с деталями, когда в мастерской Чэна загорается свет. Нет, это ненормально, это реально дичь какая-то — то, как бесшумно ходит его брат и как чувствует неладное. — Что ты делаешь? — интересуется Чэн, стоящий в дверном проеме. Его застали, как мальчишку. Словили воришку на рынке за ухо, вот-вот отлупят и поведут к непутевой мамаше, которая якобы не знает. Тянь выдыхает устало, выпрямляет спину и, не оборачиваясь, говорит правду, потому что это сейчас кажется ему забавным (и потому, что врать нет смысла): — Ворую у тебя детали. — Это я понял, — Чэн делает пару шагов в его сторону. — Как успехи? — Отлично, — усмехается Тянь. — У тебя ж тут порядок, как в раю. Сразу все нашел. Чэн подходит и ровняется с ним, заглядывает сначала холодными и уставшими глазами в лицо, а потом смотрит на сверток деталей в не до конца замотанной ткани в его руках. Клонит голову, рассматривает внимательней. — Это старые детали от Ветра, — хмурит коротко брови. — Да? — удивленно хмыкает Тянь. — Прям от него? — Прям от него. Надо же, думает Тянь, прямо в яблочко. Чжань показал ему образцы деталей от дирижаблей старого образца, и Тянь в полутьме — спасибо широким окнам в мастерской и луне — сумел найти точно такие же. Но чтобы вот так, чтобы ухватить себе кусок легендарного Ветра М-3 — это удача, почти успех. — Странно, — Чэн смотрит ему в лицо. — Зачем тебе никому не нужные детали? — Кое-кому они нужны. — Рыжему парню из нижнего города? У Тяня сбивается сердце и моментально шумит в ушах. Он вбивается, как железом в металл, в спокойные глаза Чэна и, кажется, в этот момент почти его ненавидит. — Ты следил за мной? — хрипло спрашивает он, и Чэн коротко жмет плечами. — В нижнем постоянно кто-то кого-то убивает. Просто послал Би посмотреть, где ты пропадаешь, не более. Он тоже умеет маскироваться. Кстати, — ведет челюстью, — у тебя странный вкус. Под ногами земля ездит, ей-богу. То ли вот-вот провалится, то ли всосет его в себя. Потому что это не та реакция, которой он ожидал, и не та реакция, которую вообще мог себе вообразить. И это — бесит. — И да, — продолжает Чэн, — для его дирижабля эти детали не подойдут. Стынет сердце. Просто нахрен останавливается. Тянь едва успевает проглотить выдох и сжать руки, чтобы не уронить сверток с деталями себе же на ноги. Это так контрастирует, так давит на мозг — преступление и измена своей семье, которое он совершает, и спокойный, почти безразличный взгляд Чэна, который на это все смотрит. Внезапно Чэн задумчиво смотрит на стеллажи с деталями, изучает полки и тянется к самой верхней двумя руками. Достает коробку и рассматривает ее содержимое. — Вот эти, — кивает на детали в коробке. — Ветер сделан по-другому, там практически неповторимый механизм. Дирижабли нижнего города делались немного иначе, с другим набором деталей. Если я ничего не путаю, здесь чей-то разобранный двигатель того типа. Они редкие, но должны подойти. Чэн протягивает ему эту коробку и спустя пять секунд, когда Тянь ее не берет, ставит рядом на стол. — Что ты делаешь? — хмурится Тянь и пытается разглядеть подвох в его глазах. — Я не ублюдок, Тянь, — невесело усмехается. — Ты только выставишь себя дураком, принеся инженеру не те детали. Бери эти и научись уважать механику. — Нет, — качает головой Тянь и кладет детали от Ветра М-3 на стол. — Ты… — Если хочешь помочь ему, то помогай. Тянь пробует дышать, и это практически невозможно. Он как будто разучивается, просто стоит и смотрит в глаза Чэну. Хочет, изо всех сил хочет найти там какую-то грязищу, ублюдство, мерзость — и не находит. У брата просто уставший за день в мастерской взгляд, не более. — Какие-то идиоты, — хмуро начинает Тянь, — из нижнего планируют восстание. Чэн вздергивает брови и хмыкает. — Твой паренек в этом замешан? — Нет, — качает головой. — Но он знает того, кто это организует. — Что за благотворительность информацией? — клонит голову Чэн. — Просто, — ему сложно это говорить, — благодарность. Но это нужно сказать. Он впервые понимает, как это было бы реально глупо — принести Рыжему детали, которые подошли бы только Ветру М-3 и ничему больше. Тот, наверное, опознал бы их сразу. И, наверное, точно что-то заподозрил бы. Он действительно херово разбирается в механике, поэтому и подумал, что Рубикон — калька с Ветра. Черт. Блять. Он практически выдал бы себя с потрохами, если бы не Чэн. Да, походу, ему стоит все же адекватно прочесть ту книжку в мастерской Рыжего. — Я учту, но этого мало, — говорит Чэн. — Забирай детали, но ты должен будешь явиться на мероприятие на площади завтра. Отец хочет обнародовать информацию о Воздухе. Долбаное сердце — как он хочет его вырвать, сжать, переколбасить и вставить обратно, уже не бьющееся, не достающее его. Потому что сейчас оно опять лупит. Мысль доходит быстро. Его не пугает мероприятие и то, что на нем придется посветить лицом. Его волнует возможность. Возможность того, что там будет гребаный Рыжий. Но он косо смотрит на коробку с деталями и заставляет сердце остановиться. Вряд ли тот пойдет в верхний город, вряд ли его интересует Воздух — тот самый аппарат для очистки, который будет работать за деньги. Вряд ли. Но по ребрам все равно тянет. — Ладно, — кивает Тянь. — Хорошо. Чэн хмыкает и бережливо, даже как-то слишком, кладет обратно запчасти от Ветра М-3. Тянь помнит, как брату не хотелось лишать дирижабль сердца, как он спорил с отцом, как потом отец его сломал. Как Ветер установили на площадь и как Чэн, рвано дыша, вынимал из него двигатель. Тянь выдыхает. Качает головой, вспоминает тепло и холод, черный и рыжий, бледный и загорелый. И, наверное, верит, что действительно хочет, чтобы Рыжий улетел и оставил все это дерьмо позади. Наверное, так будет лучше. Наверное, так будет лучше для них обоих.